Что с тобой не так, Грейнджер

Утро в «Норе» наступило тихо. Слишком тихо для дома, где обычно уже с рассветом гремела посуда, хлопали двери, кто-то спорил, а кто-то смеялся до слёз. Сегодня дом будто задержал дыхание, прислушиваясь к чему-то, чего нельзя было услышать, но можно было почувствовать — к тонкой нити жизни, натянутой где-то наверху. Сквозь занавески в маленькой комнате на втором этаже пробивался бледный утренний свет. Он падал на кровать и на неподвижную фигуру, утонувшую в подушках и одеялах. Гермиона выглядела так, словно сама жизнь едва удерживалась в её теле. Кожа казалась почти прозрачной — нездорово-белой, как старый пергамент. На шее и виске темнели следы проклятий — тонкие, неровные линии, похожие на ожоги, которые не заживут никогда. Повязки скрывали большую часть ран, но даже сквозь них угадывалась чудовищная тяжесть повреждений. Особенно рук. Правая была плотно забинтована от запястья до кончиков пальцев — там, где пальцы ещё оставались. Левая — почти полностью. Сквозь бинты проступали тёмные пятна высохшей крови, въевшейся в ткань. Грудь поднималась едва заметно. Медленно. Иногда казалось, что дыхание остановилось — и тогда тишина становилась невыносимой. А потом оно возвращалось — слабое, неровное, но возвращалось. Рядом с кроватью выстроились флаконы с зельями — одни уже пустые, другие ждали своего часа. Таз с водой, почерневшей от использованных бинтов, стоял в углу. Свежие, аккуратно сложенные повязки лежали на стуле. Запах лечебных настоев наполнял комнату — полынь, кровь дракона, что-то терпкое и горькое. Но даже он не мог скрыть другого запаха: тяжёлого, металлического, почти неуловимого — запаха магии после тёмных проклятий. Он въелся в стены, в одеяла, в сам воздух. Ночь прошла беспокойно. Колдомедики ушли лишь под утро, оставив подробные инструкции и зелья, которые требовалось давать каждые несколько часов. Они говорили тихо, почти шёпотом, но их слова всё равно прозвучали слишком ясно. Расщепление при трансгрессии. Несколько тёмных проклятий, включая Круциатус. Магическое истощение третьей степени. Критическая потеря крови. Повреждения, несовместимые с жизнью — если бы не магия. Один из них — старый колдомедик с седыми бровями и руками, пахнущими травами, — произнёс особенно тихо, когда думал, что его никто не слышит: — Она не должна была пережить перемещение в таком состоянии. Не должна была. Но он ошибался. Она пережила. Сейчас комната снова погрузилась в тишину. Только старые часы на стене отсчитывали секунды с монотонным упрямством. Тик. Тик. Тик. За дверью слышались приглушённые шаги — кто-то осторожно двигался по лестнице, стараясь не шуметь. Никто не хотел разбудить её. Хотя все понимали: она всё равно не услышит. Пока нет. Дверь тихо скрипнула. Рон вошёл в комнату осторожно, будто боялся потревожить сам воздух. Он остановился у порога — всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы всё повторилось. Каждый раз это происходило одинаково. Сначала он видел кровать. Потом — белые пятна бинтов. И только потом его мозг соединял эти пятна с человеком, который под ними лежал. С Гермионой. Она лежала неподвижно, почти утонув в подушках и одеяле. Рон медленно подошёл ближе. Стул возле кровати стоял там же, где он оставил его ночью. Он опустился на него тяжело, словно за последние сутки вдруг постарел на десяток лет. Несколько секунд он просто смотрел на неё. На бледное лицо. Непривычно спокойное — без вечного напряжения, которое появлялось, когда она читала, спорила или пыталась доказать, что они снова что-то делают неправильно. Без этого она казалась чужой. Не своей. Рон сглотнул. И снова увидел перед глазами ту ночь. Сад. Холодную