Борьба. Гарри Поттер.

      Высокие окна затянуты тёмно-бордовым бархатом — тяжёлым, как старая кровь. Свет проходит сквозь него мутно, с трудом, ложится на каменный пол бледно-золотыми пятнами. За стеклом снег кружит неторопливо, словно время здесь течёт иначе. Так же кружил в прошлую зиму. И в позапрошлую.       Замок не меняет привычек.       Тео это знает. Стоит у длинного стола, накрытого с той избыточной щедростью, которая пугает бедных и утомляет богатых. Серебро тускло поблёскивает в свете зачарованных свечей. Блюда теснятся, путаются в названиях: русские пироги рядом с французскими десертами, английские запеканки — с чем-то восточным, острым, пахнущим корицей и кардамоном. Как будто кто-то решил, что границы — это выдумки.       Тео скользит взглядом по залу — без удивления, почти лениво. Он знает, где половица скрипнет под ногой, где свечи горят чуть ярче, чем нужно (всегда одни и те же), и где в нишах за колоннами прячутся домовые эльфы, уверенные, что их никто не замечает.       Новое сегодня — не место.       Люди. — Это правда едят? — бормочет Тео, наклоняясь к очередному блюду с чем-то розовым и желеобразным. — Если ты не будешь — я возьму, — лениво отзывается Блейз. Стоит рядом, руки в карманах, взгляд равнодушный, но цепкий.       Тео усмехается, бросает на него быстрый взгляд. Молчаливо ставит пометку: «приемлемый».       Драко Малфой в эту категорию не попадает. — Странно всё это, — цедит Драко, оглядывая зал с видом ревизора, который нашёл нарушение, но ещё не решил, оформлять ли акт. — Праздновать здесь. — Почему? — Тео даже не поворачивается. Разглядывает узор на бокале — виноградные лозы, мельчайшая резьба. — Потому что это… не Англия.       Тео медленно поднимает глаза. Опирается ладонью о скатерть — бархат, тяжёлый, с золотой бахромой. — Гениальное наблюдение.       Блейз тихо хмыкает — коротко, как выдох.       Пэнси фыркает, поправляя платье. Дафна Гринграсс стоит чуть в стороне, и её лицо не выражает ровным счётом ничего — она вообще выглядит так, будто присутствует здесь в другом измерении. Астория, наоборот, смотрит с интересом. На Тео. То ли примеривается дружить, то ли решает, стоит ли держать дистанцию.       Крэбб и Гойл уже едят. Молча, сосредоточенно, не вникая ни в разговоры, ни в атмосферу. Возможно, они единственные, кто чувствует себя здесь абсолютно комфортно.       Тео снова окидывает взглядом своды, гербы под потолком, холодноватое мерцание свечей. Замок не пытается нравиться. У него нет этой дурацкой привычки — улыбаться гостям. И именно поэтому Тео он нравится. — Тебе тут привычно? — тихо спрашивает Блейз. Голос чуть ниже, чем обычно.       Тео кивает. — Здесь я рос… — В Малфой-мэноре зал больше, — небрежно бросает Драко, запрокинув голову. Смотрит на потолок так, будто оценивает квадратные метры. — И потолки выше. И вообще всё более… изысканное.       Блейз даже не поворачивается. Разглядывает свои ногти. — М-м. Ты сейчас пытаешься убедить нас или себя?       Драко резко оборачивается. — Я говорю факты. — Конечно. — Блейз поднимает взгляд, лениво, как кот, которого разбудили. — Просто факты обычно не озвучивают вслух. Озвучивают, когда сомневаются.       Тео прикрывает усмешку глотком сока — клюквенного, терпкого, оставляющего на языке лёгкую горечь. — Ты вообще был в Малфой-мэноре? — холодно спрашивает Драко. — Был. — Блейз спокоен. — Красиво. Очень… предсказуемо.       Пэнси тут же вступается, как наседка, подскочившая к цыплёнку: — Малфой-мэнор — один из самых уважаемых домов в Англии. Не всем дано это понять. — Я не спорю. — Блейз пожимает плечами. — Просто уважение и интерес — не одно и то же. — Это уже глупо звучит. — Пэнси дёргает плечом. — Драко, не слушай его.       Дафна, стоящая в стороне, аккуратно поправляет перчатку — белый шёлк, идеальные швы. Будто разговора не существует. — Дафна, ты же была там, — настаивает Пэнси. — Скажи.       Дафна медленно поднимает взгляд. Скользит им по лицам — по очереди, без спешки. Тишина становится плотной, почти осязаемой. — Я не обсуждаю дома за столом.       Пауза. Короткая, но в ней успевает прозвучать целая фраза: «отстаньте». — Удобная позиция, — замечает Тео. — Самая разумная, — отвечает Дафна, даже не глядя. Возвращается к перчатке.       Астория наклоняется к сестре, почти касается плечом: — Но тебе ведь правда понравилось?       Дафна едва заметно улыбается — так, что видно только тому, кто смотрит в упор. — Это не значит, что об этом нужно говорить.       Драко не сдаётся. Он вообще похож на человека, который не умеет отпускать — ни вещь, ни разговор, ни обиду. — В любом случае, у нас приёмы лучше. Настоящие. С правильными гостями.       Тео ставит бокал на стол. Звон стекла — тонкий, неприятный. — То есть ты считаешь себя «неправильным»? — Я не это имел в виду, Нотт.        Блейз тихо смеётся — горлом, сдержанно. Крэбб, жуя что-то мясное и сочное, бормочет: — А тут десерты хорошие. — Да, — поддакивает Гойл, не поднимая головы. — Очень.       Тео смотрит на них и в его глазах появляется что-то тёплое. — Единственное мнение, с которым не поспоришь.       Астория тихо хихикает — звонко, по-девчоночьи, и тут же прикрывает рот ладонью.       Драко скрещивает руки на груди: — Посмотрим, как вы запоёте, когда окажетесь у нас. — С удовольствием, — кивает Блейз. — Я люблю хорошие представления. — Это не представление. — Тогда тем более интересно.       Тео откидывается назад, опираясь на край стола. Наблюдает за ними с явным удовольствием — как за шахматной партией, где все фигуры живые и каждая хочет быть ферзём. — Знаете, — говорит он, — мне начинает нравиться этот вечер. — Потому что ты дома? — спрашивает Астория. В её голосе — искреннее любопытство, без подковырок.       