Белый Лотос Среди Грязи

Глава 6.5. Холодный чай и старые раны Осень на пике Цинцин стояла уже в полную силу. Утренний туман, такой густой, что в трёх шагах ничего не было видно, поднимался из ущелий с первыми лучами солнца и не рассеивался до самого полудня. Бамбуковые рощи стояли в этой молочной дымке, словно призрачные стражи, и каждый звук — шорох листьев, далёкий крик птицы, кашель служки где-то внизу — звучал глухо, приглушённо, словно через толщу воды. Шэнь Цинцю проснулся затемно, как всегда. Многие годы он вставал до рассвета, и эта привычка въелась в плоть глубже, чем любая другая. В детстве он вставал, потому что надо было — рабов поднимали затемно, чтобы они успели сделать работу до того, как хозяин проснётся. Потом, в поместье Шэнь, он вставал, потому что хотел — господин Шэнь Си считал, что день должен начинаться с первых лучей солнца, и маленький Шэнь Цзю старался подражать ему во всём. А теперь он вставал, потому что не мог иначе. Тело само поднимало его с постели, едва на востоке начинало светлеть. Он не зажигал свечи. В полумраке спальни, где единственным источником света были тонкие полосы рассвета, пробивающиеся сквозь ставни, он сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. Руки заклинателя — длинные пальцы, чистая кожа, аккуратные ногти. Ничего не напоминало о тех руках, что были когда-то — грязных, в ссадинах, с обломанными ногтями и мозолями от верёвок. Ничего, кроме памяти. Память была хуже шрамов. Шрамы со временем бледнеют, становятся почти незаметными. Память — нет. Она сидит глубоко, в самой сердцевине, и иногда просыпается без спроса, заливая всё вокруг темнотой и болью. Он встал, прошёл к умывальнику. Вода в кувшине была холодной — служка, видимо, ещё не успела сменить. Он не стал звать её, просто плеснул в лицо ледяной водой, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Холод отрезвлял, прогонял остатки сна, возвращал в реальность. Оделся он не торопясь, со своей обычной тщательностью. Сначала нижняя рубаха — тонкий шёлк, приятный к телу. Потом халат — тёмно-синий, с серебряной вышивкой на вороте. Пояс затянул туго, но не слишком — чтобы не сковывал движений. Волосы уложил в высокую причёску, закрепил шпилькой из белого нефрита. В зеркале отражался безупречный горный владыка, Мастер меча Сюя, один из двенадцати. Никто бы не сказал, глядя на него, что когда-то этот человек был рабом, что его били плетьми, что его... Он отвернулся от зеркала. На столе в общей комнате уже стоял завтрак — каша, бульон, паровые булочки. Служка знала его привычки и приносила еду ровно в тот час, когда он выходил из спальни. Он сел, взял палочки, но есть не стал. Взгляд упал на стопку писем у края стола — их принесли вчера вечером, но он не успел прочитать. Он протянул руку, взял верхнее. Печать поместья Шэнь. Сердце пропустило удар, но лицо осталось невозмутимым. Письмо было коротким, писал управитель, человек, который когда-то был его учителем грамоты. «Господину Шэнь Си стало хуже. Доктор говорит, что лёгкие слабеют, кашель не проходит. Он спрашивает о вас, всё время спрашивает. Когда вы приедете?» Шэнь Цинцю перечитал письмо дважды, потом аккуратно сложил и убрал в рукав. Есть расхотелось совсем. Он отодвинул миску, встал, прошёл к окну. Господин Шэнь Си. Человек, который спас его. Который выкупил из того ада, когда Цю Цзяньло разорился и распродавал всё, что имел, включая рабов. Который посмотрел на грязного, тощего, затравленного мальчишку и сказал: «У него моя фамилия. Я забираю его». Который не спрашивал о прошлом, не пытал, не допрашивал, а просто дал комнату, еду, одежду, книги. Который учил его читать и писать, держать палочки и кисть, носить хорошую одежду, не сутулиться, говорить «спасибо» и «пожалуйста». Который называл его «сын». Он вспомнил, как в первый раз надел шёлковую рубаху. Она была мягкой, гладкой, пахла чем-то цветочным. Он боялся дышать, чтобы не испачкать, не помять, не испортить. Господин Шэнь Си рассмеялся, увидев его скованность, и сказал: «Одежда для того, чтобы её носить. Если испачкается — выстираем. Порвётся — сошьём новую. Ты теперь не раб. Ты