траву под босыми ногами. И тишину, которую вдруг разорвал звук. Глухой удар. Будто что-то тяжёлое упало с неба прямо на землю. Он сначала даже не осознал, что произошло. Просто вышел во двор — проверить, не померещилось ли. И увидел её. Она лежала на траве у самой границы сада — там, где кончалась магия защитных чар и начинались дикие луга, поросшие высокими стеблями чертополоха и дикой моркови. Тело было вывернуто под невозможным углом — такого не могло быть у живого человека. Рубашка порвана в клочья. Волосы растрёпаны и липкие — он потом понял, от чего. Рон застыл. Он не сразу понял, что это она. Слишком темно. Слишком страшно. А потом луна выглянула из-за облаков, и он увидел лицо. — Гермиона?.. Она была в сознании. Едва-едва, на самой грани. Её глаза открылись всего на мгновение — мутные, невидящие. И Рон никогда не забудет, что увидел в этот момент. Не просто боль. Не просто страдание. Что-то чистое, первобытное, чего не должно быть в глазах восемнадцатилетней девушки. Её рука всё ещё сжимала палочку. Но пальцы... Рон резко отвёл взгляд от бинтов на кровати. Он уже видел это. Слишком хорошо видел. И теперь не мог забыть, как бы ни старался. В ту ночь он закричал так громко, что, кажется, разбудил все ближайшие деревни: — Мерлин... Гарри! БЫСТРО! Дверь Норы распахнулась почти сразу — свет из дома упал на траву, высветив эту страшную картину. Рон снова посмотрел на неё. Она попыталась улыбнуться. Криво. Почти незаметно. Одними уголками губ. — Я... успела... И после этого её глаза закрылись. Рон до сих пор не был уверен, дышала ли она в тот момент. Он осторожно взял её за руку — ту, что была целее. Она оказалась холодной. Очень холодной, несмотря на одеяла и грелки. — Ты же всегда говорила, что трансгрессия безопасна, если правильно рассчитать расстояние, — тихо пробормотал он. Голос звучал хрипло, словно он давно не разговаривал — или разговаривал слишком много, но не здесь. Он провёл большим пальцем по её ладони, стараясь не задеть бинты на запястье. — Просто... проснись, ладно? Мы же без тебя не справимся. Ты же знаешь. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды. Рон сидел неподвижно. Он не заметил, сколько прошло времени — минута, десять, может быть, час. Он всё ещё держал её руку и не собирался отпускать. Дверь снова тихо скрипнула. Рон поднял голову. В проёме стоял Гарри. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — тёмные круги под глазами, взлохмаченные волосы, осунувшееся лицо. Гарри сделал несколько шагов и остановился у кровати. Его взгляд сразу нашёл Гермиону — обшарил повязки, следы проклятий, её руки. Задержался на бинтах слишком долго. Он медленно выдохнул: — Как она? — Так же, — ответил Рон хрипло. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Часы на стене продолжали своё монотонное тик... тик... тик. Наконец Рон тихо сказал: — Она появилась прямо в саду. Я даже не услышал хлопка — только удар. Гарри кивнул: — Я слышал. — Нет... — Рон покачал головой. — Ты не видел. Он сглотнул — кадык дёрнулся. — Она была... Мерлин, Гарри... я даже не уверен, что она дышала. Когда я подбежал — не дышала. А потом — вдох. Один. И всё. Гарри ничего не ответил. Он смотрел на бинты на её руках. Слишком долго. Рон тихо добавил: — Она сказала одну вещь. Гарри поднял взгляд: — Что? — Перед тем как отключиться. — Рон посмотрел на Гермиону. — «Я успела». Гарри медленно опустился на край кровати. Некоторое время он молчал, переваривая услышанное. Потом тихо сказал: — Да. Рон нахмурился: — Что — «да»? — Я оставил ей адрес. Рон удивлённо посмотрел на него: — Когда? — После лазарета. — Гарри провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Я