Демоны не подлежат искуплению

Аластор всегда считал себя терпеливым. Он ждал неделями, пока жертва привыкнет к тишине, чтобы нарушить её одним щелчком. Он ждал годами, пока нужный ему демон окажется в нужном месте. Время было для него лишь инструментом, ещё одной струной, на которой можно сыграть нужную мелодию. Но сейчас, наблюдая за Чарли Морнингстар из тени собственного измерения, он впервые за долгие десятилетия почувствовал то, что назвал про себя «нетерпением». Оно зудело под кожей. Тянуло в груди. Заставляло пальцы сжиматься на микрофоне сильнее, чем следовало. — Ты опять за мной следишь? — раздался голос позади него. Аластор не обернулся. Он знал, кто стоит за его спиной, в его личном пространстве, куда никто не смел входить без приглашения. — Хаск, — протянул он, не отрывая взгляда от тени, в которой мерцало изображение Чарли. Она сидела в своей комнате и что-то писала в огромном блокноте, покусывая кончик ручки. — Или у тебя появилось право входить без стука, или ты решил, что твоя жалкая жизнь тебе надоела? — Моя жалкая жизнь — единственное, что у меня есть, — буркнул кот, переминаясь с лапы на лапу. — Я пришёл сказать, что ты перегибаешь. — О, критик в моём личном театре, — Аластор наконец обернулся, и его улыбка была подобна лезвию. — И что же я, по-твоему, перегибаю? — Ты следишь за ней двадцать четыре на семь. Ты убрал того торговца, который нахамил ей вчера в магазине. Ты сломал пальцы демону, который слишком громко смеялся над её пресс-конференцией две недели назад. Она даже не знает об этом. Но я знаю. И если я знаю, то скоро узнает и Люцифер. Улыбка Аластора дрогнула. Совсем чуть-чуть. На долю миллиметра. — Ты что-то имеешь против чистоты на улицах, Хаск? Тот торговец продавал гнилое мясо. Тот демон был просто невоспитан. Я навожу порядок. — Ты наводишь порядок вокруг неё, — Хаск шагнул вперёз, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не за себя — за Аластора. — Слушай, я знаю тебя дольше, чем кто-либо здесь. Я видел, как ты играл с другими. Видел, как ты их ломал. Но это не игра. Ты сам не замечаешь, но когда ты говоришь о ней, твой голос… он меняется. В нём нет той стали. Там что-то другое. Аластор медленно, очень медленно поднялся из кресла. Ростом он был ненамного выше Хаска, но сейчас, в полумраке своего измерения, он казался гигантом, способным раздавить всё вокруг одной лишь волей. — Ты закончил? — спросил он. Голос был тихим, но в нём клокотала лава. — Аластор… — Ты. Закончил? Хаск попятился. Он знал этот тон. Это был тон, после которого выживали единицы. — Я просто… будь осторожен. Она не игрушка. — О, я знаю, — Аластор вновь повернулся к тени, и его взгляд на изображение Чарли стал… мягче. Настолько, насколько это вообще было возможно для демона, чья душа давно сгнила. — Она не игрушка, Хаск. Она — цель. А цель требует сосредоточенности. Он махнул рукой, и Хаска вышвырнуло обратно в бар, прямо на стойку, под удивлённый взгляд Вэгги. — Опять надрался и упал? — поинтересовалась она. — Если бы, — простонал Хаск, потирая ушибленную спину. — Если бы. Чарли выгорала. Она не замечала этого, потому что привыкла всегда быть на позитиве, всегда улыбаться, всегда верить в лучшее. Но тело не обманешь. Она стала спать дольше обычного. Забывала есть. Иногда, разговаривая с кем-то, ловила себя на том, что не слышит ни слова, потому что мысли где-то далеко. Отель процветал. После инцидента с Валентино желающих поселиться в «Хэзбине» стало даже больше — странная, извращённая реклама. Многие грешники решили, что раз принцесса способна на такие разборки, то под её крылом они будут в безопасности. Но