человек». Человек. Слово, которое он почти забыл. Которое отучился произносить, когда его звали «пёс» и «тварь». Он отвернулся от окна. Завтрак остыл, бульон покрылся тонкой плёнкой, булочки затвердели. Он велел служке убрать, не притронувшись. --- Воспоминание первое. Тот, кто называл себя хозяином Он не любил вспоминать Цю Цзяньло. Но иногда память брала своё. Поместье Цю было большим, богатым, с высокими стенами и железными воротами. Внутри — сады, фонтаны, павильоны. Для гостей. Для тех, кто приходил к хозяину по делам. Для рабов были другие места — конюшни, кухни, подвалы. Шэнь Цзю, тогда ещё просто «мальчик без имени», жил в конюшне. Спал на соломе, рядом с лошадьми. Лошади были теплее, чем люди. Его мать умерла, когда ему было три. Он почти не помнил её — только руки, тёплые, когда она прижимала его к груди в последний раз. И крики. Много криков. Потом — тишина. И запах крови. Потом были годы, которые он старался забыть. Годы, когда его учили, что он — вещь. Что у него нет имени, нет воли, нет права на боль. Что он должен благодарить, когда его бьют не слишком сильно. Что его тело принадлежит не ему. — Ты понял? — спрашивал Цю Цзяньло, и в его голосе слышалось такое спокойное, такое будничное зверство, что у ребёнка немели пальцы и перехватывало дыхание. — Да, господин. — Повтори. — Я — вещь. Моё тело принадлежит господину. Господин может делать со мной всё, что захочет. — Хорошо. А теперь иди. В восемь лет Цю Цзяньло начал его трогать. Сначала просто так, между делом — провести рукой по спине, по ягодицам, хмыкнуть. Потом — больше. Он вызывал мальчика в свои покои, когда были гости. Заставлял стоять на коленях рядом с креслом, пока сам вёл разговоры о делах. Иногда, если гости были свои, проверенные, он отпускал какую-нибудь шутку — «мой маленький пёсик очень любит играть», — и гости смеялись. Первый раз случился в дождливый вечер. К Цю Цзяньло приехали какие-то важные люди, и он велел мальчику быть рядом. Весь вечер он сидел у ног хозяина, пока те говорили о поставках, ценах, налогах. Гости пили вино, смеялись. Потом один из них, толстый, с маслеными глазами, сказал: — А правду говорят, что твой пёсик обучен всем премудростям? Цю Цзяньло усмехнулся, поставил чашку. — Покажи, — приказал он. Мальчик не понял сначала. Он смотрел на хозяина, не понимая, чего от него хотят. И получил удар по лицу — не сильный, предупредительный. — Сопляк, — Цю Цзяньло расстегнул штаны. — Покажи гостям, чему я тебя научил. Он был маленьким, слабым, голодным. Его рвало, когда член хозяина касался нёба, но он терпел. Терпел, когда пальцы сжимали волосы, когда его насаживали глубже, когда смеялись гости, обсуждая, как хорошо обучен этот пёсик. Терпел, когда сперма заливала горло, и он давился, но не смел выплюнуть. После, когда гости ушли, Цю Цзяньло пнул его ногой, бросил на пол кусок хлеба. — Убирайся. И чтобы больше не блевал. Испортишь ковёр — задеру до смерти. Он ушёл. Доедал хлеб в конюшне, сидя на соломе, и плакал беззвучно, чтобы не услышали. С тех пор он научился не блевать. Научился глотать. Научился смотреть в одну точку, когда хозяин пользовался им, и не думать ни о чём. Это было не единожды. Цю Цзяньло любил показывать свою власть. В его голове, видимо, не было ничего приятнее, чем унижать того, кто слабее. Он делал это при гостях, при слугах, иногда просто так, от скуки. Мальчик стал его любимой игрушкой. --- Воспоминание второе. Спасение Когда Цю Цзяньло разорился, это случилось быстро. Месяц — и от богатства не осталось ничего. Кредиторы налетели, как стервятники, растаскивая всё, что можно было унести. Рабов продавали с молотка, как мебель, как скотину. Шэнь Цзю стоял на помосте вместе с другими, грязный, худой, с опухшими от побоев глазами. На нём были лохмотья, которые не спасали от холода, и верёвка на шее. Покупатели проходили мимо, не глядя — кому нужен такой доходяга? Потом пришёл он. Господин Шэнь Си — невысокий, полноватый, с добрым лицом и усталыми глазами. Он не смотрел на товар, как другие. Он смотрел на людей. — Этот, — сказал он, указав на мальчика. — Забирайте, — махнул рукой распорядитель. — За бесценок отдам. Всё