Я не её одержимость

Я сидела в своей квартире, смотрела в стену и не могла пошевелиться. За окном был обычный московский вечер. Серый, холодный, какой-то безразличный. Люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, где-то лаяла собака. Обычная жизнь. А у меня внутри всё рухнуло. Я узнала об этом в шесть вечера. Листала ленту, как делала это каждый день, каждую минуту, каждую секунду — в надежде увидеть хоть что-то о ней. И увидела. «СЕНСАЦИЯ: МЕДВЕДЕВА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В РОССИЮ» Заголовок горел ярко-красным на главной странице спортивного сайта. Я нажала. И дальше пошли фотографии. Одна за другой. Женя в аэропорту, Женя улыбается, Женя машет рукой, Женя садится в машину. Под фотографиями текст: «Евгения Медведева возвращается в Москву после полутора лет тренировок в Канаде. По информации источников, близких к ситуации, фигуристка будет вновь работать с Этери Тутберидзе в Хрустальном. Официальные источники пока не комментируют, но инсайдеры утверждают, что контракт уже подписан». Я перечитывала это снова и снова. Снова и снова. Возвращается. В Хрустальный. К ней. Я сидела на полу, прижимая телефон к груди, и не могла вдохнуть. — Алин? — Катя позвонила через минуту. Я не ответила. Просто смотрела на экран. — Алин, ты видела? — кричала она в трубку. — Алин! Ответь! — Видела, — сказала я наконец. Голос сел, пришлось откашляться. — Ты как? — Нормально. — Ты плачешь? — Нет. Не могу. Пусто внутри. — Это хуже. — Знаю. — Алин, приезжай ко мне. Посидим. — Не хочу. — Нельзя быть одной. — Можно. Я привыкла. — Алин... — Кать, просто отстань. Пожалуйста. Я положила трубку. Смотрела на экран. На её фото. Красивая. Счастливая. Чужая. Она возвращалась. Не ко мне. К ней. Я знала, что это случится. Знала все эти месяцы. Знала, когда видела её переписку, когда слышала, как Этери Георгиевна смеётся в телефон, когда чувствовала, что воздух в Хрустальном становится другим. Но знать — это одно. А чувствовать — совсем другое. Я включила телевизор. Новости. Конечно, про неё. — Евгения Медведева сегодня вернулась в Москву после длительного перерыва, — вещал диктор. — В аэропорту её встречали многочисленные поклонники и журналисты. Фигуристка выглядела счастливой и охотно общалась с прессой. На экране появилась Женя. Выходит из зоны прилёта, улыбается, машет рукой. Журналисты обступили её со всех сторон. — Женя, как вы себя чувствуете после возвращения? — Отлично! — она сияла. — Наконец-то дома. — Планируете снова работать с Этери Тутберидзе? — Планирую. Очень соскучилась. — По Хрустальному? — И по Хрустальному тоже. — А по кому ещё? Она усмехнулась. Той самой усмешкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. — По-разному скучала. По-разному. Я выключила телевизор. Села на пол. Обхватила голову руками. — Что ты делаешь со мной? — прошептала я в пустоту. — Что ты делаешь? Ответа не было. Только тишина. И пустота. Я просидела так до утра. Не спала. Не ела. Не пила. Просто сидела и смотрела в одну точку. В голове крутились мысли. Бесконечные, липкие, тяжёлые. Она вернулась. Завтра я увижу её в Хрустальном. Она будет рядом. Но не со мной. Я встала, когда за окном начало светать. Подошла к зеркалу. На меня смотрела бледная девушка с красными глазами и опухшим лицом. — Ты справишься, — сказала я себе. — Ты всегда справлялась. Но голос дрожал. Я взяла телефон. Набрала сообщение. «Жень, я знаю, что ты вернулась. Завтра увидимся. Не знаю, что сказать. Просто... можем поговорить . Пожалуйста» Отправила. Ответа не было. И не будет. Я знала. Я