Тео качает головой. — Потому что вы все пытаетесь произвести впечатление. И у каждого получается по-разному.       Дафна на секунду замирает. Пальцы останавливаются на полпути к запястью. И она чуть заметно улыбается — на этот раз чуть шире.       Блейз усмехается, пряча улыбку в уголке губ.       Драко хмурится — глубоко, обиженно.       Пэнси фыркает и отворачивается.       Крэбб и Гойл продолжают есть.       И, возможно, они самые честные из всех… *** — Заметил? — тихо говорит Тео, наклоняясь к Блейзу. Голос — почти шёпот, но в нём слышна усмешка. Тео проводит пальцем по граням бокала, не глядя. — Что именно? — Блейз не оборачивается. Смотрит куда-то в сторону, но всё внимание — на Тео. — Малфой. Он уже в третий раз смотрит на пол так, будто тот лично его оскорбил.       Блейз медленно поворачивает голову. Мельком — короткий взгляд из-под ресниц. И уголок его губ дёргается. — Похоже, ищет своё отражение. — И не находит. — Тео вздыхает, театрально, но не наигранно. — Трагедия века. — Возможно, пол недостаточно отполирован для его самооценки.       Тео тихо фыркает. Сок в бокале качнулся. — Или он просто боится, что снизу кто-то окажется ниже него. И займёт его место. — Опасная конкуренция. — Блейз кивает, серьёзно, но в глазах смех. — Ковры, ножки стола… — И его собственная тень, — заканчивает Тео.       Оба смотрят, как Драко снова бросает недовольный взгляд вниз — быстрый, колючий, и тут же отводит. — Он выглядит так, будто пол не прошёл отбор. — Я бы на месте пола обиделся. — Блейз поправляет манжету. — Столько лет лежать в замке, терпеть всех этих аристократов — и тут приходит Малфой. — И разочаровывается.       Блейз тихо смеётся — открыто, впервые за вечер. — Мне кажется, ему просто скучно. — Тогда он выбрал странный способ развлечься. — Тео приподнимает бровь. — Разговаривать с нами? — Пол звучит безопаснее. — Он хотя бы не отвечает. — В отличие от нас.       Блейз бросает на Тео быстрый взгляд — оценивающий, но без напряжения. — Ты спокойно это воспринимаешь. — А должен беситься? — Тео искренне удивлён. — Большинство бы уже пытались что-то доказать. — Кому? Ему? — Тео кивает в сторону Драко. — Зачем?       Блейз улыбается — чуть кривовато, по-свойски. — Логично.       Тео снова смотрит в сторону Драко — тот что-то говорит Пэнси, быстро, раздражённо. — Самое забавное — он правда думает, что все на него смотрят. — А мы смотрим. — Да. — Тео кивает. — Но не так, как ему хотелось бы.       Блейз усмехается: — Если узнает — не понравится. — Тогда не будем расстраивать. — Тео отпивает сок. — Пусть продолжает наблюдать за полом. — Возможно, однажды найдёт там смысл жизни. — Или хотя бы достойного собеседника.       Оба смеются — тихо, но искренне. — Знаешь, — говорит Блейз, чуть помедлив, — из всех здесь ты пока самый интересный.       Тео склоняет голову — медленно, как бы раздумывая, принять комплимент или отшутиться. — Осторожно. Я могу привыкнуть. — Не переживай, — лениво отвечает Блейз. — Я редко повторяюсь. — Значит, это был эксклюзив? — Именно.       Взгляд Тео цепляется за дальний конец зала — там, где свечи горят чуть ярче, чем везде, и тени ложатся гуще. — О, — тянет он. Тихо, почти беззвучно.       Блейз машинально прослеживает взгляд — и на секунду застывает. Плечи напрягаются — едва заметно, только если знать, куда смотреть. — Прекрасно. — Голос Блейза теряет всю ленивую мягкость. Становится плоским. — Это твоя мать? — уточняет Тео, хотя ответ уже знает. — К сожалению.       У стены, в мягком маслянистом свете, миссис Забини безупречна. Чёрное платье, ни одной складки. Волосы уложены так, будто они никогда не знали ветра. Лёгкий поворот головы, полуулыбка, пальцы, расслабленно держащие бокал — и всё это направлено на одного человека…. Регулуса Блэка.       Он стоит напротив — чёрный, прямой, как надгробная плита. Лицо холодное, отстранённое. Руки по швам. Он почти не двигается, только веки иногда моргают — медленно, как у ящерицы. — Она флиртует, — констатирует Тео. — Она всегда флиртует. — Блейз вздыхает — тяжело, устало. — Это её базовое состояние. — С ним особенно старается. — Потому что он не реагирует. — Блейз трёт переносицу. — Это её бесит.       Тео усмехается. Не отрывает взгляда от сцены. — А он правда не реагирует. — Она воспринимает это как вызов. — Блейз понижает голос почти до шёпота. — Профессиональный.       Блейз наклоняется чуть ближе: — Что ты о нём знаешь? — Он мой дядя. Сколько себя помню, он есть в моей жизни.  — Тео пожимает плечами. — Правда видимся мы не так часто, как хотелось бы.       Тео задумывается на секунду. Смотрит на Регулуса — тот по-прежнему не двигается, только челюсть чуть сжалась. — Он… добрый.       Блейз медленно поворачивает голову. Бровь ползёт вверх — медленно, как улитка. — Добрый? — По-своему. — Тео не отводит взгляда.       Несколько секунд Блейз просто смотрит на него. В его глазах — смесь недоверия и любопытства. Потом он тихо усмехается. — Ты первый, кто так его описывает.       В этот момент миссис Забини касается руки Регулуса. Кончиками пальцев, легко, почти невесомо — и задерживает их на секунду дольше, чем нужно. Улыбка становится мягче, интимнее.       Регулус не отдёргивает руку. Но и не отвечает. Только напрягается — так, что это видно даже на расстоянии. Взгляд становится холоднее, лицо — жёстче. Он выглядит не заинтересованным. Он выглядит терпящим.       