Любовь, как проклятие

Она выпила зелье в ту самую секунду, когда Теодор перешагнул порог поместья после очередного собрания в Министерстве. Глоток был резким, обжигающим горло холодом, словно она проглотила жидкий азот. Внутри что-то лопнуло. Это не было болезненно — это было оглушительно. Десять лет непрерывного ментального шума, десять лет чужой ненависти, пульсирующей в её висках, десять лет вкуса пепла на языке, когда он злился… всё это исчезло за один удар сердца. Наступила тишина. Чистая, первозданная, пугающая тишина её собственного разума. В коридоре послышался звон бьющегося стекла. Теодор выронил стакан с виски. Через мгновение дверь её комнаты едва не слетела с петель. Он ворвался внутрь, тяжело дыша, его лицо было мертвенно-бледным, а глаза дикими. Он схватился за грудь, там, где под кожей обычно пульсировала их связь. — Что… что ты сделала? — прохрипел он. — Где ты? Почему я тебя не слышу?! Она стояла у окна, чувствуя себя так, словно с её плеч сняли гору. Она посмотрела на него — впервые за десять лет без фильтра его собственного презрения. — Я ушла, Теодор. Из твоей головы. Навсегда. Его лицо исказилось. Это была не просто злость — это был первобытный ужас хищника, который внезапно ослеп. Он рванулся к ней, сжимая её плечи так, что кости хрустнули. — Верни это! Верни немедленно! Это был мой контроль! Моё право! Ты не имеешь права на тишину! — Теперь у тебя в голове только ты сам, — спокойно ответила она, хотя боль в плечах была невыносимой. — Наслаждайся собственной компанией. Тебе ведь всегда казалось, что я — обуза. Теперь меня там нет. Теодор закричал — это был животный звук ярости и бессилия. Он отшвырнул её к стене и выхватил палочку. — Коллопортус! — двери и окна поместья захлопнулись с грохотом тюремных затворов. — Ты думала, что станешь свободной? Нет. Ты просто лишила себя единственного способа предугадывать мою ярость. С этого дня жизнь в поместье Ноттов превратилась в изощренный психологический эксперимент. Теодор не просто стал жестоким — он стал одержимым. Лишившись ментального доступа к её чувствам, он начал требовать от неё тотального физического подчинения. Он перенес её вещи в свою спальню, запретив ей иметь хоть какой-то уголок, где он не мог бы её видеть. Он уволил всех домовиков, которые смели смотреть ей в глаза. Но самое страшное началось с детьми. — Лира, Кастор, подойдите к матери, — приказал он за завтраком. Дети, напуганные переменами в отце, послушно подошли. Дафна потянулась, чтобы обнять сына, но Теодор резким движением палочки воздвиг между ними невидимый барьер. — Смотри на них, — прошептал он ей на ухо, обжигая кожу дыханием. — Ты можешь видеть их, слышать их, но ты не коснешься их, пока не попросишь меня восстановить Узы. Пока не взмолишься о том, чтобы я снова впустил тебя в свою голову. — Ты безумец, — прошептала она, глядя на плачущую Лиру за прозрачной стеной. — Я — Лорд Нотт, лишенный своей собственности, — отрезал он. — А ты — лишь тело, которое я заставлю отзываться на каждый мой приказ. Если я не могу чувствовать твою боль через магию, я буду видеть её на твоей коже. Он стал изысканно жестоким. Он заставлял её часами сидеть неподвижно, пока он читал, просто чтобы убедиться, что она никуда не исчезла. Он контролировал каждый её шаг, каждый съеденный кусок. Он лишил её книг, перьев, возможности выходить в сад. Но хуже всего было его молчание. Раньше она знала, о чем он думает. Теперь он часами сидел напротив неё, сверля её тяжелым взглядом, и она не знала, что он планирует — ударить её, поцеловать или лишить еды на следующий день. — Тебе страшно, правда? — спросил он однажды ночью, удерживая её лицо в ладонях. — Ты не знаешь, что я сделаю в следующую секунду. Ты в вакууме, Дафна. И этот вакуум убьёт тебя быстрее, чем моя ненависть. — Ты сам в нем заперт, Теодор, — ответила она, глядя ему прямо в зрачки. — Ты так боялся быть похожим на своего отца, но ты стал хуже. Он просто убивал. А ты превращаешь жизнь в медленное гниение. Теодор ударил её — коротко, наотмашь. Раньше он почувствовал бы её боль как свою, и это его останавливало. Теперь он не почувствовал ничего. На его лице промелькнуло странное, пугающее выражение удовольствия. — Знаешь… а мне это начинает нравиться, — прошептал он, глядя на кровь на её губе. — Никакой отдачи. Никакого эха. Чистая, односторонняя власть. Он наклонился и слизнул каплю крови с её подбородка. — Завтра Астория приедет с проверкой. Ты выйдешь к ней, наденешь свое лучшее платье и скажешь, что ты счастлива. Если я замечу хоть тень сомнения в её глазах… Лира отправится в школу-интернат в Дурмстранг. Сразу после ужина. Дафна замерла. Он знал её слабое место. Без ментальной связи он бил по самому больному — по детям. Она поняла, что совершила ошибку. Разорвав Узы, она лишила его тормозов. Теперь он был зверем, который не чувствовал боли своей жертвы. И этот зверь собирался играть с ней до тех пор, пока от её души не останется ничего, кроме пепла.