Мастодонт неудачных свиданий

Проснулся Илья оттого, что потянулся во сне к теплу и не нашёл. Рука скользнула по простыне, нащупала только сбившуюся подушку, которую они вдвоём прижимали ночью, пока не уснули, переплетённые, утомлённые друг другом. Он моргнул, прогоняя остатки сна, и сел. Половина Петра была пуста. И не просто пуста, давно остыла. Илья тронул подушку. Вмятина от головы ещё осталась — он даже провёл пальцем по этому углублению, будто пытаясь восстановить форму. Но запаха уже не было. Ни тепла. Ничего, кроме гладкой, прохладной ткани. Он обхватил себя руками и замер. Мысль пришла не сразу, подкралась, когда он смотрел на эту пустую половину, на скомканное одеяло, на подушку, которая хранила форму чужой головы, но не хранила ничего больше. Так будет, когда он улетит. Я буду просыпаться, тянуться, а его нет. Илья знал, что это глупо. Петр не бросил, не сбежал, не исчез. Он на тренировке — Илья помнил этот разговор вчера, помнил, как Петр говорил про тренера, у которого график жёстче, чем у тюремного надзирателя, как улыбался при этом, как гладил Илью по спине, успокаивая перед сном. Всё это было. Всё это правда. Но тело не слушало доводов рассудка. Тело всё равно искало его. Руки помнили, как лежали на его груди — широкой, твёрдой, с редкими волосками, которые Илья любил перебирать пальцами, когда они лежали в темноте. Губы помнили вкус вчерашних поцелуев на кухне, у столешницы, когда Петр подхватил его и усадил на край, и мука от рассыпавшейся пачки белой пылью оседала на их одежду. Илья посидел ещё, слушая тишину квартиры. Потом он отбросил одеяло и встал. Ноги сами принесли на кухню. Он толкнул дверь и замер на пороге. Вчерашний вечер ударил в лицо так внезапно, так осязаемо, что на секунду перехватило дыхание. Кухня была точно такой же, какой они её оставили. Илья провёл пальцем по столешнице. Под подушечкой собралась пыль, смешанная с остатками той самой муки. Он поднёс палец к лицу, понюхал. От этого вдоха внутри кольнуло так, что пришлось опереться руками о столешницу и переждать, пока пройдёт этот дурацкий спазм в горле. Господи. Мысль была глупой, детской, невозможной. Они знакомы вживую — сколько? Без году неделю? Но тело отказывалось это понимать. Телефон нашёлся в гостиной, экран сразу же полыхнул уведомлениями. Петр: Я на тренировке. Ты спал так сладко, я посмотрел на тебя и не смог разбудить. Кофе в термосе на кухне, зелёный такой. Петр: Напиши, когда проснёшься. Петр: Ладно, спи. Я после тренировки приеду. Илья прочитал всё по порядку, потом ещё раз, смахивая с экрана то, что никак не могло быть слезами, потому что с чего бы ему плакать. Пальцы сами набрали ответ. Илья: Проснулся. Спасибо большое. Ответ пришёл не сразу. Илья уже налил кофе и уставился в окно на океан, который сегодня казался особенно синим, особенно бесконечным, особенно равнодушным к тому, что творилось у него внутри. Телефон завибрировал, когда он уже почти допил. Петр: Только проснулся? Я тут уже вторую программу гоняю. Арутюнян говорит, если я ещё раз к бортику подкачусь телефон проверить, он меня лично за шкирку с катка выведет. Илья представил. Петр серьёзный, собранный, весь в деле, с этим его вечным хмурым выражением на лице, которое исчезает только когда он смотрит на Илью, — подкатывается к бортику, даже после всех замечаний, глянуть, не написал ли ему кто-то. Илья: И ты больше не будешь проверять? Петр: Буду, просто постараюсь быть незаметнее. Илья: Ты когда освободишься? Петр: В час дня, а что? Илья: Я в зале сегодня до двух. Можешь встретить меня после тренировки? Пауза. Илья смотрел на экран и видел, как набирается ответ — три точки скакали, исчезали, появлялись снова. Петр: Конечно, ты еще спрашиваешь. Зал, где Илья занимался офп, был в том же спортивном комплексе, что и каток, только в другом крыле. Петр подошел за двадцать минут до окончания тренировки омеги. Он сел на скамейку напротив выхода, вытянул ноги, откинул голову к стене. Ноги гудели после утренней нагрузки. Спина ныла, четверной прыжок сегодня не задался, приземлился жёстче, чем надо, и теперь где-то в пояснице пульсировала тупая боль. Но внутри было спокойно. Так, как не было никогда. Мысль о том, что через несколько минут он увидит Илью, грела где-то под рёбрами — ровным, постоянным теплом, не похожим ни на что, что он испытывал раньше. Петр ловил себя на том, что улыбается, просто сидя на этой дурацкой скамейке в коридоре. Дверь открылась, Илья вышел. Волосы мокрые, прилипли ко лбу и вискам, на щеках — густой румянец после нагрузок, от которого кожа казалась почти прозрачной на скулах. На нём были свободные штаны и майка, открывающая плечи — худые, но с чётким рельефом мышц, наработанных годами тренировок. Илья огляделся, увидел альфу, и лицо его осветилось. Чем-то большим. Тем, что невозможно описать словами, но что Петр чувствовал всем телом. Илья двинулся к нему, и альфа отметил, как он идёт — чуть вразвалочку, устало, но с той особенной грацией, которая бывает только у фигуристов, даже когда они просто идут по коридору. — Привет, — Петр поднялся, — сильно устал? — Есть немного, — Илья чуть склонил голову набок, разглядывая его. — А ты чего такой хмурый? Арутюнян загонял? — Не больше обычного, — Петр шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Дай я тебя понюхаю. — Что? — омега опешил, но не отстранился. — Соскучился, — Петр притянул его за талию, уткнулся носом в влажные волосы на виске, вдохнул глубоко. Пахло потом, залом и апельсинами — тем самым запахом, который Петр уже научился выделять из сотни других. — С ума сошёл, — выдохнул Илья, но руки его сами легли альфе на спину, прижимая ближе, — здесь же люди ходят. — Пусть ходят. Постояли так минуту, может, две. Петр чувствовал, как бьётся пульс у Ильи на шее — часто, сильно, в такт его собственному. Потом отстранился, взял за руку.