Тео прищуривается. — А-а… — тянет он, понимающе. — Дошло? — Блейз смотрит на мать с выражением человека, который уже видело этот фильм сто раз. — Пожалуй. — И? — Он… — Тео качает головой. — Он просто не хочет устраивать сцену.       Блейз хмыкает: — Потому что… — Потому что ему это не нравится. — Тео кивает. — Но он не будет портить вечер. — Очевидно. — Блейз щурится, глядя на мать. — Вопрос, сколько она будет продолжать. Она упрямая.       Тео тихо смеётся — коротко, с присвистом. — У тебя… сложная семья. — У меня интересная семья. — Блейз поправляет, и в его голосе нет иронии. — Это хуже.       Тео уже хочет отвернуться, но ловит взгляд крёстной.       Она стоит у другой стены — спокойная, собранная, как нож, вложенный в ножны. Ни одного лишнего движения. Только лёгкий наклон головы — она его заметила.       Тео чувствует, как что-то тёплое разливается под рёбрами. — О, — тихо говорит он. — Что? — Блейз всё ещё смотрит на мать. — Моя крёстная на меня смотрит.       Блейз переводит взгляд. Быстро, внимательно. — И?       Тео улыбается — впервые за вечер открыто, без тени иронии. — Хочешь познакомиться?       Блейз смотрит на него секунду. Потом — на Викторию. Потом снова на Тео. — Это та самая? — уточняет он. В голосе — новое, доселе не слышанное напряжение. — Угу. — Сильнейший маг востока? Лучший артефактолог?       Тео пожимает плечами, как будто речь идёт о погоде. — Она не любит, когда её так называют. — Это не отменяет фактов.       Блейз смотрит на Викторию Юсупову дольше, чем смотрел на кого-либо за этот вечер. И в его глазах — не любопытство. Изучение. — С удовольствием. — Только не начинай с комплиментов. — Тео поправляет манжету. — Она их игнорирует. — Тогда с чего? — С правды. — Тео усмехается. — Это её больше раздражает.       Блейз тихо хмыкает. — Мне уже нравится. — Пошли.       Тео легко соскальзывает с места — плавно, как вода со стекла. Идёт через зал, уверенно, как человек, который здесь не гость. Блейз рядом — чуть медленнее, на полшага сзади, наблюдая. — Она строгая? — тихо бросает Блейз. — Нет. — Тео не оборачивается. — Хуже. — Это как? — Она всё замечает. — Понял. — Блейз кивает, усваивая. — Значит, придётся быть интересным. — Или хотя бы не скучным, — добавляет Тео.       Они подходят.       Виктория стоит в небольшом кругу: Крэбб — массивный, как скала, и его миниатюрная жена, которая смотрится на его фоне почти ребёнком; Малфои — Люциус и Нарцисса, оба безупречные, холодные, как фарфор; и пожилой мужчина с живыми, цепкими глазами — дедушка Ваня, который всё видит и всё помнит, хотя делает вид, что дремлет. — Дедушка Ваня, — негромко говорит Тео, чуть склоняя голову.       Старик усмехается — щербато, по-деревенски, но глаза остаются острыми. — Теодор, наконец-то оторвался от своих? Гляди, за столом всё съедят. — Они слишком предсказуемы, — спокойно отвечает Тео. — Аппетит не пропадёт.       Мистер Малфой скользит по нему взглядом — тем самым, которым смотрят на мебель, которая стоит не на своём месте. — Опасное заявление. — Я стараюсь, — говорит Тео, и в его голосе нет ни вызова, ни подобострастия. Просто факт.       Крёстная смотрит на Тео — внимательно, чуть теплее, чем на остальных, но всё ещё с той строгостью, которая не позволяет расслабиться. — Ты привёл гостя, — говорит она. — Да. — Тео делает полшага в сторону, открывая Блейза. — Это Блейз Забини.       Блейз делает шаг вперёд. Без суеты, но с чёткой, выверенной уверенностью человека, который привык входить в незнакомые комнаты. — Рад знакомству, — произносит он, глядя прямо на Викторию. — О вас говорят… много.       Виктория приподнимает бровь — ровно настолько, чтобы это заметили. — И что именно?       Короткая пауза. Слышно, как потрескивают свечи.       Блейз чуть улыбается — уголком губ, краем глаз. — Что вы один из немногих людей, которых не стоит недооценивать.       Тео едва заметно усмехается в сторону. Не смотрит на крёстную — смотрит на Блейза.        Крёстная задерживает взгляд на Блейзе на секунду дольше, чем обычно. Потом кивает — коротко, как приговор.       — Разумное начало. — Я стараюсь начинать правильно. — Посмотрим, как продолжишь.       Дедушка Ваня тихо смеётся — дребезжаще, но не слабо. — Хороший мальчик. Не боится. — Бояться — неэффективно, — отвечает Блейз. И это звучит не бравадой, а выученным, отрепетированным принципом. — А вот это уже интересно, — бормочет старик, и его глаза сужаются.       Тео скрещивает руки на груди. Наблюдает с явным удовольствием — как за спектаклем, где он знает все реплики, но смотрит на игру.  — Забини, значит, — негромко произносит Люциус.        Блейз слегка склоняет голову — вежливо, но без грана подобострастия. Как равный с равным, который делает скидку на возраст. — Наслышан. — Надеюсь, только хорошее. — В нашем круге «хорошее» — понятие гибкое, — замечает Люциус. И улыбается — так, что улыбка не достигает глаз. — Тогда я постараюсь соответствовать самому полезному его значению.       Тео тихо фыркает, но успевает спрятать это в кашель.       Виктория переводит взгляд с одного на другого. Медленно, как кошка, которая выбирает, на кого прыгнуть. — Осторожно, мистер Забини. В Англии слова иногда значат меньше, чем тот, кто их произносит. — сказала Нарцисса.  — Именно поэтому я предпочитаю, чтобы за словами что-то стояло, — отвечает Блейз.       Виктория коротко улыбается — впервые за вечер тепло, почти по-человечески. — Что ж, мистер Забини. Вы умеете держаться. — Благодарю Вас, мэм, — отвечает Блейз.  — Отец.       