Борьба. Гарри Поттер.

      Виктория стояла посреди пустой комнаты. Где-то далеко, за тонкими стенами, горел камин — она слышала треск дров и чувствовала запах дыма, но света не было. Вокруг царил тяжёлый, давящий полумрак, в котором предметы теряли свои очертания.       Она знала этот дом. Маленькая гостиная в пригороде Лондона, дешёвые обои с цветочками, продавленный диван и фотографии на каминной полке, которые не двигались. Магловский дом.        Она не хотела сюда возвращаться. — Мисс?.. — тихий, испуганный голос раздался из угла. Женщина — ещё молодая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, — прижимала к себе двух детей. Девочку лет пяти и мальчика лет трёх. — Пожалуйста, — прошептала женщина. — Мы никому не скажем. Мы ничего не видели.       Виктория хотела что-то сказать, объяснить, что это ошибка, что она не должна была здесь оказаться. Но её рука сама поднялась. Пальцы сжались вокруг палочки. И губы прошептали то, что она не хотела произносить.       Три зеленые вспышки. Тела упали на пол.       Виктория попыталась закричать, но не смогла. — Ты жалеешь их? — голос раздался откуда-то сверху, шипящий, холодный, проникающий под кожу.       Она подняла голову.       В кресле, которого раньше не было, сидел он. Безликий, с красными глазами, горящими в полумраке, с тонкими бледными пальцами, сжимающими подлокотники. Волан-де-Морт смотрел на неё без всякого выражения — и от этого становилось ещё страшнее. — Ты делала это для меня, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Ты убивала тех, кто мешал моему делу. И теперь… теперь ты спишь спокойно? — Я… — Виктория попыталась сказать, что нет, что она не спит спокойно, что эти лица преследуют её каждую ночь. Но слова не шли.       Волан-де-Морт поднялся и начал медленно приближаться. Она чувствовала исходящий от него холод. — Они были никем, — прошипел он. — Маглы. Грязь. Ты сделала одолжение миру. Почему же ты плачешь во сне?       Он протянул руку, и его ледяные пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. — Я не плачу, — наконец выдохнула Виктория. — Нет, — согласился Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть. — Ты слишком сильна для слёз. Ты боишься.       Он наклонился к самому её уху и прошептал: — И правильно делаешь. Хорошая девочка, — сказал он. — Ты никогда меня не предашь. Правда?       Виктория открыла рот, чтобы ответить, но земля ушла из-под ног, и она полетела вниз, в бесконечную чёрную пустоту, чувствуя на себе тяжесть трёх убитых душ. — Нет!       Она села в постели, резко, с хриплым выдохом. Рубашка прилипла к телу, волосы слиплись от пота. Вокруг — спальня в замке Юсуповых. Тёплый свет шевелящихся заклинаний, тяжёлые портьеры, знакомый до боли запах воска. За окном — тихий шум ветра. Виктория прижала руку к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. В ушах всё ещё звучал шёпот: «Ты никогда меня не предашь». Она закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание. Сон. Это был просто сон. Волан-де-Морт пал несколько лет назад. Она дала показания в суде, она соврала под Сывороткой правды, она хотела поговорить с Арти, сказать, что все это было для защиты семьи… вырастить Тео.        «Кому ты врешь?»       Потом она приехала в этот замок, к Артемию, и сказала: «Я больше не хочу убивать».       Но кошмары остались. И ещё долго не уйдут.       Виктория откинула одеяло, встала босиком на холодный каменный пол и подошла к окну. Внизу, под скалами, билось море. Где-то там, за горизонтом, лежала Англия, где всё началось. И где всё закончилось. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина с бледным, осунувшимся лицом. Огненные волосы слиплись от пота, рубашка прилипла к телу, под глазами залегли тени. Она выглядела так, будто не спала не одну ночь, а целую вечность.       Она вздохнула и взмахнула рукой —  одним лишь усилием воли. Магия скользнула по телу, собирая влагу, унося липкий холод страха. Пот исчез, волосы снова стали чистыми и сухими, рубашка — свежей. Но тени под глазами остались. От них магия почему-то не избавляла.       Виктория прошла к рабочему столу. Тяжёлое дубовое кресло скрипнуло, принимая её в свои объятия. На столе лежали документы — пергаменты, исписанные мелким, убористым почерком, схемы поставок, печати, какие-то заклинательные сертификаты. Торговля мандрагорой с японцами была делом хлопотным, но прибыльным. Японцы платили щедро, а Юсуповы испокон веков умели торговать тем, что другие не могли достать.       Виктория взяла верхний лист, пробежалась глазами по строкам. Но мысли были далеко. Они всё ещё блуждали в том кошмаре, где пахло кровью и страхом. Она отложила документы и перевела взгляд на колдографии, стоящие в резных рамках на углу стола. Семейные лица смотрели на неё с тёплой, застывшей улыбкой. Вот она и Артемий, совсем ещё дети, стоят рядом с их дедом — Виктором Юсуповым. Дедушка выглядит суровым, но в его глазах — гордость.       Вот Артемий со своей женой Катей и малышом Виктором. Катя держит сына бережно, а Артемий смотрит на них с таким выражением, что у Виктории всегда щемило сердце.       Вот фотография матери — молодой, красивой, с печальной улыбкой. Виктория не помнила её живой. Мать умерла, когда они с Артемием были слишком маленькими, чтобы запомнить её голос. Остались только колдографии и смутные, почти выдуманные воспоминания.       А вот Тео. Мальчику здесь года четыре, он сидит у неё на коленях и улыбается в объектив с той особенной, хитроватой улыбкой, которая появилась у него раньше, чем он научился говорить. На колдографии —Тео смеялся, прижимался к ней, и она обнимала его в ответ. Вечное движение, вечный миг счастья.       