***

Дома у омеги оказались через полчаса. Петр сел на диван в гостиной, а Илья ушёл в спальню переодеваться. Петр прислушался. Слишком тихо. Он встал и пошёл к нему. Илья стоял посреди комнаты в одних трусах, держа в руках футболку, и смотрел в стену. — Ты чего? — тихо спросил Петр от двери. Илья вздрогнул, обернулся. На лице та самая смесь смущения и радости, которая бывает, когда тебя застали врасплох, но ты совсем не против. Петр подошёл вплотную, забрал у него футболку, бросил на кровать. Положил руки на голые плечи — кожа после душа ещё тёплая, чуть влажная. Провёл вниз по рукам, перехватил ладони. Поцелуй вышел короткий, но глубокий. Петр целовал его так, будто пробовал на вкус, запоминал — каждое движение губ, каждый вздох, каждую дрожь, которая пробегала по телу Ильи от его прикосновений. Потом оторвался, посмотрел в глаза, поцеловал в уголок губ, в скулу, в висок, где билась тонкая синяя венка. — Петь, — выдохнул Илья ему в шею, — так мы никуда не пойдём. — А мы и не торопимся. — Торопимся, — Илья упёрся ладонями ему в грудь, отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть лицо. Глаза у него были серьёзные, почти испуганные. — У нас сегодня последний нормальный вечер. Петр замер. Руки на плечах Ильи чуть сжались. — Илюш, — альфа взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Не надо, пожалуйста. Давай не будем прощаться заранее. Илья кивнул, сглотнул, уткнулся лбом ему в ключицу. — Я здесь, — Петр обнял его, прижал к себе, чувствуя, как часто и сильно бьётся сердце. — Я никуда не ухожу. Они стояли так долго. Потом Илья всё-таки надел футболку, которую Петр уже видел на нём в первый вечер. И они вышли в город.