Драко подходит резко — так, что воздух колышется. Будто входит в разговор, который по праву принадлежал ему. Пэнси рядом, на полшага сзади — поза защитницы. Крэбб и Гойл топчутся позади, как две башни, которым сказали «стоять».       Люциус поворачивается не сразу. Сначала заканчивает глоток вина. — Драко. — Мы не хотели мешать, — говорит Драко.       По тону ясно: хотели. Очень. — Но всё же пришли, — спокойно замечает Люциус. — Да.       Виктория скользит взглядом по детям — быстро, как луч света. — Любопытство полезно. Если им управлять. — Я умею, — тут же говорит Драко. Слишком быстро. Слишком громко.       Тео выдыхает в сторону Блейза — так, чтобы никто больше не услышал: — Сейчас начнёт. — Уже начал, — так же тихо отвечает Блейз.       Драко переводит взгляд на них. Колючий, подозрительный. — Я что-то пропустил? — Немного, — спокойно отвечает Блейз. — Но не переживай, основное ещё впереди.       Пэнси встаёт рядом с Драко, почти касается плечом. Подаётся вперёд, как таран. — Мы просто хотели познакомиться как следует. — «Как следует» — это как? — лениво спрашивает Тео. Разглядывает свои ногти. — Без лишнего шума. — Пэнси бросает быстрый взгляд на Блейза. В нём — холодная оценка. — Тогда вы выбрали неудачную компанию, — усмехается Тео.       Крэбб фыркает. Гойл — громче, как эхо.       Люциус смотрит на них. Один взгляд — и оба замолкают, поперхнувшись.       Драко резко вмешивается. Его голос режет воздух: — Некоторые просто любят говорить больше, чем нужно. — Некоторые — меньше, чем стоит, — парирует Блейз.        Пэнси хмурится: — Это намёк? — Это наблюдение. — Ты слишком уверен в себе, — холодно говорит Драко. — А ты слишком стараешься это показать, — отвечает Блейз.       На секунду повисает напряжение — такое плотное, что можно резать. Виктория чуть склоняет голову: — Теодор. — Да, крестная? — Думаю пора задуть свечи. — Конечно. — Тео улыбается открыто, почти по-мальчишески.  ***              Кто-то из домовых эльфов — невидимый, но вездесущий — дёрнул за ниточку, и большой зал приглушил свет. Свечи на стенах моргнули раз, другой и оставили только те, что горели вокруг центрального стола.       Торт везли на серебряном блюде, которое парило в воздухе. Он был огромным — трёхъярусным, с башенками, с крошечными шпилями из марципана и стёклами из леденца. Копия замка, в которой угадывались и настоящие башни, и та доля безумия, которая отличает хорошего кондитера от великого. — Это… торт? — спросила Астория, привстав на цыпочки. — Это заявление, — поправил Блейз.       Драко открыл было рот — наверное, чтобы сказать, что в Малфой-мэноре торты больше, — но Пэнси тронула его за локоть, и он закрылся. Впервые за вечер.       Торт остановился в центре зала. Взрослые отступили на шаг, образовав полукруг. Дети сгрудились ближе — Крэбб и Гойл с неподдельным, почти священным уважением, Дафна с лёгким любопытством, Астория — с восторгом, который она не очень умела скрывать.       Тео стоял перед тортом. На его лице не было удивления — он знал, что торт будет. Но что-то в его глазах дрогнуло, когда он увидел башенки. — Это ты заказывал? — тихо спросил Блейз, подходя ближе. — Нет, — так же тихо ответил Тео. — Катя Юсупова.       Блейз посмотрел на женщину рядом с Артемием Юсуповым. Лицо — непроницаемое, но в уголках губ затаилось что-то тёплое.       Свечи на торте зажглись сами — десятки, сотни маленьких огоньков. Они мерцали, отражаясь в леденцовых стёклах, и на секунду замок на столе стал настоящим — живым, дышащим светом. — Загадай желание, — сказала малышка Астория.        Тео посмотрел на неё, потом на торт. Потом — коротко, быстро — на Блейза.       Блейз чуть приподнял бровь: «Ну?»       Тео наклонился. Вдохнул — и задул свечи.       Не с первого раза. С первого погасла только половина. Он подул ещё раз, сильнее, и тьма накрыла сладкие башни.       Люди захлопали.       Сначала взрослые — вежливо, сдержанно. Потом Астория — звонко, в ладоши. Крэбб и Гойл присоединились с энтузиазмом, который они обычно берегли для еды. Дафна сложила ладони вместе и разжала их три раза — без звука, но жест был. Драко хлопал, глядя в сторону. Пэнси — глядя на Драко.       Виктория не хлопала. Она почему-то в этот момент смотрела на Нотта-старшего. Тео перевел взгляд на отца…       И в этот момент Блейз шагнул к нему. Не вплотную — так, чтобы никто не подумал лишнего. Но достаточно близко, чтобы говорить тихо. — С днём рождения, — сказал Блейз. Без улыбки. Без пафоса. Просто слова, которые он не сказал раньше, потому что не любит говорить то, что все говорят.       Тео повернул голову. Их взгляды встретились на секунду. — Спасибо.       Блейз кивнул и отошёл — к столу, к десертам, к Крэббу, который уже тянул руку к торту, пока никто не видит.       Тео остался стоять перед погасшими свечами.       Снег за окном всё кружил. — Что загадал? — спросила Астория, подходя ближе.       Тео посмотрел на неё. Чуть улыбнулся. — Это секрет.       Она фыркнула и ушла к сестре.       А Тео ещё раз бросил взгляд на Блейза. Тот уже спорил с Крэббом, кому достанется башенка побольше.        ***       Гости расходились долго. Сначала — с той светской неторопливостью, когда каждый прощается так, будто уезжает на войну. Потом — быстрее, когда кареты начали подавать одну за другой.       Тео стоял у выхода — не как хозяин, но как тот, кто обязан пережить всех. Крёстная стояла рядом, на полшага сзади, и её присутствие делало его выше. Или прямее.       Драко простился сухо — кивок, ледяное «всего хорошего», взгляд, который говорил: «я запомню». Пэнси — почти так же, только с лёгким наклоном головы, который у неё заменял реверанс.       