И последний портрет…       Она взяла его в руки. Тяжёлая серебряная рамка, изящная работа гоблинов. Внутри — они двое. Эван Розье обнимает её за талию, прижимает к себе, и на его лице — та самая, бесконечно родная улыбка, от которой у неё когда-то подкашивались колени. А она смотрит на него снизу вверх, смеясь, и в её глазах — целый мир. На колдографии Эван наклоняется и целует её — долгий, нежный поцелуй, который не кончается, потому что магия запечатала его навсегда. Виктория смотрела, как они целуются, и чувствовала, как сердце её замирает, как будто время остановилось и она снова там.       Столько лет прошло.       Она положила колдографию на стол, но не отодвинула — оставила прямо перед собой, чтобы видеть. И смотрела. И смотрела. — Прости меня, — прошептала Виктория в пустоту.       Эван на колдографии улыбался, ничего не зная о том, что случится. Виктория смотрела на его лицо — молодое, красивое, живое — и чувствовала, как боль от потери сжимает горло, как в первый раз. Словно время не лечило ничего. Словно оно только делало раны глубже.       Потом она встала, подошла к шкафу и начала одеваться. Грядущий день требовал её присутствия. А прошлое пусть остаётся там, где ему место — в кошмарах и в этой серебряной рамке.       Виктория надела свои классические брюки с высокой посадкой и белую рубаху прямо на голое тело, не застегивая верхние пуговицы. В зеркало она больше не смотрела. Волосы, ещё влажные после магического очищения, она собрала в тугой пучок на затылке — никаких украшений, никакой лишней роскоши. Высокие сапоги из кожи василиска зашнуровала почти до колена, чувствуя привычное, родное напряжение икр.       Коридоры замка в этот ранний час были пусты — только домовики бесшумно скользили где-то внизу, готовя завтрак. Виктория вышла из спальни, плотно притворив за собой дверь.       Каменные ступени вели вниз, к главному выходу. Её шаги гулко отдавались от сводов, но она шла быстро, почти бесшумно — привычка, выработанная годами. Мимо портретов предков, которые ещё не проснулись и лишь тихо посапывали в своих рамах. Мимо высоких окон, за которые уже пробивался серый утренний свет.       Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, и холодный воздух ударил в лицо, смешанный с солёными брызгами. Море внизу ещё не успокоилось — оно ворочалось, билось о скалы, дышало той самой древней силой, которую Виктория чувствовала каждой клеткой.  — Мне надо полетать, — сказала она тихо, обращаясь к ветру. ***       Утро в замке Юсуповых встретило Регулуса Блэка привычной тишиной. Он проснулся ровно в семь — без магии, без будильников, просто потому, что организм привык за долгие годы. Сказались либо тренировки, либо воспитание, либо то и другое вместе.       Он оделся быстро, без лишних церемоний: тёмные брюки, простая, но дорогая рубашка, лёгкий сюртук. Зеркало в углу комнаты молчало — видимо, ещё не проснулось. Регулус усмехнулся своим мыслям и вышел в коридор.       Замок каждое утро поражал его заново. Не было иронии в этом признании — только искреннее восхищение. Юсуповы строили не для показухи, не для того, чтобы утереть нос соседям. Они строили для себя, для своей крови, на века. И это чувствовалось в каждой детали: в тяжёлых дубовых дверях, в резных карнизах, в плавных изгибах лестниц, в золоте и малахите, которые здесь не казались лишними. Русская роскошь. Не крикливая, не навязчивая, а глубокая, древняя, как скалы, на которых стоял замок.       Портреты на стенах ещё спали. Кто-то тихо посапывал в золочёной раме, кто-то всхрапывал, отворачиваясь от невидимого собеседника. Регулус прошёл мимо них почти бесшумно, направляясь к библиотеке.       Он любил читать по утрам. Особенно в такой, как эта…       Библиотека Юсуповых — высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного дуба, галереи, лесенки на колёсиках, мягкий свет магических светильников, которые загорались сами, стоило кому-то войти. И запах. Тот самый, книжный, с нотками пергамента, древней кожи и тайны.       Но главным было окно.       Панорамное, почти во всю стену, оно выходило на восток, туда, где за ночными тенями просыпались горы. Сейчас, на рассвете, их вершины горели розовым и золотым, а внизу, у подножия, ещё лежала утренняя дымка. Регулус замер на мгновение, впуская этот вид в себя, а потом всё же подошёл к стеллажам.       Книгу он выбрал почти наугад — старый фолиант по Темным искусствам, какой-то немецкий трактат начала восемнадцатого века. Не запрещённый, но редкий. Он уже собрался устроиться в одном из кресел у окна, как вдруг свет вокруг померк. Будто солнце закрыли облака. Регулус поднял голову. На долю секунды ему показалось, что небо и в самом деле затянуло тучами, но нет — оно было чистым, розовеющим на востоке. А тень всё падала, большая, стремительная, закрывающая собой горы.       Он повернулся к окну.       И замер.       Прямо перед библиотекой, в нескольких метрах от стены, парил дракон. Огромный, красно-золотой, с чешуёй, которая переливалась на утреннем солнце как расплавленный металл. Пламя не вырывалось из пасти, но само его присутствие было огнём — таким ярким, что Регулус невольно прищурился. Дракон сделал круг над замком, лениво взмахнув широкими крыльями, и ветер от этих взмахов донёсся даже сквозь толстые стены. А потом ещё один круг, медленнее, будто зверь осматривал свои владения. Регулус не испугался. Он узнал её.       Виктория.       Он смотрел, как дракон делает ещё один круг, как его хвост рассекает воздух, как тень скользит по каменным стенам замка. А потом развернулся и, не выпуская книги из рук, быстро пошёл к выходу из библиотеки. Ему хотелось встретить её. Он спускался по лестнице, ощущая под ногами прохладный камень, и думал о том, что этот замок никогда не перестанет его удивлять. И люди, которые в нём живут, — тоже.       