равно подохнет скоро. Господин Шэнь Си заплатил. Не торгуясь. Потом подошёл к мальчику, присел на корточки, заглянул в глаза. — Как тебя зовут? Мальчик молчал. У него не было имени. — Ты Шэнь, — сказал господин. — Моя фамилия. Будешь моим сыном. Как тебя зовут? — Цзю, — выдавил он. — Меня звали... меня звали Цзю. Потому что меня купили девятым. Господин Шэнь Си покачал головой. — можешь забыть это имя, этот Шэнь обещает дать тебе новое. Так у него появилось имя. И отец. И дом. Первый год он почти не говорил. Только смотрел, слушал, впитывал. Ему дали комнату — настоящую, с кроватью и окном. Еду — горячую, вкусную, столько, сколько он мог съесть. Одежду — мягкую, чистую, пахнущую травой. Учителя — человека, который терпеливо водил его пальцем по бумаге, пока он учился писать иероглифы. Иногда ему казалось, что он спит. Что сейчас проснётся в конюшне, на соломе, и всё начнётся заново. Но он не просыпался. Утро за утром он открывал глаза в тёплой постели, смотрел в окно на сад, где цвели сливы, и не верил. Господин Шэнь Си никогда не спрашивал о прошлом. Не пытал, не допрашивал. Просто был рядом. Учил его, как держать спину, как есть, как говорить с людьми. Когда мальчик впервые украл со стола сладость — привычка, въевшаяся в кровь, — он не наказал. Просто сказал: «В этом доме еды хватит на всех. Если хочешь — попроси. Тебе не нужно воровать». Через два года от того затравленного зверька не осталось и следа. Шэнь Цинцю стал красивым юношей — высоким, стройным, с правильными чертами лица и безупречными манерами. Он научился читать и писать, освоил каллиграфию и стихосложение, начал изучать боевые искусства. В поместье его любили — слуги кланялись, прислушивались к каждому слову, господин Шэнь Си смотрел на него с гордостью, называя «мой сын». В тринадцать он поступил в школу Цанцюн. Расставались тяжело — господин Шэнь Си обнял его на прощание, что-то сказал о том, что он всегда будет ждать, что дом открыт. Шэнь Цинцю поклонился низко, до земли, и ушёл. Он часто писал письма. Сначала — каждый месяц, потом — реже, когда учёба стала отнимать всё время. Но всегда, каждый год, он присылал гостинцы — то редкие травы для здоровья, то дорогие ткани, то книги, которые отец любил. И всегда получал ответ — короткий, тёплый, полный любви. Теперь отец болел. Кашель душил его по ночам, доктора разводили руками, говорили о старости, о слабых лёгких. Шэнь Цинцю знал, что должен поехать. Но не мог — не сейчас, когда на пике столько дел, когда ученики готовятся к союзу, когда... Он отогнал мысли. Надо было идти. --- День. Обычные дела Выйдя из хижины, Шэнь Цинцю направился к учебному павильону. Сегодня у него был урок теории заклинаний для старших учеников. Ничего особенного — стандартная программа, которую он читал уже много раз. Но он относился к своим обязанностям серьёзно, не позволяя себе расслабляться. Ученики ждали его. Кто-то уже разложил свитки, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел в окно. При его появлении все выпрямились, замерли. Он чувствовал это — напряжение, которое всегда возникало, когда он входил в класс. Нравилось ли ему это? Он не знал. Привык. Он начал урок. Говорил о классификации талисманов, о нажиме, о ци. Слова лились ровно, без запинки. Он мог бы читать это с закрытыми глазами — столько раз повторял. Но он смотрел на учеников, отмечая, кто слушает, а кто нет. Кто понимает, а кто просто делает вид. Среди них был один мальчик — худой, бледный, с затравленным взглядом. Ло Бинхэ. Сын Су Сиянь. Шэнь Цинцю знал об этом. Знал, но не думал. Не сейчас. Не тогда, когда в голове были совсем другие мысли. Урок закончился. Ученики разошлись. Шэнь Цинцю остался в павильоне один, глядя на пустые скамьи. Потом вышел. День тянулся медленно. Он проверил отчёты, написал несколько писем, принял двух посетителей — какие-то просьбы от учеников, незначительные, не требующие внимания. Потом был обед, который он почти не тронул. Потом — медитация. Потом — тренировка с мечом. Обычные дела, которыми он заполнял время, чтобы не думать. Но мысли всё равно возвращались. К письму. К отцу. К тем словам управителя: «Он