внутри Чарли чувствовала пустоту. Каждый день был похож на предыдущий. Встречи, планы, отчёты, улыбки, обещания. И ни минуты для себя. Ни минуты, чтобы просто выдохнуть. — Чарли, дорогая, ты выглядишь как выжатый лимон, — заметил как-то вечером Аластор, когда они пересеклись в холле. Он был неизменно рядом, но Чарли, погружённая в дела, почти не замечала его присутствия. Вернее, замечала, но списывала на обычную рутину. — Всё нормально, — отмахнулась она, протирая глаза. — Просто много работы. Ты же знаешь, у нас расширение, новые постояльцы, нужно всё контролировать. — Контролировать, — повторил Аластор, и в его голосе послышалась странная нотка. — Ты слишком много на себя берёшь. Позволь другим помочь. — Кому? Папе? Он занят своими утками. Вэгги — тренировками. Ты… — она запнулась, встретившись с ним взглядом, — у тебя свои дела. — Мои дела, — медленно произнёс он, делая шаг к ней, — теперь здесь. Чарли сглотнула. В последнее время, когда Аластор оказывался рядом, у неё внутри возникало странное чувство. Смесь тепла и тревоги. Безопасности и опасности одновременно. — Спасибо, Аластор, — тихо сказала она. — Правда. Ты много помогаешь. Я ценю это. — Ценишь, — эхом отозвался он. Его глаза полыхнули алым. — Ты даже не представляешь, как много я готов сделать, чтобы ты ценила. В ту ночь Чарли не могла уснуть. Она встала, накинула халат и спустилась в лобби. Там было тихо, только каминные огоньки отбрасывали тёплые блики на стены. Она упала в одно из огромных кресел, поджала ноги и уставилась в огонь. Мысли путались. Валентино, Вокс, новые постояльцы, папа, который стал слишком опекающим, Энджел, который никак не мог прийти в себя после освобождения, и Аластор. Всегда Аластор. Его взгляд, его голос, его слова. «Кому ты принадлежишь». Почему эти слова не выходят у неё из головы? Она не заметила, как задремала. Глаза закрылись сами собой, голова склонилась набок, и сон, глубокий и тяжёлый, накрыл её с головой. Аластор нашёл её через час. Он спустился в лобби, ведомый каким-то шестым чувством, которое последние недели работало только в одном направлении — к ней. И увидел. Чарли спала в кресле. Беззащитная. Уязвимая. Розовые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Она была прекрасна в своей беззащитности. Аластор замер. Он должен был уйти. Должен был оставить её. Это было бы правильно, рационально, безопасно для его планов. Вместо этого он подошёл ближе. Опустился на корточки рядом с креслом. Протянул руку и, затаив дыхание, убрал прядь волос с её лица. Его пальцы коснулись её щеки. Кожа была тёплой, мягкой, живой. — Чарли, — прошептал он, и его голос сорвался. Впервые за столетия его голос, идеально контролируемый инструмент, сорвался. Она не проснулась. Только вздохнула во сне и чуть повернула голову, прижимаясь щекой к его ладони. Аластор замер. Весь. Абсолютно. Его сердце (если у него вообще было сердце) пропустило удар. Ток, сильнее, чем от убийства сотни демонов, прошёл по венам. Он не убрал руку. Вместо этого он осторожно, боясь разбудить, поднял её на руки. Чарли что-то пробормотала, но не проснулась, только прильнула к нему, утыкаясь носом в его сюртук. Аластор замер, чувствуя её тепло через ткань, чувствуя, как её дыхание щекочет шею. Он перенёс её в её комнату. Уложил на кровать. Укрыл одеялом. И застыл рядом, глядя на спящую принцессу. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в тишину. Ответа не было. Только тихое дыхание Чарли и бешеный стук его собственной одержимости, которая больше не помещалась в груди. Он просидел рядом до утра. Не смыкая глаз. Просто смотрел. Слушал. Впитывал. Утром Чарли проснулась одна. Но на подушке рядом лежал микрофон. Её микрофон, который она однажды обронила во время репетиции. Рядом с ним — записка, выведенная старомодным почерком: «Сладких снов, моя дорогая. Пусть они будут только обо мне.» Чарли сжала микрофон в руках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не помнила, как попала в комнату. Но помнила сон. Ей снилось, что кто-то огромный и страшный держит её в руках, и ей не страшно. Ей тепло. — Он был здесь. Люцифер стоял в дверях комнаты дочери, и его лицо было белее обычного. — Что? — Чарли вздрогнула, пряча микрофон за спину. — Пап, ты о чём? — Не лги мне, Чарли. Я чувствую его запах. Он был здесь. Всю ночь. Чарли открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Запах Аластора — озона и старой плёнки — действительно витал в комнате. И она вдруг поняла, что это приятно. — Он просто… проверил, как я, — неуверенно сказала она. — Я уснула в лобби, наверное, он перенёс меня. — Перенёс, — Люцифер шагнул в комнату. — И просидел рядом всю ночь. Чарли, это ненормально. Он одержим тобой. — Пап, ты преувеличиваешь. Аластор помогает отелю, он… — Он не помогает отелю! — голос Люцифера сорвался на крик. — Он помогает тебе. Исключительно тебе. Отель для него — ширма. Ты не видишь? Ты не чувствуешь, как он смотрит на тебя? Как он говорит о тебе? Чарли молчала. Потому что видела. И чувствовала. — Я хочу, чтобы ты держалась от него подальше, — твёрдо сказал Люцифер. — Хотя бы какое-то время. Пусть занимается отелем, но контакты свести к минимуму. Ради твоей же безопасности. — Папа… — Чарли, я твой отец. Я люблю тебя. И я вижу то, чего не видишь ты. Он опасен. Не для Ада — для тебя. Для твоей души. Пожалуйста. Чарли смотрела в глаза отца и видела там неподдельный страх. Страх за неё. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я попробую. Следующие несколько дней стали адом для Аластора. Чарли избегала его. Не явно, не грубо, но избегала. Если он входил в комнату, она находила повод уйти. На его вопросы отвечала односложно. На его предложения помочь — вежливо отказывалась. Она проводила время с Вэгги, с Энджелом, с новыми постояльцами, с отцом. С кем угодно, только не с ним. И это разъедало его изнутри. Он не спал. Не ел. Не охотился. Он сидел в своём измерении и смотрел на неё через тени. Видел, как она смеётся с Энджелом, и его пальцы сжимались в кулаки. Видел, как она обнимает Вэгги, и внутри закипала чёрная, липкая ревность. Видел, как она пьёт чай с отцом, и хотел стереть улыбку Люцифера с лица. — Она просто отдыхает, — убеждал он себя. — Она устала. Ей нужно время. Это временно. Но с каждым днём «временно» становилось всё невыносимее. На пятый день случилось то, чего он не ожидал. Чарли отправилась в город за покупками для отеля. Одна. Впервые за долгое время. Она хотела проветриться, подышать воздухом Ада (каким бы ужасным он ни был), почувствовать себя свободной. Аластор следил за ней из тени. Как всегда. Она зашла в лавку тканей, рассматривая образцы для новых штор. Продавец, мелкий демон с множеством глаз, суетился вокруг неё, пытаясь всучить самый дорогой товар. Чарли улыбалась, кивала, но Аластор видел, что она устала. Что её улыбка — фальшивка. А потом это случилось. Группа демонов, человек шесть, ворвались в лавку. Они были пьяны, вооружены, и явно искали лёгкой наживы. Увидев Чарли, их главарь, огромный рогатый демон с бычьей головой, расхохотался. — Глядите, кто тут у нас! Сама принцесска! Одна, без охраны, без папочки! — он шагнул к ней, поигрывая ножом. — Слышал, ты теперь большая шишка. Отель у тебя, защита. А где твоя