Он быстро спустился по широкой лестнице, почти бегом — насколько позволяло приличие. В груди колотилось что-то непривычное, почти мальчишеское волнение. Регулус Блэк не бегал. Он всегда двигался плавно, сдержанно, с той аристократической неторопливостью, которую вбивали в него с детства. Но сейчас ноги несли его сами. Он был уже у главных дверей, когда тяжёлые дубовые створки начали открываться.       Сначала он увидел руку — тонкую, с длинными пальцами, лежащую на медной ручке. Потом плечо, обтянутое белой рубахой, влажной от утренней прохлады. А потом — всю её.       Виктория шагнула внутрь замка, и утренний свет, ворвавшийся следом, на мгновение окружил её сиянием. Она была обворожительно прекрасна. Не той парадной, светской красотой, которую Регулус видел вчера за ужином — в кокошнике и расшитой душегрее. А другой, дикой, почти пугающей. Рубаха на голое тело, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывала ключицы и ложбинку между грудями. Ткань прилипла к телу там, где её не просушила магия. Волосы, собранные в высокий пучок, выбивались отдельными огненными прядями, которые вились от ветра. Высокие сапоги и чёрные брюки подчёркивали длину ног и точёную фигуру. Она была похожа на валькирию, на древнюю воительницу, только что спустившуюся с небес.       Регулус заметил. Конечно, заметил. Под тонкой тканью белой рубахи не было ничего — ни нижнего белья, ни бюстгальтера. Только плавные изгибы, которые угадывались с каждым её движением. Он постарался смотреть только в её синие глаза — глубокие, чуть уставшие, но всё ещё ясные, как то самое небо за окнами замка. — Регулус, — сказала она, и в голосе её прозвучала мягкая, почти ласковая улыбка. Она явно была рада его видеть — не так, как вчера, при гостях, а по-настоящему, по-домашнему.       Он кивнул, стараясь, чтобы его взгляд не скользнул ниже уровня подбородка. — Доброе утро, Виктория, — ответил он, и голос его прозвучал ровно, почти как всегда. Только лёгкая хрипотца выдавала, что он не совсем спокоен.       Он поднял книгу, которую всё ещё держал в руке, — старый фолиант в кожаном переплёте, найденный в библиотеке. — Я хотел спросить... могу ли я взять это почитать? — он чуть склонил голову. — Потом верну, разумеется.       Виктория скользнула взглядом по обложке, узнала книгу. — Конечно, — сказала она. Потом чуть улыбнулась теплее и добавила: — Ты мог и не спрашивать. Библиотека открыта для тебя.       Она сказала это так просто, как будто речь шла о чашке чая, а не о древнем фолианте по Тёмным искусствам, который в любом другом месте хранился бы за семью замками. — Спасибо, — ответил он, бережно прижимая книгу к груди. — Я буду аккуратен.       Виктория прошла мимо него в глубь замка, оставляя за собой лёгкий запах моря и озона — послеполётный аромат магии. Регулус остался стоять у дверей, глядя ей вслед. Она была прекрасна. Неудивительно, что Сириус спустя столько лет все еще думает о ней. Он невольно вспомнил последний разговор с братом.  — Ну так что? — спросил Регулус, всё ещё глядя ей вслед, но затем Виктория остановилась и повернулась к нему. — Какой подарок ты подготовила для Тео?       Она посмотрела на него своими синими глазами, и в них мелькнуло что-то тёплое, почти заговорщицкое. — Сегодня прибудут двое гостей, — сказала она негромко. — Фаберже и Грегорович.       Регулус вскинул одну бровь. Этого он не ожидал. — Фаберже? — переспросил он, чуть наклоняя голову. — Кто такой Фаберже? И Грегорович... Палочка?       Он знал Грегоровича. Кто в магической Европе не знал старого мастера? Но Фаберже... это имя было ему смутно знакомо, скорее из мира магловской роскоши, чем из магического. — Виктория чуть улыбнулась. — Фаберже, — пояснила она. — Ты, возможно, слышал о нём как о ювелире при дворе российских императоров. Но для нас он — артефактор. Он мой давний друг. — И ты пригласила его на день рождения мальчика? — Регулус не скрывал удивления. — Я пригласила его, чтобы он сделал подарок, который Тео надеюсь найдет полезным, — ответила Виктория. — А Грегорович... да. Палочку. Тео нужна палочка, чтобы учиться. Не ждать до 11, а начать сейчас. Под присмотром взрослых, конечно же.        Регулус кивнул. Он понимал. В чистокровных семьях иногда покупали детям палочки раньше положенного — в восемь, в девять лет. Он сам получил свою первую палочку в девять, когда дедушка Блэк решил, что мальчик достаточно взрослый для первых настоящих заклинаний. Это не было нарушением — скорее привилегией. В их семье такой чести из детей удостоились лишь он и Андромеда.  — Разумно, — сказал он тихо. — И щедро.       Виктория пожала плечами, будто речь шла о пустяке. — Тео этого достоин. И он ждал слишком долго.       Она повернулась и пошла дальше по коридору, а Регулус остался стоять, переваривая услышанное. Два величайших мастера в одном замке ради одного мальчика. Только Виктория Юсупова могла себе такое позволить. Он посмотрел на книгу в своих руках, потом снова на удаляющуюся фигуру.  — Удачи, — тихо сказал он, хотя не было понятно — мальчику или самой Виктории.       А потом пошёл в библиотеку — до завтрака ещё было время, а книга по Темным искусствам ждала. ***       В большой гостиной замка Юсуповых царило то особое напряжение, которое бывает перед важным событием. Все уже собрались.       Катерина сидела в кресле у камина, держа на коленях маленького Виктора. Малыш сосредоточенно перебирал деревянную игрушку — искусно вырезанного дракона, который махал крыльями от малейшего прикосновения. Его огненные волосы топорщились в разные стороны, а синие глаза с восхищением следили за движением игрушечных крыльев. — Смотри, смотри, — тихо говорила Катя, помогая сыну удержать дракона. — Полетел.       