***

Город дышал вечерней духотой, которая к закату наконец сменилась лёгким бризом с океана. Шли по набережной, потом свернули в улочки — там вместо пальм росли старые деревья с корнями, вздыбившими асфальт, стены в граффити, пахло жареной едой из маленьких кафе, где за столиками сидели местные и о чём-то громко спорили по-испански. В первом переулке, пустом и тихом, Петр остановился, развернул Илью к себе и поцеловал. — Ты чего? — спросил омега, чуть задыхаясь, когда он оторвался. — Моя уникальная стратегия по запоминанию города, — Петр говорил серьёзно, хотя в глазах плясали смешинки. Глаза Ильи сияли так, что альфа готов был целовать его бесконечно, только чтобы это сияние не гасло. Во втором переулке, у стены с огромным китом, выпрыгивающим из волн, нарисованным так живо, что казалось, сейчас брызги полетят, — Илья сам потянулся к Петру. — Думаю, что это тоже обязательно к запоминанию, — альфа был безумно рад, что ему решили подыграть в его шуточной инициативе. В третьем небольшом закутке, заставленном мусорными баками, от которых пахло чем-то сладковатым и гнилым одновременно, но где-то поверх этого запаха витали их собственные феромоны, — целовались долго, почти не дыша, пока наверху не хлопнуло окно и чей-то голос не крикнул что-то по-испански — кажется, не ругательство, а что-то одобрительное, судя по интонации. — Нас видят, — выдохнул Илья, пряча улыбку в плечо Петра. — Пусть видят, — альфа поцеловал его в макушку, — представь, что мы туристы, им обычно многое прощают. Прошли ещё несколько кварталов. Говорили о ерунде: какое мороженое лучше, ванильное или шоколадное, что Илья ни за что не полезет на колесо обозрения, которое виднелось где-то вдалеке на набережной, потому что боится высоты до трясучки в коленях, что Петр в детстве хотел стать пожарным, потому что у них красивые машины, а потом передумал, когда увидел, как тушат настоящий пожар. К девятому переулку Илья устал. Не физически, а от переизбытка. От того, что внутри плескалось слишком много всего — радости, нежности, страха, отчаяния, надежды. Всё это смешалось в какой-то коктейль, от которого кружилась голова и хотелось одновременно смеяться и плакать. Он остановился посреди улицы, взял Петра за руку, сжал пальцы. — Пойдём домой. — Устал? — Да… — Илья замялся, подбирая слова. Смотрел куда-то в сторону, на стену с граффити, где был нарисован огромный разноцветный попугай. — Мне так хорошо с тобой. Я хочу… не знаю. Насладиться, чтобы хватило до следующего раза, понимаешь? — Насладиться не получится, я уже понял. Тебя всегда будет слишком мало. — Тогда просто будь рядом, сколько получится.