написал письмо. На всякий случай. Если она всё-таки решит приехать. Он посмотрел на Гермиону: — Значит... она вспомнила. Рон кивнул: — Похоже на то. Но Гарри уже почти не слушал. Он смотрел на её руку. На бинты. И в голове снова вспыхнуло другое воспоминание — такое же яркое, такое же болезненное. Подземные залы Отдела Тайн. Крики, отдающиеся эхом от каменных стен. Разбитые стеклянные шары Пророчеств, хрустящие под ногами. И момент, когда всё пошло не так. Они разминулись. Всего на несколько минут. Гермиона оказалась одна. И её нашла Беллатриса Лестрейндж. Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он до сих пор помнил тот звук. Крик. Настоящий, не похожий ни на что другое — его невозможно было спутать ни с чем. Когда они нашли её, она уже едва держалась на ногах. Белая как мел, вся мокрая от пота, с дикими глазами. А на её руке... Гарри резко отвёл взгляд. — Гарри? — тихо сказал Рон. Но воспоминания уже захлестнули его, понесли дальше, быстрее. Люциус Малфой с палочкой наготове. Пророчество в руках. Момент, когда Гарри отдал его — потому что у него не было выбора. Потому что надо было спасать. Потом появились члены Ордена. Началась настоящая бойня — вспышки заклинаний, крики, запах озона и крови. И потом... Арка. Занавес, шевелящийся, как живой. Заклинание — зеленое, страшное. И падение Сириуса. Гарри резко закрыл глаза, но это не помогло — он снова услышал собственный крик, сорванный, нечеловеческий. Снова увидел, как Беллатриса смеётся — запрокинув голову, торжествующе. И как он бежит за ней, не видя ничего вокруг, кроме её чёрного силуэта. А потом... Холод. Пронзительный, ледяной холод. И голос за спиной — тихий, шипящий, знакомый до тошноты. Гарри Поттер... Волдеморт. Гарри открыл глаза. Он посмотрел на Гермиону. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на искусанные в кровь губы. — Она уже один раз пострадала из-за меня, — тихо сказал он. Рон нахмурился: — Гарри... — Беллатриса пытала её, — продолжил Гарри глухо, не давая себя перебить. — В Отделе Тайн. Я слышал, как она кричала. А потом она всё равно побежала за мной, когда я погнался за этой... за этой... Он кивнул на её руки: — И когда ОН бросил проклятие... она встала между нами. Закрыла меня собой. Рон молчал. Гарри тихо добавил: — А теперь это. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — тяжёлой, давящей. Рон медленно покачал головой: — Ты правда думаешь, что она бы стояла в стороне? Гарри коротко усмехнулся — безрадостно, почти зло: — Нет. Он посмотрел на Гермиону: — В этом и проблема. Она никогда не стоит в стороне. Некоторое время в комнате было тихо. Рон всё ещё держал руку Гермионы. Гарри смотрел на бинты. Его пальцы медленно сжались в кулак. — Я убью его, — сказал он тихо. Рон поднял голову. Гарри не смотрел на него — он смотрел на Гермиону. — Гарри... — Я серьёзно. Голос был спокойным. Почти холодным. Так говорят о чём-то решённом, окончательном, не подлежащем обсуждению. — Он уже забрал Сириуса. Имя прозвучало тяжело, как удар. Комната словно сжалась, стала меньше. Гарри продолжил, почти не меняя интонации: — Теперь её родителей. Он кивнул на Гермиону: — И это. Рон медленно выдохнул. Он был зол — по-настоящему зол, той редкой злостью, которая кипит где-то глубоко внутри и не находит выхода. Но он видел лицо Гарри. И это было хуже любой злости. — Мы доберёмся до него, — сказал Рон глухо. — Все вместе. Когда она очнётся... — Нет. Гарри покачал головой. Провёл рукой по волосам — жест, который Рон видел тысячу раз, но сейчас в нём было что-то другое. — Не «когда-нибудь». Не «потом». Он поднял взгляд на Рона: — Нужно действовать сейчас. — Гарри, мы даже не знаем, где