Рядом с камином стояли Виктория и Нотт-старший. Она была уже в другом наряде — не в том, в котором летала утром, а в строгом, но изящном тёмно-синем платье, волосы уложены в аккуратную причёску. Нотт-старший, как всегда, безупречен — чёрный сюртук, идеальный пробор, непроницаемое лицо. Но в его чёрных глазах сегодня чувствовалось что-то, напоминающее ожидание.       Артемий стоял чуть поодаль, у окна, скрестив руки на груди. Рядом с ним, перелистывая книгу, которую так и не выпустил из рук, замер Регулус. Он поднял глаза на дверь и чуть наклонил голову. — Идут, — тихо сказал он.       Двери гостиной распахнулись.       Вошли двое.       Первый — мужчина лет сорока-пятидесяти, с аккуратной бородкой, в дорогом тёмно-сером костюме, с небольшим кожаным чемоданчиком в руке. Его серые глаза смотрели внимательно, но доброжелательно, и во всей его фигуре чувствовалась та особая порода, которую не спутаешь ни с чем.       Второй — старше, седой, сутуловатый, с цепкими живыми глазами, которые, казалось, видели насквозь любую древесину. Он тоже нёс чемоданчик, но по-другому — бережно, будто внутри было что-то хрупкое и бесценное. Старый мастер Грегорович.       Они подошли к хозяевам. — Виктория Александровна, — Грегорович слегка поклонился, и в его голосе прозвучала та особая, уважительная интонация, которую старые мастера оказывают только тем, кого действительно почитают. — Для меня великая честь быть гостем в доме Юсуповых.  — Мастер Грегорович, — Виктория кивнула с лёгкой, тёплой улыбкой. — Я рада приветствовать вас в моем скромном доме.        Второй гость шагнул вперёд, чуть склонив голову. — Олег Фаберже, — представился он ровным, спокойным голосом Нотту и остальным. Он подошел и приобнял Викторию. Она поцеловала его в щеку и улыбнулась.  — Олег, — Виктория ответила ему тем же лёгким кивком. — Я знаю, как ты занят, но спасибо, что нашел время в своем графике и прибыл в Россию.  — Я не мог не прийти, ты впервые у меня что-то попросила. — Фаберже чуть улыбнулся и крепче сжал свой чемоданчик.       В этот момент Тео, стоявший до этого в тени у камина, сделал шаг вперёд. Его шоколадные глаза горели, но лицо оставалось спокойным — он уже взял себя в руки.       Грегорович. Сам Грегорович стоял в двух метрах от него. Тот самый мастер, чьи палочки считались лучшими в Европе. Тот самый, о ком Тео читал в книгах, кого упоминал в своих заметках. Он повернулся к Виктории. В его взгляде читалось всё: и благодарность, и восторг, и лёгкое, почти детское неверие. Она сделала это. Она пригласила его.       Нотт-старший, наблюдавший за реакцией сына, чуть прочистил горло. — Теодор, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, но не холодно, как обычно, а с той особой торжественностью, которая бывает в важные моменты, — мы с твоей крестной обговорили и пришли к обоюдному решению. Тебе нужна палочка. Не ждать до 11-летия, а получить её сейчас, чтобы ты мог учиться под моим руководством.       Тео перевёл взгляд на отца. Потом снова на Викторию. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление от того, что они с отцом вообще способны на «обоюдные решения». Но он быстро взял себя в руки. Мальчик сделал шаг вперёд, поклонился Грегоровичу — так, как учила Виктория, безупречно, с тем достоинством, которое в его возрасте казалось почти неправдоподобным. — Мастер Грегорович, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Благодарю вас за то, что вы согласились приехать. Для меня это великая честь. Я много читал о ваших работах и всегда мечтал... — он запнулся на секунду, но тут же продолжил, — мечтал, что однажды моя палочка будет сделана вашими руками.       Грегорович посмотрел на мальчика внимательно, цепко. Потом чуть улыбнулся. — Твоя крестная говорила, что ты умён не по годам, — сказал он. — Я вижу, она не преувеличивала. — Спасибо, — тихо ответил Тео.       Он повернулся к Виктории и Нотту-старшему: — И вам спасибо. За этот подарок. За то, что... — он снова запнулся, подбирая слова, — за то, что сделали этот день особенным.       Виктория подошла к нему и положила руку на плечо. — Ты заслужил, Тео. А теперь... — она подняла голову и обвела взглядом гостей, — может быть, перейдём к тому, ради чего мы все здесь собрались?       Грегорович кивнул и похлопал по своему чемоданчику. — Я готов, мисс Юсупова. Если молодой человек готов. — Тео выдохнул. Глубоко. И кивнул. — Я готов.       Катерина, сидевшая с малышом Виктором, тихо улыбнулась, глядя на эту сцену. Маленький Виктор, не понимая, что происходит, поднял голову и посмотрел на Тео своими синими глазами. — Те-о, — сказал он радостно и захлопал в ладоши, выронив игрушечного дракона. Тео обернулся на мгновение, улыбнулся малышу, а потом снова повернулся к Грегоровичу. Артемий переглянулся с Регулусом. Тот чуть кивнул, давая понять, что всё идёт как надо. Нотт-старший положил руку на плечо сына — впервые за долгое время.       Тео сделал шаг вперёд, к старому мастеру, и в его глазах горел огонь. Грегорович щёлкнул замками чемоданчика — старыми, медными. Крышка откинулась с мягким, почти музыкальным стуком. Старый мастер выпрямился, оглядел гостиную, задержал взгляд на Тео — и взмахнул палочкой. Из чемоданчика, из его тёмного нутра, хлынул поток. Тысячи, десятки тысяч — казалось, что их бесчисленное множество — палочек. Они взмыли вверх, к высоким потолкам гостиной, разлетелись веером, закружились в плавном, почти гипнотическом танце.       Большой гостиной Юсуповых больше не существовало. Не было видно стен, портретов предков, исчез тяжёлый дубовый стол. Только парящие палочки — дубовые, ореховые, вишнёвые, кленовые, из тиса и граба, из остролиста и виноградной лозы. Они кружились, переливались в свете свечей, и каждая была уникальна — ни одной одинаковой длины, ни одного одинакового оттенка.       