***

Дома было тихо. Илья заварил чай — просто чтобы занять руки. Поставил две кружки на журнальный столик, хотя пить не хотелось совсем. Петр сидел на диване, смотрел на него и ждал. Потом Илья сел рядом, и Петр сразу обнял его, прижал к себе спиной к груди. Так они и сидели — молча, слушая дыхание друг друга, чувствуя, как бьются сердца, сначала вразнобой, а потом как-то синхронно, будто настроились на одну волну. — Петь, — позвал Илья тихо, почти шёпотом. — М? — Я хочу, чтобы ты поставил мне метку. Руки, лежащие на животе Ильи, перестали гладить ткань футболки. Воздух в комнате вдруг стал гуще, плотнее, его труднее стало вдыхать. — Что? — Метку, — Илья не оборачивался, смотрел куда-то в окно, на тёмный океан, на редкие огни кораблей вдалеке. — Я хочу тебя чувствовать, когда улетишь. Чтобы знать, что ты есть. Петр молчал долго, но потом он заговорил. Медленно, осторожно, будто пробовал каждое слово на вкус перед тем, как произнести. — Илюш, ты понимаешь, что это вообще такое? — Понимаю, — Илья наконец повернулся, сел лицом к нему. В полутьме гостиной глаза его блестели влажно, но не от слёз, от чего-то другого. — Это серьёзно. Это значит, что мы вместе, что я стану твоим. — Это связь, — Петр говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду и расходилось кругами. — Ты будешь чувствовать меня, а я тебя. Каждую твою боль, радость и тревогу. Ты не сможешь спрятаться, если тебе плохо. Я буду знать. — Я и не хочу прятаться. — Это больно. Когда ставят — очень больно. — Я знаю. — Ты уверен? — Петь. — Илья взял его руки, прижал к своей груди туда, где под рёбрами отчаянно колотилось сердце. — Чувствуешь? Оно так забилось, когда появился ты. Я не знаю, как это объяснить. Я просто… я не хочу, чтобы это прошло. Петр смотрел на него. В голове проносились обрывки мыслей: слишком рано, мы знакомы всего ничего, а если не срастётся, а если он пожалеет, а если я не справлюсь. Но перед глазами было лицо Ильи серьёзное и такое беззащитное. — Тогда давай временную, — голос сел, пришлось откашляться. — Если мы решим через три месяца, что… ну, если не получится, она сойдёт. Сама и без последствий. — Хорошо. Петр смотрел на него и понимал, что да. Хочет. Так, как не хотел ничего в своей жизни. Чтобы этот человек был с ним связан — пусть временно, пусть на три месяца, пусть на расстоянии в десять тысяч километров. Чтобы чувствовать его. Чтобы знать, что он есть. Илья потянулся и поцеловал его — не в губы, в уголок рта, куда-то в щёку, в скулу, куда придётся. — Тогда идём, — сказал в перерывах между поцелуями, — идём скорее. В спальне горел только ночник. Свет был мягкий, приглушённый, почти интимный. В нём всё казалось чуть размытым, нереальным — как во сне, который вот-вот закончится. Илья лёг на спину, глядя на Петра снизу вверх. Тот нависал, опираясь на локти по обе стороны от его головы, и смотрел так, будто видел впервые — и одновременно знал всю жизнь. Рассматривал каждую чёрточку, каждую родинку, каждый волосок. — Здесь, — альфа коснулся пальцами места чуть ниже челюсти, там, где под тонкой кожей билась жилка. — Я поставлю здесь. Кожа под пальцами была горячей, почти обжигающей. Илья вздрогнул от прикосновения, но не отстранился — наоборот, чуть повернул голову, открывая шею, доверчиво. — Больно будет. — Я знаю. — Сначала я лизну, там, где буду кусать, чтобы немного обезболить. Потом укушу — сильно, до крови. И буду держать, пока метка не войдёт, минуты две точно. Это… это долго. — Я постараюсь не кричать. — Илья улыбнулся слабо, нервно, но в глазах была решимость, от которой у Петра внутри всё сжималось. — Если будет слишком больно — дёрни меня. Я остановлюсь. — Петь, — Илья поднял руку, коснулся его щеки, — я тебе доверяю. Делай уже. Петр наклонился. Языком провёл по тому месту, куда через секунду вонзятся зубы — медленно, влажно, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Илья выдохнул длинно, шумно, вцепившись пальцами в простыню по бокам от себя. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Слова вырвались сами. Не потому, что так надо не потому, что момент требовал. Просто они были там, внутри, и не могли больше там оставаться. Илья распахнул глаза. — Что? — Люблю, — альфа смотрел прямо, не отводя взгляда. — Петь… — Тише, — Петр прижал палец к его губам. — Скажешь потом. Он наклонился и укусил. Зубы вошли в кожу резко, глубоко — до крови, до того самого места, где метка должна была пустить корни. Илья дёрнулся всем телом, выгнулся дугой, вцепившись в плечи Петра с такой силой, что ногти оставили следы. Но крика не было — только сдавленный, горловой стон, частое, рваное дыхание и слёзы, которые вдруг потекли сами. Петр держал. Чувствовал, как под губами пульсирует кровь, как метка входит в тело Ильи, связывая их невидимыми нитями. И одновременно с этим в его собственное тело ворвалось что-то новое — ощущение Ильи. Его боль острая, жгучая, но где-то на периферии, потому что главным было доверие. Огромное, абсолютное доверие, от которого у Петра самого защипало в глазах. И любовь такая же, как его собственная, только с другим оттенком, с другим вкусом. Всё это хлынуло внутрь, заполняя до краёв, до самого дна, вытесняя всё лишнее, всё ненужное, всё, что было до. Он не знал, сколько прошло времени, но когда он наконец оторвался, чувствуя, что метка встала, — Илья лежал под ним, тяжело дыша, с мокрыми от слёз щеками и совершенно счастливыми глазами. Петр лизнул ранку — кровь уже останавливалась, кожа вокруг начала наливаться ровным, тёплым жаром. Прижался губами, несколько раз поцеловал то место, где только что были его зубы. — Больно? — спросил хрипло, еле ворочая языком. — Нет, — Илья помотал головой, и слёзы снова потекли, — да, было, а теперь… Он поднял руку, осторожно коснулся места укуса, прижал ладонь. — Я тебя чувствую, — он прижал ладонь сильнее. Петр лёг рядом, притянул его к себе, уткнулся носом в волосы, всё ещё влажные на висках. Ночь прошла быстро. Слишком быстро.