Крэбб и Гойл пробурчали что-то невнятное, уже наполовину в карете.       Дафна подошла последней из их компании. Посмотрела на Тео своим спокойным, изучающим взглядом — как на карту, которую ещё не до конца прочла. — Хороший вечер, — сказала она. Без улыбки, но и без обычной отстранённости. — Ты удивительно мало говорила, — заметил Тео. — Я говорила достаточно.       Она протянула руку — не для поцелуя, для короткого, почти мужского пожатия. Тео пожал. — Пиши, — сказала Дафна.  — Если будет о чём. — Будет, — ответила она и ушла к карете, не оборачиваясь.       Астория, уже стоя на подножке, помахала ему — широко, по-детски. Тео махнул в ответ.       И остался Блейз.       Они стояли друг напротив друга в дверях. Свечи на лестнице горели ровно, без сквозняков. Снег за спиной Блейза кружился медленно, как будто замок не хотел его отпускать. — Ну что, — сказал Блейз. — Было неплохо. — Было интересно, — поправил Тео. — Это одно и то же? — Нет. Но сегодня совпало. — Блейз усмехнулся. Помолчал секунду. — Буду писать, — сказал он. Просто, без лишнего веса. — Я тоже. — Не пропадай, Нотт. — Не пропадай, Забини.       Короткий кивок — и Блейз шагнул в снег, к карете, к матери, которая уже ждала его внутри, поправляя вуаль.  ***       В большом зале стало пусто и тихо. Свечи на стенах догорали — уже не ровным светом, а нервными, короткими языками. Эльфы уже уносили посуду, двигаясь бесшумно, как серые тени.       Остались только свои.       Виктория стояла у окна, спиной к залу, глядя на снег. Нотт-старший — у камина, поправлял манжеты, не глядя ни на кого. Регулус Блэк замер у колонны, чёрный и неподвижный, как её тень. Иван и Алексей Кутузовы о чём-то тихо спорили у стола — жестами, без злости. Катя Юсупова, жена Артемия, сидела в кресле, держа на коленях пустую чашку, и смотрела в одну точку — устало, но спокойно.       Сам Артемий Юсупов стоял у входа, скрестив руки. Смотрел на Тео. — Иди, — сказал он негромко. — Все твои подарки в комнате. Посмотришь.       Тео кивнул. Хотел подойти к крёстной. Сделал шаг — и остановился.       Виктория стояла к нему спиной. Но он знал, что она чувствует его взгляд. Знал, что если бы они были одни — она бы повернулась, обняла, провела ладонью по его волосам, как в детстве.       Но вокруг были люди. И отец.       Нотт-старший не смотрел на сына. Он вообще не смотрел ни на кого — только в огонь. Но его молчание было тяжелее любого взгляда.       Тео не пошёл к крёстной.       Он посмотрел на Регулуса — тот понял без слов. — Пойдем, — тихо сказал Регулус и шагнул к лестнице.       Лестница была старой. Каменные ступени, стёртые сотнями ног, помнили больше, чем любой из тех, кто по ним шёл. Свечи в канделябрах горели ровно — в замке Юсуповых не экономили на свете.       Регулус шёл чуть позади. Не потому, что уступал дорогу — просто ему нравилось смотреть на Тео сверху. На его кудри, которые вечно лезли в глаза, на прямую спину, которую он держал слишком хорошо для своих лет. — Я рад, что ты пришел, — сказал Тео, не оборачиваясь. Голос в пустой лестнице звучал громче, чем он ожидал. — Я рад, что меня позвали, — ответил Регулус.       Тео остановился на полпути. Повернулся. — Правда? — Правда, — сказал Регулус, и это было честно.        Он подошёл ближе. Поднял руку — и погладил Тео по кудрявой макушке. Жест получился почти отеческим. Почему-то ни тот, ни другой не почувствовали неловкости.       Тео улыбнулся — той улыбкой, которую не показывал гостям. — Я тут заметил кое-что, — сказал он, и в голосе прорезалась хитреца. — Много чего можно заметить, — спокойно ответил Регулус. — Миссис Забини была к тебе очень… внимательна.       Регулус замер на секунду. Потом медленно выдохнул — так, будто выпускал из лёгких весь воздух, накопленный за вечер. — Внимательна, — повторил он. — Хорошее слово. Тактичное. — Ты не ответил, — заметил Тео. — Я не отвечаю на провокации. — Это не провокация!       Регулус посмотрел на него сверху вниз. В его глазах — усталость, смешанная с чем-то тёплым. — Хочешь шутку? — Хочу правду, но сойдёт и шутка.       Регулус усмехнулся — редкость, за которую можно было бы заплатить. — Если ты хочешь, чтобы я умер через пару лет или даже месяцев после замужества с этой женщиной, — сказал он, — то я согласен на ней жениться.       Тео остановился. Обернулся резко. — Прости?       Регулус улыбнулся — уголками губ, по-своему, по-блэковски. Его серые глаза стали будто ярче.  — Ты не знаешь? У неё было четыре мужа. Четыре, Тео. И все они умерли через несколько месяцев после свадьбы.       Тео моргнул. — Умерли? — Внезапно. Каждый раз — по-разному. Сердце, несчастный случай, лихорадка… — Регулус пожал плечами. — И каждый раз всё имущество отходило ей.       Тео задумался. Прислонился к каменной стене. Свеча над его головой дрогнула, отбрасывая тени на его лицо — шоколадные глаза стали тёмными, почти чёрными. — И ты ей понравился, — тихо сказал он. — Похоже на то, — так же тихо ответил Регулус. — И что будешь делать? — Держаться подальше. — Регулус поправил манжету. — Это моя стратегия на ближайшие лет десять. — Ты не хочешь жениться? — Я пока не хочу об этом думать.        Они пошли дальше. Молча. Комната Тео была в восточном крыле, под самой крышей. Дверь тяжёлая, дубовая, с медной ручкой в виде львиной головы. Тео толкнул её — она открылась беззвучно.       И он замер на пороге.       Подарков было много. Очень много. Они громоздились на кровати, на стульях, на письменном столе. Коробки, свёртки, мешки, сундучки. Бумага шуршала, ленты переливались в свете камина. — Это всё мне? — спросил Тео. — Это всё тебе, — подтвердил Регулус, заходя следом.       