приехала в Хрустальный в половине седьмого утра. Сама не знаю зачем. Тренировка начиналась в восемь, но я не могла сидеть дома. В четырёх стенах было душно, тоскливо, невыносимо. Я думала, что здесь, на льду, будет легче. Ошиблась. У входа уже толпились журналисты. Человек двадцать, не меньше. Камеры, микрофоны, блокноты. Они ждали её. Женю. — Алина! — крикнул кто-то, заметив меня. — Алина, как вы относитесь к возвращению Медведевой? Я натянула капюшон почти на глаза. — Без комментариев. — Вы будете с ней общаться? — Без комментариев. — Говорят, у вас были близкие отношения. Это правда? Я остановилась. Посмотрела на говорившего — молодого парня с наглыми глазами. — Я сказала — без комментариев. И нырнула в дверь. В раздевалке было тихо. Я села на скамейку, закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Через полчаса начали подтягиваться девчонки. Все возбуждённые, шумные, громкие. — Ты слышала? Она уже здесь! — Видела, какая она? Говорят, похудела! — А Этери Георгиевна? Она с ней? Я сидела в углу, перешнуровывала коньки в сотый раз, и слушала. — Она сейчас на льду, — сказала кто-то. — С Этери Георгиевной. Индивидуалка. Я замерла. — Пойдём смотреть? — Нельзя. Этери Георгиевна сказала не мешать. — А хоть краем глаза? — Да ну тебя. Я встала. Взяла коньки и пошла к выходу на лёд. Они были там. Вдвоём на огромном пустом катке. Софиты горели только над ними, выхватывая из темноты два силуэта. Этери Георгиевна стояла сзади, почти вплотную к Жене. Грудью к спине. Одной рукой держала её за талию, другой поправляла руку. Что-то говорила — я не слышала, только видела, как двигаются её губы. Женя кивала. Потом что-то ответила. Этери Георгиевна усмехнулась и поправила ей волосы, убрав выбившуюся прядь за ухо. Я замерла у входа, боясь дышать. — Выше локоть, — услышала я голос Этери Георгиевны. — Выше, я сказала. — Я и так выше. — Не вижу. — Значит, плохо смотрите. — Наглая. Как я скучала по этому. Они говорили тихо, но в пустом катке каждое слово разносилось эхом. Этери Георгиевна взяла Женю за запястье, поправила. Задержала руку. Провела пальцами по внутренней стороне ладони. Женя вздрогнула. — Холодно? — спросила Этери. — Нет. — А чего тогда дрожишь вся? — А чего вы смотрите? — Потому что хочу. Женя усмехнулась. Повернулась к ней лицом. Теперь они стояли друг напротив друга. Близко. Слишком близко. — Насмотрелись? — Нет. — А когда насмотритесь? — Никогда. — Это комплимент? — Это факт. Этери Георгиевна протянула руку, взяла её лицо в ладони. Большим пальцем провела по скуле. — Как же я ждала тебя. — Как же я хотела вернуться. — Вернулась. — Не только по своей инициативе. — Ради этого я готова быть инициатором. Они стояли так долго. Минуту. Две. Пять. Я не могла отвести взгляд. Я вышла на лёд через полчаса, когда началась общая тренировка. Вся арена заполнилась людьми. Младшие девочки носились вокруг, старшие отрабатывали элементы, тренеры свистели, кричали, хлопали в ладоши. Женя была в центре. Конечно. Все хотели к ней подойти, поговорить, потрогать. — Женя, а покажете? — Женя, а как вы? — Женя, а в Канаде правда... Она отвечала, улыбалась, шутила. Легко, свободно, как будто и не было этих полутора лет. Я старалась не смотреть. Прыгала, вращалась, делала вид, что мне всё равно. — Алин! Я обернулась. Женя подъехала ко мне. — Привет. — Привет. — Ты сегодня хорошо прыгаешь, совсем как раньше. — Спасибо. — Правда. Лутц чище стал. — Ага, старалась. Она смотрела на меня. В её глазах было что-то — вина? Нежность? Жалость? — Алин... — Жень, всё нормально. — Правда? — Правда. Работай. Я