Он стоял в центре этого вихря, перед Грегоровичем, и чувствовал, как магия касается его кожи, как палочки пролетают мимо, почти задевая лицо, но не касаясь — будто приглядываются, присматриваются, выбирают или ждут, чтобы их выбрали. Грегорович поднял руку. Медленно, почти торжественно. Одна из палочек, круживших под самым потолком, остановилась, дрогнула и плавно опустилась к нему в ладонь.  — Держи, молодой человек, — сказал Грегорович и протянул её Тео. — Попробуй эту.       Тео выдохнул. Медленно, глубоко. Поднял руку. Пальцы дрожали — только чуть-чуть, так, что никто не заметил бы. Но он заметил. Он и Виктория. Она стояла в двух шагах, не дыша, и смотрела на него такими же синими глазами, какими когда-то сама видела свой первый выбор.       Тео взял палочку. И ничего не произошло. Не потому, что палочка была плохой — просто она была не его. Чужая древесина, чужой сердечник. Тео чувствовал это как фальшивую ноту в музыке. — Нет, — сказал он тихо и вернул палочку мастеру.       Грегорович кивнул, будто только этого и ждал. Снова взмахнул рукой, и к нему прилетели ещё три коробки — одна за другой, как ручные птицы. — Тогда эту, — он протянул первую, посветлее, с серебристым отливом. Тео взял. Тепло разлилось по пальцам — но не то, не настоящее. Близко, но нет. — Нет.       Грегорович улыбнулся и протянул следующую: — А эту?       Тео коснулся — и отшатнулся. Палочка будто укусила его, короткий неприятный электрический разряд. — Категорически нет, — сказал он твёрдо. — Хорошо, — кивнул Грегорович, и его старые глаза загорелись охотничьим азартом. — Тогда поищем дальше. У нас есть время.       Он хлопнул в ладоши, и все тысячи палочек, круживших под потолком, дрогнули. А потом начали опускаться ниже, окружая Тео плотным кольцом, будто принюхиваясь, приглядываясь к этому мальчику с горящими шоколадными глазами и безупречной осанкой. — Выбирать будешь ты, — сказал Грегорович, и голос его звучал как старая, мудрая песня. — Но и они будут выбирать тебя. Слышишь, как шепчутся? Они уже знают, что сегодня в этом доме что-то начинается.       Тео замер. И правда — тихий, едва уловимый шелест проходил по гостиной. Будто тысячи крошечных голосов обсуждали его, оценивали, взвешивали. — Дайте ему минуту, — негромко сказала Виктория. — Теодор, не торопись. Чувствуй.       Она подошла ближе, встала за его плечом, но не касалась. Просто была рядом. Там, где должна быть. Нотт-старший, до этого стоявший в стороне, сделал шаг вперёд, внимательно наблюдая. Артемий, Катерина с малышом Виктором на руках, Регулус — все они замерли, понимая важность момента. А Тео стоял в центре вихря, смотрел на парящие вокруг палочки и ждал. Ждал ту самую, единственную. Ту, которая выберет его. Или ту, которую выберет он. Гостиная молчала. Только палочки шелестели, кружа в своём многовековом танце.       Виктория смотрела на Тео. Она учила его чувствовать артефакты — не просто видеть или знать, а именно чувствовать. Слышать их голоса. Каждая палочка, каждый артефакт имеет свой собственный голос. У одних он громкий, требовательный, у других — тихий, почти шепот. У третьих — певучий, как струна. Учиться этому нельзя — это дар. А у Тео был талант к артефакторике. Виктория заметила это, когда ему едва исполнилось пять. Он слышал то, чего не слышали другие.       Сейчас он стоял в центре вихря, закрыв глаза, и слушал. Палочки кружились вокруг, каждая пела свою мелодию. Дубовые гудели басом, ореховые звенели, как колокольчики, тисовые шелестели, будто сухие листья. Тео не торопился. Он ждал. И вдруг — одновременно с Грегоровичем — он открыл глаза. Они оба посмотрели на одну палочку.       Она парила в третьем ряду, ничем не выделяясь среди других. Средней длины, прямая, светлая — почти белая, с едва заметным золотистым отливом. На её поверхности были вырезаны тонкие руны, которые слабо мерцали в полумраке. Тео не знал этого языка, но чувствовал — они важны. — Можно? — спросил Тео тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть.       Грегорович кивнул, и старые его глаза засветились интересом.       Виктория замерла, следя за каждым движением крестника. Она видела палочку — и в груди у неё что-то ёкнуло. Не страх, нет. Предчувствие.       Тео протянул руку. Палочка дрогнула, будто тоже узнала его. И плавно опустилась, касаясь пальцев — сначала робко, а потом уверенно, уютно устроившись в ладони. Тео улыбнулся. Это была та самая. Та, которую он искал, даже не зная об этом. — Поздравляю, молодой человек, — сказал Грегорович, и в голосе его зазвучала торжественность. — Эта палочка сделана моим отцом, великим мастером Владиславом Грегоровичем, в 1849 году.        Мастер взял палочку из рук Тео — на секунду, чтобы показать всем. — Древесина — ясень, — продолжил он, поворачивая палочку так, чтобы руны блеснули в свете свечей. — Ясень — дерево терпеливых и мудрых. Он не выбирает тех, кто ищет лёгких путей. Эта палочка будет верна тому, кто готов работать, учиться, создавать. Сердечник — волос единорога. Редкое сочетание, должен вам сказать. Обычно волос единорога используют для палочек, которые помогают в целительстве или чистой магии. Но мой отец соединил его с ясенем особым образом — и получилась палочка, которая исключительно хороша в трансфигурации и заклинаниях. А ещё... — он сделал паузу, — в создании артефактов. Для артефактора лучше палочки не найти.       Он вернул палочку Тео. — Она будет вам как продолжение руки. Слышите, как поёт? Она узнала вас. И вы узнали её.       Тео сжал палочку в ладони, чувствуя, как тепло разливается по пальцам, по запястью, по всему телу. Палочка и правда пела — тихо, едва слышно, но её голос был чистым и ясным, как горный ручей. — Спасибо, — сказал Тео, и голос его дрогнул — от волнения, от благодарности, от счастья.        