Тео прошёл к кровати, сел на край. Регулус опустился рядом.       Мальчик взял самый верхний подарок. Прямоугольная коробка, перевязанная синей лентой. На карточке — размашистый почерк, почти нечитаемый, но одна буква выдавала: «Гойл». — От Гойлов, — сказал Тео, повертел коробку в руках. — Там внутри, наверное, что-то очень практичное. Или очень съедобное.       Регулус не ответил. Ждал.       Тео положил коробку на колени. Посмотрел на Регулуса — прямо, своими шоколадными глазами, в которых всегда было больше, чем он показывал. — Я с Блейзом… поладил, — сказал он. — Он кажется нормальным. — Нормальным? — Регулус приподнял бровь. — Ну… не таким, как остальные. — Ты про Малфоя? — И про остальных. — Тео пожал плечами. — Блейз не пытается казаться. Он просто есть.       Регулус помолчал. Посмотрел на огонь в камине — тот догорал, угли светились красным, как угроза. — Не все эти дети такие дружелюбные, как тебе кажется, — тихо сказал он.       Тео нахмурился: — Ты про Блейза? — Я про всех. — Регулус повернулся к нему. — Ты умный мальчик, Тео. Умнее многих взрослых. Но ум не защищает от доверия. А доверие — штука опасная. — Я не доверяю, — сказал Тео слишком быстро. — Ты уже начал. — Регулус сказал это без осуждения. Просто как факт.       Тео хотел возразить — и в этот момент дверь открылась.       На пороге стоял Артемий. Он держал в руке бокал — наполовину пустой, наполовину полный, в зависимости от того, как смотреть. — Регулус, — сказал он с лёгким укором, — не пугай ребенка. — Я не пугаю, — спокойно ответил Регулус. — Я предупреждаю. — Предупреждение — это тоже пугание, но вежливое. — Артемий вошёл в комнату, сел в кресло у камина, вытянул ноги. — Тео, выгоняй его, если надоест.       Тео улыбнулся — свободно, без напряжения. — Он не надоел. — Тогда ладно. — Артемий отпил из бокала. — Но если начнёт рассказывать про чёрные ритуалы и фамильные проклятия — зови. Я люблю слушать про чужие проклятия.       Регулус вздохнул — тяжело, многозначительно. — У Блэков нет проклятий. — Ага, — кивнул Артемий. — И гобелены сами собой не зашиваются.       Тео тихо засмеялся. Сжал в руке коробку от Гойлов — ещё не открытую, но уже свою.       Снег за окном всё падал. Камин догорал. В комнате было тепло, и даже тишина казалась уютной — не той, от которой хочется бежать, а той, в которой можно остаться. — Ну что, — сказал Тео, глядя на подарки. — С чего начнём? — С того, что не взорвётся, — посоветовал Артемий. — От Гойлов — не взорвётся, — сказал Регулус. — Там, скорее всего, свиная нога в шоколаде.  — Тоже вариант, — согласился Тео и потянул ленту.       Бумага зашуршала — громко, празднично, обещая что-то смешное или странное. ***       Кабинет Виктории Юсуповой находился в восточной башне. Туда редко поднимались гости — только свои. Тяжёлые дубовые панели на стенах, книжные шкафы от пола до потолка, камин, в котором догорали берёзовые поленья, и запах старой бумаги, воска и сухой лаванды.       Виктория сидела за столом — прямая, как клинок. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем, который она так и не отпила. Напротив, в креслах с высокими спинками, расположились трое: старый Иван Кутузов, Алексей Кутузов и Нотт-старший. — Благодарю вас, Виктория, — произнёс Нотт, и его голос в тишине кабинета прозвучал как удар метронома. — Праздник для моего наследника был… изысканным. Всё на высшем уровне. — Не за что благодарить, — ровно ответила Виктория. — Всё для крестника. — Тем не менее, — Нотт чуть склонил голову, — я ценю. Вы вложили в это много сил.       Иван Кутузов пошевелился в кресле. Трость чуть качнулась. Он ничего не сказал, но его молчание было красноречивее любых слов.       Нотт, не обращая на него внимания, продолжал: — Завтра я забираю Теодора с собой. В Англию. До начала учебного года он будет жить со мной.       Виктория не изменила лица. Ни один мускул не дрогнул. Только кончики пальцев, лежавшие на столе, чуть сильнее прижались к полированной поверхности. — Понимаю, — сказала она. И после короткой, почти незаметной паузы добавила: — Может быть, есть что-то, что вас не устраивает в воспитании Теодора?       Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как каминное полено.       Нотт выдержал паузу. Посмотрел на огонь. Потом — прямо на Викторию. — Нет, — сказал он. — В знаниях моего сына всё прекрасно. Я рад, что он умнее своих сверстников. — Но? — тихо спросила Виктория. — Но он слишком мягок. — Нотт произнёс это как диагноз. Без злости, без раздражения — спокойно, как врач, констатирующий температуру. — До школы он будет жить со мной. В Англии. Я займусь… этим.       Виктория смотрела на него. Её лицо оставалось непроницаемым — ни тени удивления, ни гнева, ни беспокойства. Только лёгкий наклон головы, как будто она обдумывала услышанное.       Она читала его мысли. Не то чтобы специально — они сами лезли, как грязная вода под дверь. «Мягкотелый… Слишком добрый…Слишком чувствительный… Не мужчина — тряпка… Надо закалять… Надо ломать.»       Нотт-старший не говорил этих слов вслух. Но Виктория слышала их отчётливее, чем если бы он кричал.       «Возможно, так и было», — подумала она.       Тео умный мальчик. Очень умный. Но он добр. И она с детства учила его держать лицо — не показывать эмоции, не давать слабину, не открывать того, что можно использовать против тебя. И сегодня он держался хорошо. Но не достаточно… он показывал слишком много эмоций, в особенности перед своим же отцом, который то и дело наблюдал за ним весь день. И сейчас Нотт хочет забрать сына.        