он... — Он переступил черту. Рон усмехнулся без радости: — Честно говоря... я думаю, он её переступил уже давно. Ещё когда убил моих дядю и дедушку. Гарри не ответил. Он снова посмотрел на Гермиону. И вдруг нахмурился. Рон заметил это: — Что? Гарри некоторое время молчал, будто пытался сформулировать мысль, которая никак не складывалась в слова. — Это странно. — Что странно? Гарри посмотрел на него — в зелёных глазах застыло что-то... Рон не мог подобрать определения. Тревога? Недоумение? — Раньше... я чувствовал его. Рон нахмурился: — В смысле — чувствовал? Гарри помедлил: — Когда он был рядом. Когда злился. Когда... — он коснулся виска, — когда думал обо мне. Рон напрягся: — Часто? Гарри кивнул: — Иногда. Не всегда. Но иногда — будто что-то внутри открывалось. Злость. Холод. Иногда — обрывки мыслей. — И ты молчал? — А что бы это изменило? Рон хотел возразить, но понял, что не знает, что сказать. — А сейчас? — спросил он вместо этого. Гарри покачал головой: — Ничего. — Совсем ничего? — Совсем. — Гарри нахмурился сильнее. — Как будто... это просто исчезло. Перестало существовать. Рон некоторое время молчал, вглядываясь в лицо друга. — Может, это хорошо? Гарри медленно покачал головой: — Не знаю. Он снова посмотрел на Гермиону: — Просто... всё изменилось. Я не понимаю, как, но изменилось. Тишина снова повисла в комнате. И вдруг дверь тихо открылась. На пороге стояла Молли Уизли. Она посмотрела на них строго, но в глазах читалась усталость — та глубокая, материнская усталость, когда дети болеют, а ты ничего не можешь сделать. — Мальчики. Оба сразу повернулись. — Ей нужно отдыхать. Она мягко поправила одеяло Гермионы — машинально, как делала это тысячи раз со своими детьми. — И вам тоже. Рон неохотно отпустил руку Гермионы — медленно, будто боялся, что без его тепла она исчезнет. Молли вздохнула: — Спускайтесь вниз. Она помолчала секунду: — Дамблдор уже здесь. Гарри и Рон одновременно поднялись. — Дамблдор? — переспросил Рон. — Да. — Молли кивнула. — И не только он. Гарри уже направился к двери: — Они ждут вас. Мальчики вышли в коридор почти одновременно — и почти сразу сорвались вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На повороте они едва не столкнулись с Джинни, которая поднималась наверх с подносом в руках. — Гарри! — окликнула она. Но он уже не остановился. Рон тоже. Они буквально пролетели мимо неё, даже не извинившись. *** В кухне уже собрались люди. Все повернулись, когда Гарри и Рон влетели в комнату. На секунду повисла тишина — та особая тишина, когда важный разговор прерывают, но никто не сердится. У стола стоял Дамблдор, опираясь на свою неизменную трость. Даже в простой мантии, без обычных сверкающих звёзд, он выглядел внушительно — его одно простое присутствие наполняло комнату чем-то... весомым. Рядом с ним — Люпин, бледный и осунувшийся, Тонкс с растрёпанными волосами и Кингсли Бруствер, высокий и невозмутимый, как скала. У стены, тихо переговариваясь, стояли Фред и Джордж — впервые за долгое время без тени улыбки на лицах. — Гарри, — мягко сказал Дамблдор. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалась та особая сила, которая заставляла людей прислушиваться. — Рон. Рон остановился у стола, переводя дыхание. — Как она? — тихо спросил Люпин. Рон провёл рукой по лицу — жест, который он перенял у Гарри, сам того не замечая: — Без изменений. Тонкс тихо выругалась себе под нос — одно слово, короткое и ёмкое. — Колдомедики говорят, что она держится, — добавил Гарри. — Но... Он не договорил. Все и так понимали, что стоит за этим «но». Кингсли обменялся коротким взглядом с Дамблдором — взглядом, который говорил больше, чем любые слова. — Министерство