защита, принцесска? Где твой страшный радио-демон? Чарли отступила, вскидывая руки в примирительном жесте. — Я не ищу проблем. Просто уйдите, и никто не пострадает. — Не пострадает? — демон заржал. — Это мы сейчас посмотрим, кто пострадает. Может, папочка заплатит за тебя хороший выкуп? Он схватил её за руку. В тот же миг Аластор потерял контроль. Тени взорвались. Он не вышел из них — он выплеснулся. Чёрная масса, пронизанная алыми молниями, заполнила всю лавку за долю секунды. Продавец забился в угол, закрывая все глаза. А демоны… демоны даже не успели закричать. Аластор не убивал их. Он делал нечто худшее. Тени проникли в них. Разрывали изнутри, но медленно, очень медленно, чтобы они чувствовали каждую секунду агонии. Рога демона отвалились первыми. Потом — пальцы. Потом — кожа начала слезать лоскутами, обнажая мышцы, которые тут же начинали гнить. — Ты, — голос Аластора был подобен раскату грома, — посмел. Тронуть. Её. Он стоял в центре этого кошмара, и его улыбка была самой страшной вещью, которую Чарли когда-либо видела. Глаза горели алым пламенем, по лицу бежали чёрные трещины, сила выходила из-под контроля, уничтожая всё вокруг. — Аластор! — закричала Чарли. — Аластор, остановись! Они уже не опасны! Остановись! Он не слышал. Он был где-то далеко, в том месте, где живёт чистая, первобытная ярость. Ярость на тех, кто посмел прикоснуться к тому, что принадлежит ему. — Аластор! Чарли подбежала к нему и схватила за руку. В тот же миг тени дёрнулись, и часть чёрной массы метнулась к ней. Но Аластор, заметив это краем глаза, рванулся так, что его собственные тени ударили по нему самому. Он заслонил Чарли собой, принимая удар собственной силы на спину. Он вскрикнул. Впервые на памяти Чарли он издал звук, полный боли. А потом рухнул на колени, и тени исчезли, оставив после себя лишь шесть корчащихся в агонии тел и абсолютную тишину. — Аластор! — Чарли упала рядом с ним на колени, не думая об опасности. — Аластор, ты как? Зачем ты… ты защитил меня… Он поднял на неё глаза. Они всё ещё горели алым, но в них уже возвращалось сознание. — Не смей, — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Никогда больше не подходи ко мне, когда я в таком состоянии. Ты могла пострадать. — Но ты же защитил меня, — Чарли сжимала его руку, чувствуя, как её трясёт. — Ты принял удар на себя. Ради меня. Аластор смотрел на неё. На их сплетённые пальцы. На её испуганное, но решительное лицо. — Чарли, — выдохнул он. И вдруг, впервые за всё время, в его голосе не было ни намёка на игру. Только правда. Голая, страшная, неконтролируемая правда. — Я теряю контроль. Когда речь о тебе. Я… я не могу это контролировать. Он попытался встать, но Чарли удержала его. — Не надо, — тихо сказала она. — Не надо убегать. Просто… просто побудь здесь. Со мной. Она не знала, зачем это говорит. Не знала, почему в груди разливается тепло, когда она смотрит на этого страшного демона, который только что едва не уничтожил всё вокруг из-за неё. Не знала, почему ей не страшно. Почему хочется прикоснуться к его лицу, стереть эту чёрную трещину с его щеки. Но она знала одно: он готов был пострадать сам, лишь бы её не задело. И это значило больше, чем все правильные слова на свете. Где-то далеко, в отеле, Люцифер почувствовал всплеск силы и бросился к выходу. Но было уже поздно. Что-то изменилось. Что-то надломилось в их отношениях. Стена, которую Чарли пыталась построить, рухнула в одно мгновение, и под обломками остались двое: демон, который не умел любить, но готов был убивать, и принцесса, которая начинала понимать, что иногда любовь — это и есть умение принимать чужую тьму.