Любовь, как проклятие

Десять лет в поместье Ноттов не прошли — они просочились, как яд сквозь пористый камень. Замок стал огромным, величественным склепом, где каждый шаг отдавался гулким эхом, а воздух всегда казался на несколько градусов холоднее, чем снаружи. Дафна стояла перед зеркалом в своей спальне. В тридцать лет она выглядела на сорок: тонкие морщинки у глаз, которые больше не умели сиять, и бледность, которую не мог скрыть даже самый дорогой магический грим. На её безымянном пальце всё так же сидел сапфир. Он больше не блестел — камень стал матовым, словно впитал в себя всю темноту этой комнаты. «Кровные узы» за десять лет превратились из наказания в медленную казнь. Дафна чувствовала Теодора постоянно. Его присутствие в доме отзывалось в её голове тупой, пульсирующей болью. Когда он был в ярости, её била дрожь. Когда он был холоден — она замерзала. Но хуже всего было его презрение. Оно ощущалось как липкая, гнилая слизь во рту, которую невозможно было выплюнуть. Дверь приоткрылась, и в комнату вбежала маленькая девочка с копной светлых волос и пронзительными серыми глазами. — Мама! Лира нарисовала дракона! Посмотри! — девочка протянула листок пергамента. Дафна вздрогнула. Каждый раз, когда она произносила имя дочери, её горло сдавливал невидимый спазм. Теодор настоял на этом имени. Это была его самая изощренная пытка — заставить Дафну каждое утро звать ту, кого она убила. — Очень красиво, милая, — прошептала Дафна, погладив дочь по волосам. — Лира, иди к брату, — раздался холодный, низкий голос от двери. Теодор стоял в проеме, высокий, безупречный, пугающе красивый. За десять лет он ничуть не изменился, только взгляд стал еще более непроницаемым. За его спиной стоял Кастор — их старший сын, девятилетний мальчик, который был точной копией отца, включая ту же ледяную вежливость и отсутствие детской спонтанности. Девочка послушно убежала. Кастор бросил на мать короткий, почти изучающий взгляд и последовал за сестрой. Теодор закрыл дверь. Дафна почувствовала, как «узы» натянулись. В её сознании вспыхнул образ: грязная вода, в которой плавает что-то мертвое. Это было то, что Теодор чувствовал, глядя на неё сейчас. — Ты снова плакала, — констатировал он, подходя к ней. Он не коснулся её — он не прикасался к ней по своей воле уже пять лет. — Твои глаза красные. Это портит имидж идеальной леди Нотт. Сегодня ужин с министром, Дафна. Соберись. — Тео… — она подняла на него глаза, полные отчаяния. — Прошло десять лет. Кастор и Лира уже большие. Неужели этого недостаточно? Я родила тебе наследников, я храню все твои тайны, я живу в этом аду… Разве я не искупила свою вину? Теодор вдруг рассмеялся. Этот смех не коснулся его глаз. — Искупила? Ты думаешь, жизнь человека можно оплатить десятью годами скуки в поместье? Каждая секунда, когда я смотрю на нашу дочь и произношу её имя, напоминает мне о том, какая ты тварь, Дафна. Он наклонился к ней, и она почувствовала через ментальную связь резкую, острую как бритва вспышку его ненависти. Ей захотелось согнуться пополам от этой боли. — Ты дала ей это имя, чтобы мучить меня, — выдохнула она. — Нет, — отрезал он. — Я дал ей это имя, чтобы ты никогда не забывала. Лира — единственное светлое, что есть в этом доме, и ирония в том, что она — плоть от твоей плоти. Ты смотришь на неё и видишь то, что ты уничтожила. Это ли не идеальное правосудие? Он развернулся, чтобы уйти, но остановился у двери. — И не смей подходить к Кастору с этими своими нежностями. Я не позволю тебе заразить его своей слабостью и лживостью. Он — Нотт. Он должен знать, что женщины вроде тебя — это лишь инструмент для продолжения рода и поддержания статуса. Дверь захлопнулась. Дафна упала на колени, хватаясь за голову. Кровные узы транслировали ей его уходящее удовлетворение. Он был доволен тем, что причинил ей боль. Вечером, во время ужина с министром, Дафна сидела во главе стола, блистая бриллиантами. Она улыбалась, поддерживала беседу о новых законах и выглядела как самая счастливая женщина в Британии. Но под столом её рука судорожно сжимала подол платья. Астория, которая тоже была приглашена, сидела напротив. Она видела, как Дафна бледнеет каждый раз, когда Теодор просто смотрит в её сторону. Астория больше не была той испуганной девочкой. Она стала главой рода Гринграсс после смерти родителей и за десять лет научилась скрывать свои мысли. В какой-то момент, когда Теодор отвлекся на разговор с министром, Астория поймала взгляд сестры. Она едва заметно кивнула на свою сумочку. Позже, в дамской комнате, Астория передала Дафне крошечный флакон с угольно-черной жидкостью. — Что это? — прошептала Дафна. — Антидот к «Кровным узам», — быстро ответила Астория. — Я искала его десять лет. Лира… она оставила зацепку в своем последнем письме. Это зелье разорвет связь. Ты перестанешь чувствовать его ненависть. Ты станешь свободной в своих мыслях. Дафна дрожащими руками спрятала флакон. — А он? Он почувствует разрыв? — Да. Это будет больно. Очень больно для него. Но это твой единственный шанс, Дафна. Если ты не выпьешь это, через год ты просто сойдешь с ума. Твой разум истощен. Дафна посмотрела в зеркало. Сзади, в дверях, отразился Теодор. Он вошел в женскую половину, не заботясь о приличиях. — Дафна, мы уходим, — сказал он. Его голос в её голове прозвучал как удар хлыста. — Астория, надеюсь, ты не учишь мою жену очередным глупостям. Дафна сжала флакон в кулаке так сильно, что стекло едва не треснуло. Через узы она почувствовала его подозрение — острое, как игла, вонзившееся в её мозг. — Идем, Тео, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Той ночью, когда Теодор уснул в своей комнате на другом конце крыла, Дафна сидела на полу своей спальни, глядя на черный флакон. Разрыв уз означал открытую войну. Он больше не сможет контролировать её чувства, но он сможет запереть её в подземельях. Или… Она посмотрела на портрет Кастора и Лиры на стене. Если она разорвет связь, она сможет защитить их. Или она станет для них такой же чужой, как и Теодор?