уже знает, — сказал он. Рон резко поднял голову: — Откуда? Мы никому не сообщали... Кингсли усмехнулся без радости: — Оттуда же, откуда всегда. Он бросил на стол газету — та шлёпнулась на деревянную поверхность с тяжёлым звуком. — «Ежедневный пророк», — мрачно сказал Фред. Джордж хмыкнул: — И угадайте, кто автор. Гарри уже взял газету. Имя стояло под заголовком крупными буквами, почти такими же большими, как сам заголовок: Рита Скитер. Гарри быстро пробежал глазами по статье. С каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее, на скулах заходили желваки. — Она серьёзно?.. — тихо сказал он. Рон наклонился ближе. Заголовок занимал почти половину страницы: «Нападение на маглорожденную ученицу: насколько безопасен Хогвартс?» — Она пишет, что Гермиона едва не погибла после нападения Пожирателей, — глухо сказал Гарри. — И что школа не смогла защитить её, — добавила Тонкс, заглядывая через плечо. — Она также задаёт вопрос, — продолжил Кингсли, — почему ученица оказалась в смертельной опасности вскоре после событий в Отделе Тайн. И намёками — очень прозрачными — связывает это с... некоторыми заявлениями. Гарри сжал газету так, что она смялась: — Она делает из этого сенсацию. Из её родителей — сенсацию. — Для Скитер всё сенсация, — тихо сказал Люпин. — Особенно если это можно продать. — Министерство в панике, — продолжил Кингсли. — Фадж мечется, как загнанный в угол норфолкский дурак. — Не только Министерство, — спокойно добавил Дамблдор. Голос его прозвучал негромко, но все сразу замолчали и повернулись к нему. — Совет попечителей Хогвартса тоже обеспокоен. Рон нахмурился: — При чём здесь попечители? Люпин вздохнул: — Потому что Скитер подняла вопрос безопасности школы. Очень громко. Очень публично. — И теперь все требуют объяснений, — сказал Кингсли. — Министерство буквально разделилось. Гарри поднял взгляд: — Что ты имеешь в виду? Кингсли опёрся ладонями о стол — широкими, тёмными ладонями человека, который умел не только говорить, но и делать. — Половина считает, что это прямое доказательство возвращения Того-кого-нельзя-называть. Что Пожиратели действуют открыто. В комнате стало ещё тише. — А другая половина? — спросил Рон. — Говорит, что это дело рук Пожирателей, сбежавших из Азкабана. Что никакого возвращения нет, просто отдельные инциденты. Фред тихо фыркнул: — То есть они продолжают делать вид, что ничего не происходит, пока у них под носом убивают людей. — Именно, — сказал Кингсли. — С точностью до последнего слова. Гарри смотрел на газету. На строчку, где было напечатано имя Гермионы — обычными буквами, без всякого уважения, просто ещё один заголовок. Он медленно произнёс: — Они пишут о ней так, будто это просто история для газеты. Очередная сенсация на завтрак. Люпин тихо ответил: — Для Скитер это и есть история. Она не видит людей — она видит материал. Гарри резко бросил газету на стол — она упала, раскрывшись на той самой статье. — Её родители мертвы. В комнате снова стало тихо. Дамблдор внимательно смотрел на Гарри поверх своих очков-половинок — взгляд его был спокоен, но в глубине голубых глаз таилось что-то... оценивающее. Гарри поднял взгляд: — И если Министерство думает, что это просто несколько сбежавших Пожирателей... Он сжал кулаки: — Они идиоты. Простите, профессор, но другого слова нет. Дамблдор едва заметно кивнул — не в знак согласия, а в знак того, что услышал. Фред и Джордж переглянулись. Между близнецами произошёл один из тех безмолвных разговоров, которые понимали только они. Джордж медленно сказал: — Есть один вопрос. Все посмотрели на него. Он нахмурился — серьёзно, без тени обычной усмешки: — Если Сами-знаете-кто ищет Гарри... если