***

Утро следующего дня мелькнуло обрывками — как фотографии, которые рассматриваешь потом, когда всё уже кончилось, и пытаешься вспомнить, что было между ними. Петр собирал чемодан. Илья сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и мешал. Просто потому, что не мог сидеть отдельно — руки всё время тянулись касаться, гладить, держать. Петр складывал вещи, а Илья ловил его руку, прижимал к губам, целовал пальцы, потом отпускал, и через минуту всё повторялось. — Ты мне собраться не дашь, — беззлобно сказал Петр, когда Илья в очередной раз перехватил его запястье. — Не дам, — согласился Илья и поцеловал сгиб локтя. — Терпи. Короткий завтрак на кухне. Петр пил кофе, стоя у окна, Илья сидел на той самой столешнице, болтал ногами и смотрел, как двигается его кадык, когда он глотает. Думал о том, что запомнит это навсегда. Что будет закрывать глаза и видеть эту картинку — Петр в лучах утреннего солнца, с чашкой в руке, чуть хмурый со сна, но уже собранный, уже готовый ко дню. Потом Петр уехал к Арутюняну. Илья остался один. Он ходил по квартире и трогал вещи. Кружку, из которой Петр пил. Подушку, на которой спал. Край столешницы, где сидел сам, когда Петр его целовал. Всё это хранило тепло, запах, память. И метка на шее пульсировала в такт сердцу, напоминая: он есть. Он рядом. Даже когда не рядом. Петр вернулся через два часа — хмурый, собранный, с красными глазами, которые он пытался скрыть, но Илья всё равно заметил. Сел на диван, молчал минуту, глядя в стену. — Сказал, что я хорошо поработал, что в Питере надо передать привет тренерам, — Петр помолчал, — и чтобы я не дурил и не распускал нюни, потому что спортсмен должен быть собранным. Илья подошёл, сел рядом, прижался к нему. Петр обнял, уткнулся носом в макушку. Остаток дня провели в обнимку на диване. Смотрели какой-то фильм — кажется, комедию, но ни названия, ни сюжета не запомнили. Просто лежали, касаясь друг друга, впитывая тепло и запах, каждую секунду вместе. Строили планы, которые оба знали — могут и не сбыться. Но строить их было почему-то важно. А потом настало время ехать в аэропорт.

