Студентка-практикантка

Шаги по пустому коридору, утонувшему в строгой довлеющей тишине. Они звучали отчетливо — неспешные, расслабленные, пружинистые. Звонок на урок прозвенел уже несколько минут назад. Валера не торопился. Плевать, что опаздывал. Он этого и хотел. Жаждал всем своим существом, намеренно затягивая время. В сердце томилась злость — разъедающая и не находящая выхода наружу. Хотелось орать во весь рот, рвать и метать, чтобы горло саднило от крика. Он не понимал сознательно причину этого раздирающего чувства, но догадывался. Дверь. Ненавистного кабинета. За ней — ненавистная Она. Снова. Большая крокодила. Нет. Татьяна. Татьяна Михайловна. Таня. Танюша… «Тьфу», — с пренебрежением сплюнул на пол парень и замер перед входом в кабинет. Татьяна. Милая. Красивая… Только от этой красоты сердце рвалось и кровоточило, а к горлу подступал ком. Замер перед дверью, уставился на нее невидящим взором, не решаясь распахнуть. Не хотелось заходить. Сбежать бы. А лучше — стереть к чертям память и обо всем забыть. Навсегда. Но в тоже время страшно хотелось поскорее за порог и в плен ее холодных льдистых глаз и доброй милой улыбки… Рука на дверной ручке, рывком на себя, шаг вперед и быстро к парте. Не смотреть, не думать, не слышать. Шаг, шаг, шаг… Зеленая миля к новой пытке этого дня показалась парню вечностью. Коробка кефира на стол, сам на стул, вдох, выдох и… — Киселев Валера, — строгий голос врезался в уши как нож. Всеми силами парень подавил напряжение в теле и с глубоким выдохом, уверенно, насколько мог, поднял глаза на педагога. — Да? — нарочито невозмутимо — будто удивился, мол, что случилось? — Киселев Валера, — снова строго произнесла Татьяна, будто зачитывая приговор в зале суда, — Вы опоздали на урок на десять минут. Я отметила прогул. По классу волной наперебой пробежал шепот учеников вперемешку со сдавленным смешками. Парень буквально кожей чувствовал, как два десятка пар глаз в томительном ожидании дальнейшего развития событий уставились на него. — Я понял. Что-то еще? — театрально зевнув в ладонь, скучающим тоном произнес Валера. — Уберите еду со стола. Вы нарушаете дисциплину. Парень нагло усмехнулся, растянув губы в сальной улыбке, и мазнул взглядом по груди Татьяны. А после спокойно, не торопясь, поднес к губам коробку кефира и медленно, не сводя глаз с девушки, сделал несколько глотков, допивая до дна. Опустил коробку на стол, вытер рот, промолчал. — Уберите. Еду. Со стола, — делая паузы между словами, отчеканила Татьяна. Валера заметил блеснувший в ее глазах гнев — всего лишь на мгновение. И он тут же растаял, сменившись… Теплотой? Это тепло бальзамом влилась в сердце, не успел он и глазом моргнуть, и вся уверенность в нем дрогнула. «Почему? Почему она не выгоняет меня, не злится? Бесит!» Новая волна злости вновь затопила разум. Перемешалась с пугающим ощущением, будто этот ее взгляд, эта ее доброта… подмывала с каждой секундой его фундамент. Молчал. Упорно, выдерживая ее взгляд изо всех сил. — Это запрещено Уставом школы, — строго чеканила Татьяна, но ее взгляд снова беспардонно вливался в его сердце теплым растопленным маслом, лишая моральных сил к сопротивлению. Валера в ответ на это чувство вскипел моментально. — Уставом школы запрещено приходить на занятия в таких легких, почти прозрачных блузках, — выпалил он на одном дыхании. Все внутри перевернулось, рухнуло, вскипело. В висках шумно пульсировала кровь, дыхание сбивалось от злости. Хотелось только одного — вывести ее из себя, спровоцировать, взорвать также, как сам готов был в любую секунду… Татьяна дрогнула. Руки в замок за груди моментально, будто для защиты. Шаг назад — предательский. И снова вперед — опомнилась. Валера видел, как дернулась ее гортань — слюну сглотнула. От этого он успел удовлетворенно усмехнуться. — Мой внешний вид соответствует правилам и нормам, — вновь собравшись, произнесла уверенно, спокойно, как будто отчитывалась перед командиром. И снова в глазах просияло солнышко. Валера сдался. Остатков моральных сил у парня хватило лишь на одно — демонстративно смял в руках пустую коробку, так что капли кефира вылетели фонтанчиком и упали на стол. Вика по правую руку, удивленная, побледневшая от шока, наскоро, нервно принялась вытирать их салфеткой. Не торопясь поднялся из-за парты, как будто намеренно усиливая повисшее в классе напряжение и стараясь тем самым взбесить педагога, попутно вытащил из сумки дневник, подошел к учительскому столу, наклонился слегка и, положив его на край, тихо произнес: — Как раз допил и хотел выбросить. А Вы можете вот здесь, — пальцем ткнул в дневник, — написать все, что вам не нравится в моем поведении. И оценку за него. Таня в ответ не сделала ничего. Только опалила его разочарованным грустным взглядом. Валера поймал его и ощутил жар во всем теле. Тряхнул головой, отошел, выбросил мусор, вернулся за парту. Точно в тумане. Она не злилась. Все еще, черт возьми, не злилась! Почему? Этот вопрос не давал парню покоя весь оставшийся урок. Хамил, вел себя вызывающе, хихикал, шепотом откалывал скабрезные замечания, так чтобы слышали только его подруги — уже не впервые. Но сегодня дошел до края. И даже, кажется, шагнул за него. Но она промолчала. Казалось бы, проиграла, прогнулась, но почему-то это совсем не выглядело так — ни для него, ни, кажется, для кого бы то ни было во всем классе. Все молчали, слушали урок, отвечали у доски и больше не шептались. Сколько достоинства в ее словах и осанке… Парень, вопреки воле, залюбовался ею. И разозлился на самого себя. Столько стараний — и все прахом. Изо всех сил, отчаянно пытался отвлечься от назойливо зудевшего гнева глубоко в груди. До тех пор, пока после спасительного звонка, проходя мимо учительского стола, не услышал ее слова, произнесенные спокойным, тихим голосом, от которого внутри все свело приятной и одновременно раздражающей судорогой: — Задержитесь на минутку. Пожалуйста, — тонкие пальцы едва коснулись его предплечья и тут же тревожно отпрянули. По коже парня прошлась волна мурашек. — Вы что-то хотели, Татьяна Михайловна? — с напряжением произнес ее имя парень и тут же облокотился о парту, рефлекторно скрестив руки на груди, едва закрылась дверь за последним одноклассником. Неуютно. Напряженно. Хотелось сбежать. — Да. Я бы хотела поговорить с Вами о том, что сегодня произошло, — спокойно, мягко произнесла девушка, медленно сделав пару шагов к нему навстречу и встав напротив. — Разве что-то произошло? Урок как урок, не правда ли? — показно невозмутимо пожал плечами парень и усмехнулся. Это далось с трудом. — Пожалуйста, Валера, — вкрадчиво сказала Татьяна с новыми нотками в голосе, — перестаньте паясничать. Я бы хотела поговорить серьезно. И все решить. Парень пожалел, что поднял на нее взгляд — от неожиданности. Она подалась корпусом ему навстречу, не скрещивая на груди руки, в отличие от него, напротив — развернула ладони вперед, тем самым как будто говоря: «Ты можешь мне доверять». Но Валере этот жест показался наигранным. Сам не знал, почему. — Это не относится к педагогическому процессу, — решил поумничать парень, старательно выстраивая этими словами, собственным взглядом и позой стену отчуждения между ними. — Ошибаетесь, — грустно вздохнув, ответила Татьяна тихо, без единого намека на давление в его адрес. — Буквально недавно Вы были совсем другим — так хорошо