он хочет добраться до него... Он кивнул наверх, туда, где лежала Гермиона: — Почему они напали именно на неё? Почему не на кого-то из нас? Не на того же Хагрида? Она, конечно, подруга Гарри, но... Никто не ответил. Тишина в комнате стала тяжёлой — почти осязаемой, как груз, который лег на плечи каждому. И в этой тишине Дамблдор медленно сказал: — Это именно тот вопрос, который сейчас задаю себе и я. Голос его прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та особая интонация, которая заставляла людей вслушиваться в каждое слово. Гарри медленно поднял голову. — Потому что она связана со мной. Теснее, чем кто-либо. Никто не ответил. Но никто и не стал отрицать. Кингсли тихо сказал: — Это одна из версий, которые мы рассматриваем. Но не единственная. Рон резко повернулся к нему: — «Одна из»? Кингсли спокойно выдержал его взгляд. Бруствер вообще умел выдерживать взгляды — профессиональное качество аврора. — Мы должны рассматривать все варианты. Исключать ничего нельзя. — Какие ещё варианты? — резко спросил Рон. — Какие, Мерлин побери? Люпин вмешался мягче — как всегда, пытаясь сгладить углы: — Возможно, это было предупреждение. Гарри сжал кулаки: — Предупреждение? Кому? Мне? — Тебе. И всем нам. — Люпин говорил спокойно, но в глазах его читалась боль. — Темный лорд знает, что люди вокруг тебя для тебя важны. Он всегда это знал. Гарри не отвёл взгляда: — Значит, он решил начать с них. С самых близких. В комнате снова стало тихо. Фред тихо пробормотал: — Если это было предупреждение... оно получилось довольно ясным. Джордж мрачно кивнул: — Слишком ясным. В его стиле. Тонкс, до этого молчавшая, скрестила руки на груди: — Но есть ещё одна проблема. Все посмотрели на неё. — Нападение было слишком... аккуратным. Для Темного лорда.  Рон нахмурился: — Аккуратным? Ты видела, что они сделали с ней? — Я видела. — Тонкс не отвела взгляда. — Но они не убили её. Они могли — но не стали. Они убили родителей и оставили её. Почему? — И они пытались скрыть следы, — добавила Тонкс. — Тёмные проклятия, да, но без той жестокости, которую мы видели раньше. Убийство маглов — да, но без лишнего шума. Почти смертельное нападение на ученицу Хогвартса — но она выжила. Она покачала головой: — Это гарантированно подняло бы шум. И подняло. Именно такой шум, который сейчас нужен Министерству, чтобы делать вид, что всё под контролем. Кингсли кивнул: — Именно. Если Темный лорд действительно хотел остаться в тени... это был странный способ. Скорее способ привлечь внимание. Гарри медленно сказал: — Может, он и не пытался оставаться в тени. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные. Рон нахмурился: — Что ты имеешь в виду? Гарри смотрел на стол, на смятую газету с кричащим заголовком: — Он хочет, чтобы мы знали. Люпин внимательно посмотрел на него: — Что именно? Гарри поднял взгляд — зелёные глаза горели ровным, холодным огнём: — Что он может добраться до любого из нас. В любой момент. Где угодно. Тишина стала тяжёлой, почти невыносимой. Фред тихо выдохнул: — Весёлая мысль. Джордж добавил: — Очень вдохновляющая. Прямо захотелось выйти и прогуляться. Никто не улыбнулся. Кингсли медленно сказал: — В любом случае Министерство сейчас сосредоточено на другом. Рон резко спросил: — На чём? Кингсли ответил спокойно, но в голосе слышалась горечь: — На том, чтобы доказать, что это не возвращение Темного лорда. Что это просто несчастный случай. Отдельные Пожиратели. Всё что угодно, только не правда. Тонкс фыркнула: — Конечно. Фадж скорее поверит, что луна сделана из зелёного сыра, чем признает, что ошибался. — Фадж в ярости из-за статьи Скитер, — продолжил Кингсли. — Совет попечителей требует