***

В такси молчали. Илья сидел, прижавшись к Петру, положив голову ему на плечо. Альфа же держал его руку в своей и гладил большим пальцем костяшки — медленно, ритмично, будто успокаивал и себя, и его. Шея у Ильи горела. Место метки пульсировало в такт сердцу, и каждый удар отдавался где-то глубоко внутри напоминанием: он здесь. он рядом. он твой. Петр чувствовал то же самое — тянущее, сладкое тепло под рёбрами, от которого никуда не деться, которое будет с ним и в самолёте, и в Питере, и теперь везде. Терминал. Выход. Стойка регистрации. Они стояли друг напротив друга, и вокруг кипела жизнь: люди бежали по своим делам, тащили чемоданы, разговаривали, смеялись, ссорились, мирились. Для них двоих мир сузился до расстояния в несколько сантиметров между их лицами. — Не плачь, — попросил Петр. У самого глаза были красные, и он не пытался это скрыть. — Я не плачу, — всхлипнул Илья и уткнулся лицом ему в грудь. В куртку Петра, которая пахла им — тем самым запахом, который Илья уже никогда ни с чем не перепутает. Петр обнял. Крепко, до боли, до последнего вздоха. Будто пытался впитать его в себя, забрать с собой хотя бы часть. Руки сжались на спине Ильи так, что, наверное, останутся синяки. Омега не возражал. Он сам вцепился в него, как утопающий в спасательный круг. — Я позвоню, как сяду, — шептал в самую макушку. — Буду звонить каждый день. Мы справимся. — Знаю. — Ты как? — Нормально. — Илья говорил в ткань его куртки, и голос звучал разбито. — Я просто… я не хочу тебя отпускать. — Мы же еще встретимся. — Петр отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. Взял его лицо в ладони — мокрое, опухшее, самое родное на свете. — Ты слышишь? Мы не прощаемся, это такой этап просто. Илья кивнул. Сглотнул. Попытался улыбнуться — вышло криво, жалко, но это была попытка. — Я буду ждать. Объявление по громкой связи: на рейс начинают посадку. И тут наступил тот самый момент. Самый страшный. Тот, когда нужно разжать объятия первым. Когда надо сделать шаг назад, потому что, если не сделать — не улетишь, останешься, разрушишь всё, что строил годами, и, может быть, это было бы счастьем, но нельзя. Они стояли, вцепившись друг в друга. Никто не мог разжаться первым. Петр чувствовал, как дрожит Илья. Омега чувствовал, как часто бьётся сердце Петра. И оба понимали: если сейчас не отпустить, не будет сил отпустить никогда. — Петь… — выдохнул Илья в его губы. — Я знаю. — Петр поцеловал его в лоб, в закрытые глаза, в кончик носа, в губы — коротко, отчаянно, взахлёб. — Я люблю тебя. Ещё одно объявление. Уже настойчивее. Второй раз вызывают на посадку. Петр глубоко вздохнул. Посмотрел на Илью. Илья посмотрел на него. И они разжали руки одновременно. Это вышло неловко — Петр шагнул назад, Илья шагнул назад, и они чуть не потеряли равновесие, и руки их ещё тянулись друг к другу, не желая отпускать, и это было так по-человечески, так неправильно и так правильно одновременно, что они вдруг засмеялись. Сквозь слёзы. Сквозь спазмы в горле. Сквозь всё. — Иди уже, — выдохнул Илья, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Иду, — Петр стоял на месте. — Иди, а то опоздаешь. — Знаю. Он стоял. Илья шагнул к нему, чмокнул в щёку — быстро, на прощание. Отступил. — Давай. Петр кивнул. Развернулся. Взял чемодан. Пошёл к рамке досмотра. На полпути обернулся. Илья стоял на том же месте, прижав ладонь к шее — к тому месту, где пульсировала метка. Смотрел на него и улыбался. Петр поднял руку — помахал. Илья ответил тем же. Потом Петр скрылся за стеклянными дверями. Илья стоял долго. Люди обтекали его. Кто-то толкнул, кто-то извинился, кто-то выругался. Он не слышал. Он стоял и смотрел туда, где только что был Петр, и чувствовал, как пульсирует метка. Ровно, сильно, в такт сердцу. Он есть. Он внутри. Он никуда не делся. В кармане завибрировал телефон. Илья достал, глянул на экран сквозь пелену слез, которая никак не хотела просыхать. Петр: Не стой так, а то я развернусь и не улечу. Петр: Я люблю тебя. Позвоню, как сяду. Илья выдохнул. Длинно, шумно, на грани истерики. Потом развернулся и пошёл к выходу, на ходу вытирая слёзы и всё ещё чувствуя пальцами пульс на шее. Метка горела и дышала в такт с ним.