Виктория подошла и положила руку ему на плечо. Не сказала ни слова — не нужно было. Всё и так было понятно. Нотт-старший, стоявший чуть поодаль, кивнул — коротко, но в его чёрных глазах мелькнула тень… может быть, гордости. Артемий улыбнулся, Катя прижала к себе маленького Виктора, который радостно захлопал в ладоши, будто понял, что случилось что-то важное. — Палочка, — прошептал маленький Виктор, указывая пухлым пальчиком на Тео. — Па-лоч-ка!       И все, кроме Нотта-старшего, засмеялись — тихо, по-домашнему. Даже Грегорович усмехнулся в усы. — Расти большой, волшебник, — сказал он Тео. — И пусть эта палочка служит тебе долго и верно.       Тео кивнул, всё ещё сжимая в руке светлую, поющую палочку, и чувствовал, как внутри разливается что-то новое, большое, похожее на полёт. Грегорович бережно закрыл свой чемоданчик, но взгляд его цепких глаз всё ещё был прикован к Тео. — Когда вам нужен будет посох, молодой человек? — спросил старый мастер. В его голосе не было насмешки — только искреннее, почти деловое любопытство.       Тео удивлённо поднял брови: — Посох?       Виктория мягко улыбнулась. — Теодор будет учиться в Хогвартсе, — пояснила она, — а не в Дурмстранге. Посох ему ни к чему.        Грегорович чуть прищурился и издал короткий, гортанный смешок — так смеются старые мастера, когда слышат что-то забавное, но не хотят обидеть собеседника. — Как интересно, — протянул он, покачивая головой. — Обычно студенты Хогвартса получают палочки у Олливандера. Я уважаю его работу, но должен признать: мои инструменты ничуть не хуже. И я несколько удивлён, что ваш крестник... — он перевёл взгляд на Тео, — ...будет пользоваться палочкой из моей мастерской.       Виктория встретила его взгляд спокойно, без тени смущения. — Теодор всегда мечтал получить палочку именно от вас, мастер Грегорович, — сказала она. — Он читал все ваши труды по артефакторике, изучал образцы ваших работ. Это был его выбор. И я лишь помогла ему его осуществить.       Тео, услышав эти слова, чуть опустил голову. Щёки его слегка порозовели — настолько, что это заметили бы только самые внимательные. Он не привык к похвале, произнесённой вслух, при всех. Тем более — от Виктории. И тем более — при самом Грегоровиче. — Я... — начал он, но запнулся. Взял себя в руки и продолжил ровнее: — Я знаю, что вы делали палочку для Виктории, а также в свое время для самого Грин-де-Вальда, — Григорович чуть вздрогнул, Фаберже нахмурился, Артемий встал ровнее, Виктория же внимательно посмотрела на крестника. Старый мастер палочек ничего не ответил на это.        Он повернулся к Виктории и Артемию. — А как ваши палочки? — спросил он.        Артемий выступил вперёд и слегка склонил голову. — Моя палочка служит мне верно уже много лет, мастер, — сказал он. — Прекрасна. Благодарю вас. Она никогда не подводила меня в трудную минуту. — Хороший хозяин, хорошая палочка, — кивнул Грегорович. — Я рад, что моя работа приносит пользу.       Он перевёл взгляд на Викторию. Та молчала несколько секунд, а потом чуть заметно улыбнулась. — Я ее сломала, к сожалению.  — Хотите ли приобрести новую?  — Нет, благодарю.         Грегорович понял и не стал задавать лишних вопросов. Он привык работать для сильных мира сего, и Виктория Юсупова была одной из тех, кто не нуждался в долгих объяснениях. — Что ж, — мастер снова хлопнул по своему чемоданчику. — Дело сделано. Палочка нашла своего хозяина. А остальное... остальное, как говорится, дело техники. — А теперь моя очередь! — воскликнул Олег Фаберже. Он повернулся к Тео. Мальчик всё ещё сжимал в руке новенькую палочку, но мастер даже не взглянул на неё. Его внимание было приковано к лицу Тео. — Знаешь ли ты, молодой человек, — спросил он, и голос его звучал мягко, почти ласково, — зачем я здесь?       Тео замялся. Он перевёл взгляд на Викторию, потом на Артемия. — Кольцо, — ответил он тихо, но уверенно. — Вы делаете магические кольца. — Делаю, — кивнул Фаберже, и его улыбка стала шире. — Но не просто делаю. Я — глава Каменной Палаты на Урале. Ты знаешь, что это такое?       Тео покачал головой. — Шесть Палат Мастеров в мире, — пояснил Фаберже, не спеша, смакуя каждое слово. — Одна в Японии, одна в Африке, одна в Южной Америке, одна в Индии, одна здесь, в России. И одна, — он усмехнулся, — в Европе. Но европейская Палата — это про палочки. Они помешаны на палочках.       Он сделал паузу и поднял левую руку. Тео увидел на его мизинце массивное платиновое кольцо с тёмным александритом, который тут же перелился из зелёного в красный. — В России, молодой человек, мы не понимаем европейцев. Зачем эти неудобные палочки? Они ломаются. Их теряют. Ими нужно размахивать, как дирижёрской палочкой. — Грегорович зло посмотрел на Фаберже, он хотел что-то сказать, но, поймав взгляд Артемия, закрыл свой рот, и хмуро глядел на молодого артефактора.— А кольцо всегда с тобой — на пальце. Никогда не потеряешь. Никогда не сломаешь. Оно — часть тебя. Оно — твоя магия, всегда готовая к бою или творению.       Тео заворожённо смотрел на переливающийся камень. — Но… — он запнулся, — в Хогвартсе же… — В Хогвартсе используют палочки, — кивнул Фаберже. — Знаю. Я не предлагаю тебе отказаться от палочки. Твой выбор — учиться в Англии, и это прекрасно. Но ты — крестник Виктории Юсуповой. Ты — часть русского мира. И я считаю, что у тебя должно быть кольцо. Как у русских магов. — он сделал паузу, — Оно станет твоим главным инструментом, если когда-нибудь ты решишь, что палочка — это не твоё.       Тео посмотрел на Викторию. Та чуть заметно кивнула. — Я не хочу тебя пугать или заставлять, — продолжил Фаберже. — Выбор — за тобой. Но я здесь, потому что Виктория попросила. И потому что я вижу в тебе… — он прищурился, — нечто особенное.       Он подошёл к дубовому столу, где уже стоял его саквояж, и открыл его.  — Кольца — не украшения, — сказал Фаберже, и в голосе его зазвучала торжественность. — Это — инструменты. Каждое кольцо хранит в себе магию, защищает хозяина. Некоторые из них — древние, их создавали ещё в начале XI века, когда открылся Колдовстворец. Ты слышал о Колдовстворце? — Да, — признался Тео. — Это школа на Урале… В Медной горе. — Именно, — кивнул Фаберже. — Там учатся почти пять тысяч студентов. И ни у одного из них нет палочки. Только кольца. И они творят чудеса, молодой человек. Такие чудеса, что европейским волшебникам и не снились.       Нотт старший лишь фыркнул на это заявление. Регулус же скептически поднял одну бровь. Их явно раздражал этот человек. — Но я не привёз с собой сотню колец, чтобы ты перебирал их наугад. Я сделал три. Специально для тебя.       Тео удивлённо поднял брови. — Твоя крестная, — Фаберже кивнул в сторону Виктории, — рассказала мне всё. Когда ты родился, какой у тебя характер, чем ты увлекаешься, чему учишься. Я узнал о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь. И на основе этого сделал три кольца. Каждое — особенное. Каждое — живое. Твоё дело — выбрать то, которое станет твоим.        Внутри, на тёмном бархате в саквояже, лежали не десятки, а всего три кольца.        Он взял первое кольцо — серебряное, с тёмным сапфиром и едва заметными рунами по ободку. — Это кольцо я сделал, зная твою тягу к артефакторике. Сапфир хранит заклинания, связанные с анализом и созданием артефактов. Руны — древние, протекторские. Оно не для боя, оно для работы в мастерской. Для тех, кто создаёт.       Тео взял кольцо в руки. Металл был тёплым, но не живым — просто приятным. Он положил его обратно.       Фаберже взял второе — золотое, с огненно-красным гранатом, оправленным в причудливую вязь. — Это — для защиты. Гранат — камень воителей. Он усиливает инстинкты, обостряет реакцию. Подойдёт тому, кто не боится опасности. Я слышал, ты спокойно разговариваешь с драконами? — Фаберже усмехнулся. Тео чуть смутился, но кольцо взял. Оно было горячим — почти обжигающим. Слишком активным для него. Он вернул его на место.       Осталось третье. Фаберже взял его с особой торжественностью.       Платина. Белая, холодная, но при этом какая-то живая. Вместо камня — прозрачный, но с глубоким внутренним свечением алмаз, в котором, казалось, плавали крошечные звёзды. По ободку вились тончайшие руны, переплетаясь и расходясь снова. — Это кольцо я сделал, думая о твоём даре, — тихо сказал Фаберже. — Виктория сказала, что ты слышишь артефакты. Чувствуешь их. Это редкий дар. Он не подчиняется ни логике, ни обучению. Он есть или его нет. Алмаз — камень ясности. Он не кричит, не жжётся, не требует. Он просто помогает видеть. Слышать. Понимать.       Тео протянул руку. Кольцо легло на ладонь — и замерло. Не тёплое, не холодное. Просто… своё. Как будто оно всегда здесь лежало. — Примерь, — разрешил Фаберже.       Тео надел кольцо на указательный палец правой руки. Оно село идеально. И в тот же миг он почувствовал… тишину. Не пустоту, а ту особую, глубокую тишину, в которой слышно всё. Даже как дышит малыш Виктор на руках у Катерины. Даже как шепчутся угли в камине.       Он посмотрел на Викторию. Та улыбалась — спокойно, счастливо, будто знала, что так и будет. — Это оно, — сказал Тео тихо. — Оно, — кивнул Фаберже. — Поздравляю, молодой человек.        Он хлопнул Тео по плечу и добавил почти шёпотом: — Когда захочешь узнать о настоящей магии — той, что без палочек, — приезжай на Урал. В Колдовстворец. Я покажу тебе, как мы учим. Это не Хогвартс, конечно. Но и Хогвартсу до нас далеко.       Тео сжал пальцы, чувствуя, как кольцо пульсирует в такт его сердцу. — Спасибо, — сказал он. — Я обязательно приеду. Когда-нибудь.       Фаберже усмехнулся и начал закрывать свой саквояж, оставив два других кольца лежать на бархате — пока, до следующего достойного.        ***       В комнате Тео царил тот особенный беспорядок, который бывает перед дорогой. Сундук стоял открытым, на кровати аккуратными стопками лежали мантии, несколько книг, какие-то свитки. Мальчик, в своей обычной манере, был собран и нетороплив — он складывал вещи с той спокойной методичностью, которую перенял у Виктории.       Раздался стук. — Войдите, — сказал Тео, не оборачиваясь.       Дверь отворилась, и в комнату шагнула Виктория. Она закрыла за собой дверь и остановилась на пороге, оглядывая знакомое пространство, которое вот-вот должно было опустеть. — Тео, — позвала она тихо. — Милый, как ты?       Он повернулся к ней. Шоколадные глаза были спокойны, но в глубине их чувствовалось что-то — может быть, лёгкая грусть, может быть, напряжение. — Всё хорошо, — ответил он, кивнув в сторону сундука. — Практически собрал все вещи.       Виктория прошла внутрь. Она смотрела на аккуратно сложенные стопки, на палочку, лежавшую на тумбочке рядом с кольцом, на игрушечного дракона, которого маленький Виктор оставил здесь. Её сердце сжалось. Её мальчик уезжал. Артемий с Катей и малышом Виктором тоже скоро должны были отправиться в Москву. Она останется здесь одна. В этом огромном замке на скалах. Конечно, Регулус пробудет ещё пару дней, но потом и он уедет. И снова — тишина…       Она присела на край кровати, провела ладонью по тёплому матрасу. Тео, заметив это движение, повернул свою кудрявую голову, посмотрел на неё внимательно, а потом молча сел рядом. Плечо к плечу.       Виктория начала гладить его кудри — мягко, привычно, как делала это сотни раз, когда он был совсем маленьким и приходил к ней после кошмаров. Волосы вились вокруг её пальцев, тёплые, живые. Она смотрела в его шоколадные глаза, такие родные, такие любимые. — Тео, — сказала она, — я должна передать тебе кое-что.       Она опустила руку в карман и достала небольшой мешочек из тёмной замши, затянутый серебряным шнурком. — Это тебе.       Мальчик удивлённо принял подарок. Мешочек оказался тяжёлым — внутри что-то лежало, явно не одно. — Открой, — разрешила Виктория.       