учились, старались, все было хорошо. Я как педагог была очень и очень рада. Но после что-то случилось и… — Это не Ваше дело, — резко перебил ее Валерка, крепче сомкнув руки на груди и едва сдерживая гнев в сердце. Под слоем этого гнева, глубоко внутри, что-то билось в агонии по мере того, как она мягко, с заботой и участием подбиралась все ближе и ближе… — Если вам что-то не нравится в моем поведение, пожалуйтесь директору — мне плевать. Татьяна на мгновение зажмурилась, будто от боли, и тяжело вздохнула. — Валера, — вкрадчиво, тепло произнесла она снова, отчего-то вдруг перейдя на «ты», и парня будто током дернуло от этого, пробрало щекотливой волной вдоль всего позвоночника — больно и невыносимо приятно одновременно. — Я не собираюсь никому на тебя жаловаться. Всего лишь хочу, чтобы ты хорошо учился, делал успехи. И если что-то этому мешает, хочу выяснить причину. — Но я не хочу! — сорвался на вскрик парень и тут же замолк, закусив губу, опустив взгляд в пол, сделал глубокий вдох, выход, мотнул головой, будто стараясь прийти в себя и собраться с силами, и добавил уже тише, холоднее, сквозь зубы: — Это только мое дело, Вас не касается. — Валера… Снова этот проникающий в самое сердце мягкий теплый голос, бархатный, переполненный до краев заботой и — в глубине души парню отчаянно хотелось верить — искренней. Треснула его защитная крепость, готов был сдаться и броситься в ее объятия, признаться, но… Уязвленная гордость требовала своего, орала во все горло и брала верх над слабостью. Злость, злость, злость топила изнутри голову, все сильнее — от того, что с каждым произнесенным словом она буквально раздевала до гола его душу, не спрашивая разрешения. Это вызывало острое желание защищаться и отталкивать ее от себя. — Я могу помочь. Ты можешь мне доверять. Слова как удар под дых — нестерпимо и прямо в самую душу. Это казалось ему нечестным, запрещенным приемом, сводило с ума от помеси желания открыться ей и защищаться одновременно. Голова кипела, внутри все горело, было душно, дурно, тормоза летели к черту… Все, на что хватило воли — это промолчать, крепко сцепив зубы и сжав до ломоты кулаки сложенных на груди в замок рук. — В последнее время ты такой… Напряженный. Если я что-то сделала не так, ты можешь сказать мне об этом, не таясь. Я пойму, обещаю. Это уже выходило за рамки. Валеру вовсю изнутри била дрожь, он молча мотал головой, как встревоженный конь, но ни слова не мог произнести. Слова застряли тошнотворным комком в глотке, казалось, что начинал задыхаться. Невыносимо. Слишком откровенно. Слишком интимно. Еще немного, и он взорвется от пылающих в сердце чувств. — Валера, я лишь хочу знать причину этой твоей… — она явно аккуратно, не торопясь подбирала слова, сделав долгую паузу и неотрывно, с тревогой глядя на раскрасневшегося и напряженно, шумно дышавшего перед ней ученика, — резкости, дерзости что ли… Быть может, ты обижен на меня за что-то. Или что-нибудь случилось дома. Или… — Вы понятия не имеете, что я чувствую! — Валерка не выдержал, выпалил слова громко, надрывно, чувствуя, как щемит в уголках глаз — досадно, неприятно, стыдно. Держаться, нужно было до последнего держаться, не быть слабаком, не сдаваться. — На эту вашу сраную доброту я не поведусь! И не лезьте мне в душу!

***

Дома он бил подушку с остервенением, выл в нее и ругался матом, выплескивая всю боль наружу. Долго. Отчаянно. Гнев уходил медленно, нехотя, цепляясь острыми когтями за сердце, царапая его нестерпимо. Но все же отступал. И это пугало парня все сильнее и сильнее, потому что это отступление оголяло ту правду о нем, от которой бежал как ошалелый, до простой и откровенной мысли: «Я, кажется, влюбился…»