объяснений. Родители учеников начинают задавать вопросы — и очень громко. Люпин тихо сказал: — Особенно родители маглорожденных. Они боятся. И имеют на это право. Кингсли кивнул: — Именно. Он на секунду замолчал, будто собираясь с силами: — Уже звучат предложения временно ограничить возвращение маглорожденных в школу. Для их же безопасности, разумеется. Рон резко сказал: — Что?! Фред тихо выругался — длинно и витиевато. Джордж нахмурился: — То есть они собираются наказать жертв. Классика. — Формально они называют это «мерами безопасности», — сказал Кингсли. — Но сути это не меняет. Гарри холодно сказал: — Конечно. Он снова посмотрел на газету: — А Скитер им в этом помогает. Пишет такие статьи, чтобы родители боялись ещё сильнее. Тонкс мрачно усмехнулась: — Скитер помогает только самой себе. Остальное — побочный эффект. Некоторое время все молчали, переваривая услышанное. Потом Гарри тихо сказал: — Она не поедет в Мунго. Кингсли посмотрел на него: — Гарри... — Нет. — Голос Гарри был твёрдым. — Если её перевезут сейчас, она может не пережить дорогу. Колдомедики сами это сказали. Люпин медленно кивнул: — Они говорили то же самое мне. Что любые перемещения — только в самом крайнем случае. Рон резко сказал: — Тогда в чём вообще вопрос? Кингсли тяжело вздохнул — вздох человека, который слишком часто сталкивался с этой проблемой: — В политике. Фред тихо сказал: — Я начинаю ненавидеть это слово. Джордж добавил: — Начинаешь? Я уже давно. Дамблдор, который всё это время молчал, внимательно наблюдая за разговором, наконец заговорил. Его голос был спокойным — тем особым спокойствием, которое наступает, когда человек точно знает, что говорит и что будет дальше. — Мы сделаем всё возможное, чтобы мисс Грейнджер осталась здесь до полного восстановления. Он посмотрел на Кингсли: — Я уже говорил с министром. Сегодня утром. — И? — спросила Тонкс с любопытством. Дамблдор слегка улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что он знает больше, чем говорит: — Он... колеблется. Фред тихо пробормотал: — Это очень дипломатичное слово для «мечется в панике». Кингсли посмотрел на Дамблдора: — Фадж боится. — Да, — спокойно ответил Дамблдор. — Он боится. — Боится признать, что Темный лорд вернулся, — закончил Кингсли. Гарри тихо сказал: — Он может бояться сколько угодно. Все посмотрели на него. Гарри стоял неподвижно — руки сжаты в кулаки, взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх их голов. — Но это ничего не меняет. Он посмотрел на лестницу, ведущую наверх. Туда, где лежала Гермиона. — Война уже началась. Давно началась. Просто некоторые всё ещё делают вид, что это не так. И никто в комнате не стал с этим спорить. Дамблдор медленно поднялся, опираясь на трость. Он посмотрел на Гарри — долгим, внимательным взглядом. — Ты прав, Гарри. Война началась. И то, что случилось с Гермионой — не просто нападение. Это сообщение. — Кому? — тихо спросил Гарри. Дамблдор помедлил: — Всем нам. И особенно — тебе. Он повернулся к остальным: — Нам нужно быть готовыми. Очень скоро события начнут развиваться быстрее, чем мы можем контролировать. Люпин кивнул: — Вы знаете что-то, чего не говорите нам, профессор? Дамблдор посмотрел на него поверх очков: — Я знаю только то, что знаю. И то, что вижу. Его взгляд снова упал на Гарри: — А вижу я мальчика, который должен сделать выбор. Очень скоро. Гарри нахмурился: — Какой выбор? Дамблдор не ответил. Только покачал головой и направился к двери, опираясь на трость. — Присматривайте за ней, — сказал он на пороге. — И друг за другом. Дверь за ним закрылась тихо, но в комнате ещё долго висела та особая тишина, которая всегда остаётся после ухода Альбуса Дамблдора.