Этот человек — холодный, правильный, опасный — хотел выжечь из Тео всё, что делало его живым.       Она не хотела оставлять мальчика с ним.       Её взгляд скользнул к Ивану Кутузову. Старик смотрел на Нотта. И в его глазах — цепких, старых, ничего не упускающих — читалось то же самое. Ему не нравился Нотт-старший. Ни капли.       Но что они могли сделать? Тео — его сын. По крови. По закону. По праву.       Она медленно кивнула. — Хорошо, — сказала она. Голос не дрогнул. — Как скажете. Только перед отъездом, как мы обсуждали с Вами ранее, я хотела бы утром вручить ему подарок.        Нотт поднялся. Поправил сюртук. — Разумеется. Я рад, что мы понимаем друг друга Мисс Юсупова. А сейчас прошу меня простить.        Они смотрели друг на друга секунду — слишком долго для простого прощания. Нотт кивнул и вышел. Шаги затихли в коридоре — ровные, уверенные.       Алексей Кутузов дождался, когда они стихнут полностью. Потом медленно, с хрустом в суставах, повернулся к Виктории. — Дрянь, — сказал он негромко. — Прости, но дрянь.       Виктория не поправила его. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Нотт. — Я знаю, Леша. — тихо ответила она. — Я знаю.       В камине догорал последний уголёк. За окном всё падал снег.       А в комнате наверху Тео разворачивал подарки и не знал, что его завтрашний день уже решили без него. ***       Поздно ночью, когда замок наконец затих, Виктория поднялась наверх.       Свечи в коридорах догорели почти все — остались только те, что горели вполнакала, дежурные, разбросанные редко, как маяки в темноте. Она шла босиком — туфли сбросила ещё внизу, чтобы не стучать каблуками по камню. Платье шелестело, но в тишине это казалось громче, чем было.       Дверь в комнату Тео была приоткрыта. Она вошла без стука — бесшумно, как кошка, как тень, как та, кто привык входить туда, где её не ждут, но всегда рады.       Мальчик спал.       Зелёная пижама — та самая, с вышитыми дракончиками на воротнике, которую она привезла ему из Франции два года назад. Он её не перерос, только вытянулся, и теперь рукава казались чуть коротковаты. Волосы разметались по подушке — кудрявые, тёмные, непослушные. Одна прядь упала на лоб, другая закрыла ухо.       Виктория подошла к кровати. Остановилась. Смотрела на него долго — дольше, чем позволяла себе обычно.       На потолке горели звёзды.       Она нанесла эти чары шесть лет назад, когда Тео впервые остался у неё на всё лето. Созвездия медленно плыли по тёмно-синему небу, и Виктория знала каждое из них. Она сама их рисовала. Для него.       Тео спал на спине, раскинув руки.  Дышал ровно, глубоко — тем сном, который бывает только у детей, которые чувствуют себя в безопасности.       Она присела на край кровати. Провела ладонью по его кудрям — мягко, как ветер. Волосы вились вокруг пальцев, тёплые, живые.       Тео не проснулся. Только вздохнул во сне — и повернул голову, подставляясь под её руку. Виктория улыбнулась. Грустно. Тепло.        Взгляд упал на его шею. Там, чуть ниже ключицы, поблёскивала тонкая цепочка. А на ней — кулон. Дракон с сапфировыми глазами. Она подарила ему его на день рождения — не в этом году, а в том, когда ему исполнился год.        Он никогда его не снимал.       Виктория коснулась кулона кончиком пальца — металл был тёплым от ее защитной магии. — Спи, — прошептала она. — Всё будет хорошо.       Она наклонилась и поцеловала его в лоб — долгим, сухим поцелуем, каким целуют перед дальней дорогой. Встала. Поправила одеяло — он его сбил, во сне всегда сбивает. Задержала руку на его плече на секунду.       Потом выпрямилась и вышла.       Дверь закрылась за ней беззвучно. ***       Овальный зал был почти тёмным. Только камин горел — ярко, жарко, разбрасывая по стенам пляшущие тени. И два бокала на низком столике, в которых золотисто переливалось огневиски.       Регулус сидел в кресле у окна — точнее, у того места, где днём было окно. Сейчас за стеклом была только чернота и редкие снежинки, которые ветер бросал в темноту, как горсть монет. Он держал бокал в руке, но почти не пил — скорее грел ладони.       Артемий расположился напротив, положив ноги на пуфик. Его бокал был наполовину пуст — или наполовину полон, в зависимости от того, как смотреть. А он смотрел философски….       Увидев Викторию, оба улыбнулись.       Регулус — своей редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась только в кругу своих. Артемий — широко, по-свойски, с лёгким прищуром. — Спит? — спросил он, не поднимая бокала. — Спит, — ответила Виктория, проходя к креслу.        Она опустилась в кресло — свободное, третье, которое всегда стояло у камина именно для неё. Взяла с подноса бокал — кто-то заботливо налил ей огневиски заранее. Горячее стекло обожгло пальцы, но она не отдёрнула. — Ну что, — сказал Артемий, пристально глядя на неё. — Ты решила, что будешь делать?       Виктория сделала глоток. Огонь прошёл по горлу, согрел изнутри. — Ничего, — ответила она. — Пока ничего.       Регулус и Артемий переглянулись. Этот взгляд — быстрый, многозначительный — говорил о том, что они уже обсуждали это до её прихода. — Он забирает его завтра, — сказал Регулус. Не вопрос — утверждение. — Да. — В Англию. — Да. — Надолго? — спросил Артемий.       Виктория посмотрела на огонь. Пламя лизало полено, и в этом движении было что-то успокаивающее. — До школы, — сказала она. — А там… посмотрим. — Ты можешь это остановить, — тихо сказал Регулус. — Если захочешь.       