Тео развязал шнурок и заглянул внутрь. Там лежали книги — небольшие, потрёпанные, явно старые, и ещё несколько тонких брошюр. — Это несколько книг по артефакторике, — пояснила Виктория. — Из моей личной коллекции. И учебники по тому, как пользоваться кольцом. — Она посмотрела на платиновое кольцо с алмазом. — Только пожалуйста, милый, будь осторожен. Пользуйся кольцом только в присутствии учителей. Хорошо? Не размахивай им понапрасну. Не показывай посторонним. Это русская магия, и не все в Англии поймут её правильно.       Тео кивнул, бережно затягивая мешочек. — Я понял, Вики. Буду осторожен.       Он помолчал секунду, а потом порывисто обнял её — так, как умел только с ней. Прижался щекой к её плечу, вдохнул знакомый запах. Книги, кофе и что-то сладкое — может быть, ваниль, может быть, та самая лаванда, которой Эффи пересыпала одежду. Запах дома. Запах безопасности.       Виктория обняла его в ответ, прижала крепче, и на секунду зажмурилась, чтобы не дать волю слезам. — Я буду скучать, — прошептала она в его кудри и поцеловала в макушку.       А потом, словно спохватившись, снова опустила руку в карман и достала второе. Небольшую тетрадь в кожаном переплёте, потёртую, явно старую. На обложке серебром были вытеснены инициалы: Э. Р. — И это тоже возьми.       Тео взял тетрадь в руки. Открыл. Внутри — чистая, белая бумага, ни единой буквы. — Дневник? — спросил он недоумённо.       Виктория достала из другого кармана точно такую же тетрадь — с инициалами В. Ю. — Когда-то, — сказала она, — я сделала парные дневники для переписки. Это был подарок... одному человеку. — Она на секунду замолчала, и Тео заметил, как её пальцы чуть сжались на обложке. — Он давно ушёл, а дневники остались. Я переделала их.  — Если ты что-то напишешь в ней, — она коснулась его дневника, — это появится у меня. И я смогу ответить быстро, без сов, без ожидания. Мы всегда будем на связи.       Тео смотрел на дневник, на инициалы Э. Р., на тонкую серебряную нить, что тянулась по корешку. — Э. Р., — прочитал он вслух тихо. — Это был тот самый человек?       Виктория не ответила. Только чуть сжала его плечо. — Теперь он твой. Пиши мне, когда захочешь. Я всегда отвечу.       Тео кивнул, бережно положил тетрадь в сундук, поверх книг, и снова посмотрел на Викторию. — Я буду писать часто, — пообещал он. — И ты пиши. — Обязательно, — она улыбнулась, и в её синих глазах блеснуло что-то тёплое, несмотря на всю грусть момента.       Тео снова обнял её — на этот раз крепче, по-взрослому, будто старался запомнить это мгновение навсегда. Виктория гладила его по кудрям и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера он был крошечным свёртком на её руках. А сегодня — уже почти готов отправиться в большой мир. — Вики, — спросил он тихо, почти шёпотом. — А когда я смогу вернуться?       Виктория замерла.       Всего на секунду. Её пальцы перестали перебирать кудри, плечи чуть напряглись. Но Тео заметил. Он всегда замечал такие вещи. Он отодвинулся, освобождаясь от её руки, и повернулся, глядя прямо в её синие глаза — такие глубокие, такие родные, но сейчас в них плескалось что-то, чего он боялся увидеть. — Вики?       Она выдохнула. Не тяжело, не горестно — просто спокойно, как будто готовилась сказать то, что давно уже обдумала. — Тео, — начала она, и голос её был ровным, но слишком ровным, — ближайшие годы ты не сможешь приехать в Россию.       Он нахмурился. На его лице, обычно таком спокойном и выдержанном, проступила растерянность. — Почему? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то, отдалённо напоминающее вызов. — Почему это я не могу?       Виктория взяла его за руку. Он не отнял, но и не сжал в ответ. — Тебе нужно учиться, — сказала она. — Твой отец хочет, чтобы до Хогвартса ты был в Англии. У него. Он настоял. И я… — она запнулась на секунду, — я согласилась.       Тео сжал свободную руку в кулак. Костяшки побелели, но он быстро разжал пальцы, не позволяя эмоциям взять верх. Однако голос его дрогнул: — Я надоел тебе? — Нет! — Виктория ответила слишком быстро, слишком резко, и сама удивилась этому порыву. — Нет, Тео. Конечно, нет. Ты никогда мне не надоедал.       Она подалась вперёд, заставляя его снова посмотреть на неё. — Ты — самое дорогое, что у меня есть, — сказала она твёрдо. — И я буду навещать тебя. Смогу приехать к вам через год. Надеюсь на это… Закончу все дела — и прилечу. Обещаю.       Тео молчал. Его шоколадные глаза потемнели, губы сжались. Он выглядел так, будто пытался удержать внутри всё, что вертелось на языке. — Целый год? — наконец спросил он, и в этом голосе было столько боли, сколько Виктория не слышала с тех пор, как он был совсем маленьким и плакал по ночам. — Да, — ответила Виктория, и это слово далось ей тяжело.       Тео отвернулся. Он смотрел в окно, на серое небо, на далёкие волны, на горизонт, за которым лежала Англия. — Но рядом с тобой будет Регулус, — добавила Виктория мягко. — Он останется в Англии на время. Я попросила его присмотреть за тобой. Он будет приходить, проверять, как ты. Вы сможете разговаривать о книгах, о магии, гулять по Косому переулку… — Регулус, — повторил Тео без всякого выражения. — Да, — тихо сказала Виктория. — Я не бросаю тебя, Тео. Я просто… не могу сейчас быть рядом. Но я сделаю всё, чтобы это изменилось.       Она протянула руку и коснулась его щеки, поворачивая к себе. — Обещаю.       Тео посмотрел на неё. Долго. Внимательно.  — Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду ждать.       Виктория притянула его к себе и обняла. Тео не сопротивлялся. Он уткнулся носом в её плечо, вдыхая знакомый запах, и сжал её рубаху в кулаке. — Я буду писать в дневник, — сказал он глухо. — Каждый день. — Я буду отвечать, — пообещала Виктория. — Каждый день.