Уроки клинка

— Правда, что тут утонул патриций в прошлом году? Вопрос вырвался у меня неожиданно — даже для меня самого. Присутствие Люмьера расслабляло. Даже больше — слегка размаривало. А прогулка вдоль озера Эрнана в такой весенний день только усиливала это ощущение. Прохладный ветер трепал волосы и лениво скользил по поверхности воды. В такой день плохие мысли словно не задерживались в голове. Прогулки с Люмьером странным образом действовали на меня. Голова будто отключалась, мысли переставали метаться, и просто идти рядом, иногда даже молча, становилось если не наслаждением, то по крайней мере приятным времяпрепровождением. Я поймал себя на том, что легко могу представить себя с Люмьером почти где угодно: на тихой прогулке по Бадлеровскому музею, в парке, на улицах полиса. С Гедеоном такое представить было невозможно. Тем более — в контексте спокойной прогулки, где напряжение постепенно уходит из плеч, а тишина между людьми становится не неловкой и тяжёлой, а естественной, спокойной и немного тягучей. — Да, — ответил Люмьер после короткой паузы. — Правда. Он посмотрел на воду озера, будто вспоминая что-то. — Я не знал этого патриция. В тот момент я относительно недавно перевёлся из Пажеского корпуса сюда… Откуда ты узнал про тот инцидент? Голос Люмьера звучал уже не бодро и не игриво, как обычно, а спокойно и даже немного сонно. Похоже, весенняя погода разморила и его. Где-то в кронах деревьев беззаботно перекликались птицы. — От Оливера. А тому рассказал Николас. Люмьер кивнул. Мы прошли ещё несколько шагов в тишине, слушая, как под ногами тихо шуршит гравий дорожки. У самой кромки воды остановились. Озеро лежало спокойное, почти неподвижное; лишь редкая рябь расходилась по поверхности, когда ветер скользил по воде. — Жаль, что я не могу располагать такой информацией и делиться секретами академии, как Николас. Я неловко пожал плечами, не зная, что на это ответить. В голосе Люмьера прозвучала едва заметная печаль — настолько тихая, что, возможно, она просто показалась. — Ну… это теперь узнаёт Оливер, а Оливер делится со мной и Леоном, так что ничего страшного… Я произнёс это неуверенно, наблюдая, как солнечный свет дробится на воде и слепит глаза. Где-то неподалёку плеснула рыба, и круги медленно разошлись по зеркальной поверхности озера. — Я сдержал своё обещание? Люмьер задал вопрос небрежно, почти вскользь, но в этой будничности чувствовалось ожидание. Я не сразу сообразил, о чем он — мысли, согретые весенним солнцем, ворочались лениво и неохотно. — Ты про… тренировку? — я приподнял бровь, пытаясь сбросить остатки оцепенения. — Именно. Люмьер изящно развернулся на одной пятке, оказываясь лицом ко мне. Прямая, как струна, спина, руки заложены за поясницу — безупречная выправка пажа, которую не могла испортить даже эта расслабленная прогулка. Он смотрел на меня сверху вниз, и в золотистых бликах, отражавшихся в его глазах, плясали чертики. — Ну… да, — я не решился встретиться с ним взглядом полностью, лишь скользнул по его лицу коротким, осторожным движением глаз. Сдержал ли он обещание? Пожалуй. Тренировка после моего отъезда,в начале каникул прошла удивительно цивильно. Гедеон каким-то чудом удержал себя в руках и не впечатал Скэриэла в лакированный пол фехтовального зала. Хотя Скэриэл, кажется, только об этом и мечтал: его ядовитые реплики так и подначивали на грубость. Я кожей чувствовал, что еще минута — и пришлось бы соскребать кого-то со стены. — Я бы сказал, что это было не так уж трудно, — Люмьер тихо усмехнулся, и этот звук заставил ворсинки на моем затылке приподняться. — Но всё же… удержать Гедеона в узде — задача не для слабонервных. Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел выстроить внутренний фильтр. Бездумно, легко, почти вызывающе: — Тебя похвалить? Фраза повисла в неподвижном воздухе между нами. В ней не было раздражения или издевки; она прозвучала интимно, с какой-то неожиданной долей кокетства, от которого у меня самого внутри всё похолодело. Я почувствовал, как щеки обдало жаром, и этот предательский румянец наверняка был виден даже со спины. В панике я соображал: извиниться? Обратить в шутку? Сделать вид, что так и задумывалось? Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Я отчаянно сверлил взглядом озерную гладь, но боковым зрением продолжал ловить каждое движение Люмьера. — А ты… можешь? — голос Люмьера изменился. Куда-то исчезла привычная бравада, напускная уверенность дала трещину. Он произнес это медленно, будто пробовал каждое слово на вкус, примеряя к новой, внезапно изменившейся реальности между нами. На мгновение воцарилась тишина, в которой был слышен только плеск воды. А затем он, видимо, «переварил» ситуацию. Его лицо снова приобрело то самое невыносимо-нахальное выражение, а в голосе прорезалась тягучая, кошачья интонация. — Ки-лли-ан… — протянул он нараспев, смакуя каждый слог моего имени. Я замер, чувствуя, как язык буквально прирос к нёбу. Краска заливала уже и шею, а озеро Эрнана перед глазами расплывалось в сияющее пятно. — Я всё чаще замечаю в тебе черты того, кем ты должен был быть по праву рождения. И всё меньше — того, кем ты стал, — сказал Люмьер, поджимая губы и, кажется, сдерживая ползущую улыбку, не желая смущать меня ещё сильнее. Но почему-то я был уверен: ему это нравится. Нравится, как я веду себя всё чаще — как в голосе иногда появляются властные нотки, как я держу взгляд и лицо перед такими типами, как Дарсериан или Клив. И после всего, что Люмьер, как я понял, знал обо мне ещё до нашего знакомства — о дружбе со Скэриэлом, о моих отношениях с Гедеоном, с отцом, — я был почти уверен: он знает и о том случае, когда я макнул Клива в лужу на парковке. — Всё меньше Готье Хитклиффа. Всё больше Киллиана Париса Бёрко. Он закончил и замолчал, внимательно глядя на меня — ищуще, почти заискивающе. Я всё же встретился с ним взглядом и повернулся к нему на пятке — не так изящно и играючи, как он, но попытался. Люмьер никак не показал, что заметил это. — Ты всё пытаешься вытащить его наружу, — пробормотал я, глядя в его тёмно-серые глаза. Мы стояли так близко, что я почти мог различить в них крапинки — чуть темнее основного цвета радужки. Когда наши взгляды встретились в упор, я заметил, как его зрачки расширяются. На светлых глазах это было особенно заметно. — И у меня это получается, — довольно заключил он. Он перестал сдерживать улыбку, но продолжал смотреть прямо на меня, чуть наклонив голову из-за разницы в росте. Я не понимал, откуда взялась эта привычка — смотреть так пристально, удерживать со мной зрительный контакт, зависать. Как тогда, на крыше полиса, на веранде… или как сейчас. Было ли это всегда — или я начал замечать это только теперь? Возможно, потому что мы всё чаще оставались наедине. Я решил проверить, как долго он сможет так нагло смотреть в упор, превратив это в своеобразную игру на выдержку и нервы. Но проиграл уже на третьей минуте — не сдержал улыбки и отвернулся. Только не обратно к озеру, а к гравийной дорожке, по которой мы пришли. Предлагать идти назад не было нужды. Я знал: стоит мне двинуться — он последует за мной тенью, а потом нагонит. Я медленно зашагал вперёд, не оборачиваясь. Через пару шагов услышал, как под ногами позади зашуршал гравий — он приближался. Ещё через несколько секунд на моё плечо легла его рука. — Нам стоит заглянуть в Окто. Мы одни из первых, кто так рано вернулся в академию — порции будут больше… и вкуснее. К тому же, уверен, ты ещё не пробовал вишнёвые тарты. Их продают для старшекурсников, но, думаю, ничего страшного, если один из них останется без десерта. Он сделал короткую паузу, чуть сжав пальцы на моём плече. — В конце концов..Все в угоду подрастающего Бёрко — добавил он тихо, с едва заметной улыбкой.