Виктория покачала головой. — Не могу. Он — отец. Я — никто. — Ты — крёстная, — жёстко сказал Артемий. — И ты — Виктория Юсупова. Не надо играть в беспомощность. — Я не играю, — спокойно ответила она. — Я выбираю битвы. Эта — не сейчас.       Она отпила ещё. Поставила бокал на столик. — Он считает его мягкотелым, — сказала она, глядя в огонь. — Нотт. Считает, что Тео слишком добр. Слишком чувствителен. Хочет закалить. — Закалить? — переспросил Артемий, и в его голосе прорезалось что-то опасное. — Его? Этого мальчика, который в семь лет отдал свой пирожок дворовому коту, потому что тот выглядел голодным? — Того самого, — кивнула Виктория.       Регулус молчал. Смотрел на огонь. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из старого дерева — жёстким, неподвижным. — Доброта — это не слабость, — сказал он наконец.  — Попробуй объяснить это Нотту, — усмехнулась Виктория. — У него на этот счёт другое мнение. — У него вообще много мнений, — буркнул Артемий. — И все — как его сюртуки: чёрные и негнущиеся.       Регулус тихо усмехнулся. Виктория — тоже. — Я присмотрю за ним, — сказал Регулус. — В Англии. Не смогу всё время, но… буду рядом.       Виктория посмотрела на него. В её взгляде было что-то, что редко появлялось: благодарность. — Спасибо, — просто сказала она. — Он хороший мальчик, — ответил Регулус.  — Знаешь, — сказал Артемий, чуть помолчав, — я иногда думаю: может, нам стоило оставить его здесь. Усыновить. Сказать Нотту, что так будет лучше. — Он бы не позволил, — ответила Виктория. — А мы бы не спросили.       Регулус покачал головой: — Это война. С Ноттом — это всегда война. И мальчик оказался бы между двух огней. — Он и так между ними, — тихо сказала Виктория.       Регулус посмотрел на неё — долго, изучающе. Потом сказал: — Нотт — такой же, как моя мать.       Виктория подняла взгляд. — Вальбурга? — спросила она.       Регулус кивнул. Имя матери в последнее время давалось ему с трудом — как будто его нужно было проталкивать через горло. — Нотт — это мужская версия моей матери…Ты понимаешь, что будет дальше? Он будет менять его, Виктория. Не воспитывать — менять. Внушать про чистокровность, про превосходство, про то, что чувства — это слабость. Он вытравит из него всё, что мы… что ты в него вложила.       Артемий нахмурился. На его лбу пролегла глубокая складка. Огненные волосы у обоих Юсуповых в моменте стали ярче и Регулус это заметил.  — Надо подумать, — сказал Артемий. Помолчал. Потом посмотрел на Викторию в упор. — Вики, езжай с ними в Англию.       Виктория замерла. — Что? — В Англию, — повторил Артемий. — Я возьму дела в России на себя. Замок, земли, переговоры — всё, что нужно. А ты будешь рядом с мальчиком.       Она нахмурилась — медленно, как будто туча наползала на солнце. — Арти… — Что такое, Вики? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то почти отцовское. Беспокойство, приправленное жёсткостью.       Виктория опустила взгляд. Провела пальцем по краю бокала — стекло издало тонкий, жалобный звук. — Мне… — начала она и запнулась. Это было редко. Виктория Юсупова не запиналась. — Час назад у меня был разговор. С Иваном Кутузовым и Лешей.       Регулус и Артемий переглянулись. — И? — подал голос Регулус. — Глава нашего государства уходит в отставку, — сказала Виктория. — Была предложена моя кандидатура.       Тишина стала плотной, как стена. — Что значит «была предложена»? — медленно спросил Артемий. — Мне предложили встать во главе нашей страны.       Секунду ничего не происходило. Потом Артемий медленно поставил бокал на столик — так, что стекло глухо стукнуло о дерево. Регулус замер, не дыша. — Кто предложил? — спросил Артемий. Голос его сел, стал ниже. — Иван и Алексей. — Виктория подняла глаза. — От имени… нескольких семей. — А вторая кандидатура? — спросил Регулус тихо. — Таких вещей не решают без выбора. Обычно есть кто-то второй…       Виктория кивнула: — Емельяненко.       Артемий выдохнул — резко, как после удара. — Емельяненко, — повторил он. И покачал головой. — Ну конечно. Кто же ещё. — Кто это? — спросил Регулус. Он переводил взгляд с одного на другого.       Артемий помолчал, собираясь с мыслями. Угли в камине шевельнулись, выбросили сноп искр — и погасли почти сразу. — Емельяненко, — сказал Артемий, и каждое слово давалось ему с трудом, — это человек, которого называют… чистокровным ублюдком.       Регулус нахмурился. — В каком смысле? — В прямом. — Артемий взял бокал, но не отпил — только сжал в пальцах. — Он из старинного рода, но слывёт отребьем. Не потому, что беден — нет, денег у него хватает. А потому, что он… — Артемий поискал слово, — он не любит маглорожденных. Совсем. Не так, как Малфои, которые ворчат за закрытыми дверями. Он их ненавидит. Открыто. И никогда этого не скрывал. — И его предлагают…? — Регулус не верил. — А ты думал, у нас демократия? — горько усмехнулся Артемий. — У нас расклад сил. И Емельяненко — это голос тех, кто хочет железной метлы. Чистоты. Крови. — Он дружил с Долоховым, — тихо добавила Виктория.       Регулус вздрогнул. — С Долоховым? — Да, — кивнула она. — Ещё в школе. Вместе ходили, вместе… смотрели.       Она не договорила. Не нужно было.       Регулус опустил взгляд в свой бокал. Огневиски почти не убавилось — он так и не пил. — И что ты выберешь? — спросил он, не поднимая глаз.       Виктория посмотрела на огонь. Угли догорали, покрываясь пеплом. — Не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю… Прим. Прошу прощения, что так долго не публиковал. Я открыл страницу в Boosty — Arcturus Aura)) Следующая глава в Boosty будет — 26 апреля. Здесь же 4 мая.