спрашивает о вас. Когда вы приедете?» — Скоро, — прошептал он в пустоту. — Я приеду. --- Вечер. Бордель Когда стемнело, Шэнь Цинцю переоделся. Вместо привычных белых одежд горного владыки он надел тёмное, простое, неприметное. Лицо прикрыл капюшоном. Никто не должен был знать, куда он идёт. Он спустился с пика, прошёл через бамбуковую рощу, вышел на дорогу. Внизу, в городе, ждали его. Как всегда. Он не любил бордели. Не любил запах духов и пота, смешанный с вином и дешёвыми благовониями. Не любил притворные улыбки и фальшивую ласку. Не любил себя в этих стенах. Но он приходил. Регулярно. Достаточно часто, чтобы слухи о его развратной жизни расползались по школе, достигая даже самых дальних пиков. Он не опровергал слухи. Пусть думают, что хотят. Пусть считают его распутником, развратником, кем угодно. Это было проще, чем объяснять, зачем он на самом деле приходит в эти места. В борделе его ждали. Хозяйка — пожилая женщина с острым взглядом и тяжёлым прошлым — кивнула, провела в дальнюю комнату. Там была она. — Господин, — она опустилась на колени, коснулась лбом пола. — Я ждала. — Встань, — сказал он. — Не нужно. Она была молодой, красивой, с тёмными глазами и длинными волосами. Её звали Лань. Три года назад он выкупил её у прежнего хозяина, который собирался продать её в другой город, в худшее место. С тех пор она работала здесь, в этом борделе, но её услуги были только для него. Он платил за её содержание, за её безопасность. За то, чтобы никто не смел её трогать. — Как вы, господин? — спросила она, когда он сел. — Хорошо. Она не поверила, но не стала спрашивать. Только налила чай, села напротив, глядя на него с терпеливым ожиданием. Он не прикасался к ней. Никогда не прикасался. Это было не за этим. Он приходил сюда, чтобы быть рядом с кем-то, кто не ждал от него величия. Кто не смотрел на него как на горного владыку. Кто просто был рядом. Иногда они говорили. Обо всём и ни о чём. Она рассказывала о своей жизни до того, как попала в бордель. Он слушал. Иногда он рассказывал о своём. Она слушала. Между ними было что-то вроде дружбы — странной, непривычной, но честной. Сегодня он молчал. Она не настаивала. — Вы устали, господин, — сказала она наконец. — Отдыхайте. Он кивнул, откинулся на подушки и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились мысли об отце, о письме, о том, что надо ехать. Но здесь, в этой маленькой комнате, где пахло сухими травами и ладаном, они становились не такими острыми. — Лань, — сказал он, не открывая глаз. — Если бы вы могли выбрать любую жизнь — какую бы выбрали? Она помолчала. — Я бы хотела быть птицей, господин. Улететь туда, где никто меня не знает. Где нет прошлого. — Хорошая мечта, — тихо сказал он. — Птицы свободны. — А вы, господин? О чём вы мечтаете? Он открыл глаза. В комнате было темно, только свеча мерцала на столе, отбрасывая на стены длинные тени. — Я мечтаю, чтобы мой отец выздоровел, — сказал он. — Чтобы я успел. Она не спросила, куда. Не спросила, от чего. Просто кивнула и подошла ближе, села рядом, положила голову ему на плечо. — Успеете, господин. Обязательно успеете. Он не ответил. Только смотрел на огонь свечи и думал о том, что надо написать ответ. Что надо отложить все дела и поехать. Что нельзя больше ждать. Потом он встал, оставил на столе кошелёк — больше, чем обычно — и вышел. Ночь встретила его холодом и звёздами. Впереди был путь на пик. А завтра — новый день. --- Ночь. Возвращение Он вернулся в хижину, когда луна уже клонилась к закату. В сарае, где жил тот мальчик, было темно — Ло Бинхэ, видимо, спал. Шэнь Цинцю задержался на мгновение, глядя на покосившуюся дверь, на щелястую крышу. Потом отвернулся и вошёл в дом. Он сел за стол, достал письмо, перечитал ещё раз. Потом взял кисть, развернул чистый лист бумаги. «Отец, — написал он. — Я скоро приеду. Подожди меня». Он запечатал письмо, поставил печать. Завтра его отправят с первым же гонцом. За окном светало. Ночь уходила, уступая место новому дню. Шэнь Цинцю сидел у окна, глядя, как розовеет небо над пиками, и думал о том, что у него есть дом. Настоящий дом, где его ждут. И что он обязательно успеет.