развернулась и уехала. Не могла смотреть на неё. Не могла. В перерыве я сидела в раздевалке, пила воду и смотрела в одну точку. — Алин. Голос Даниила. — Ты как? — Нормально. — Видел, как ты с ней разговаривала. — И? — И ничего. Ты молодец. — Спасибо. Он сел рядом. — Слушай, Алин. Я понимаю, что тебе больно. Правда понимаю. Но ты должна... ну, не знаю... забить? — Забить? — Не обращать внимания. — Даня, я вижу это каждый день. Каждый день! Как они смотрят друг на друга, как касаются, как... я не могу закрыть глаза! — Алин... — Нет, ты послушай! Я люблю её. Понимаешь? Люблю! А она выбирает ту, кто её бил! Которая её душила! Которая сделала её своей вещью! — Это не нам решать. — А кому? Им? Они сами не знают, чего хотят! Даниил посмотрел на меня долго. — Поговори с ней. Откровенно. — О чём? — Обо всём. О том, что чувствуешь. О том, что хочешь. О том, что тебе больно. — И что это даст? — Не знаю. Но хотя бы попробуешь. — А если она скажет нет? — Тогда будешь знать. — Это легче? — Нет. Но честнее. Я молчала. — Подумай, — сказал Даниил и ушёл. В четверг Женя сама подошла ко мне. — Алин, привет. Давно не виделись нормально. — Привет. Ну мы же виделись вчера. — Вчера — это вчера. Сегодня — сегодня. Ты как вообще? — Нормально. Тренируюсь. — Вижу. Тулуп у тебя прибавил. Даже Этери вчера отметила. — Правда? — Ага. Сказала, что прогресс есть. — Приятно. — А ты сама как? Не устала? — Есть немного. — Это хорошо. Усталость — значит, работаешь. — А ты как? В Канаде легче было? — В Канаде? Там по-другому. Спокойнее. Никто не орёт. — Скучала? — По чему? — По Хрустальному. — Скучала. По льду, по девчонкам. По Даньке. — Рада, что вернулась? — Рада. — Это главное. — А ты? Рада, что я вернулась? Я посмотрела на неё. — А ты как думаешь? — Думаю, что да. — Думаешь правильно. — Алин... — Что? — Ты хорошая. Я рада, что ты моя… подруга. Я усмехнулась. — Комплимент? — Факт. — Жень... — Женя! Голос Этери Георгиевны раздался откуда-то сбоку. Мы обернулись. Она стояла в нескольких метрах, скрестив руки на груди. Лицо каменное, но глаза... глаза горели. — Женя, подойди сюда. — Сейчас. — Сейчас же. Женя вздохнула. — Прости, Алин. Потом договорим. Она пошла к ней. Этери Георгиевна взяла её за талию. Собственнически. Властно. Притянула к себе. — Я на пять минут отошла. — Пять минут — это много. — Стоп. Ты ревнуешь меня? — Нет. — Врёшь. К Алине? Реально? Этери Георгиевна смотрела на неё долго. Очень долго. В её глазах было что-то, от чего у Жени перехватило дыхание. — Ты думаешь, я не знаю, что у вас с Загитовой? Женя замерла. Лицо её изменилось — удивление, растерянность, что-то ещё. — От-откуда ты узнала? — Женя, — Этери Георгиевна усмехнулась, чуть наклонив голову, — я знаю всё, что мне надо. Всегда знала. И про ту ночь в Пхёнчхане, и про то, как она на тебя смотрит, и про то, как ты позволяешь ей себя утешать, когда тебе плохо. — Я... — Не оправдывайся. Я же знаю, кого ты хочешь по-настоящему. Женя сглотнула. — Не бойся, — Этери Георгиевна провела рукой по её плечу, чуть сжала. — Я не ревную, медвежонок. — Не ревнуешь? — Нет. Потому что знаю, что ты никуда не денешься. — Откуда такая уверенность? — Оттуда, что я тебя знаю. Лучше, чем ты сама. — Этери... — Тсс. Она прижала палец к её губам. — Иди работай. Женя улыбнулась. Поцеловала её в щёку. Быстро, почти незаметно. Женя уехала. Этери Георгиевна осталась стоять. Смотрела ей вслед. Потом медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. Я стояла у бортика с открытым ртом и не могла пошевелиться. Наши глаза встретились. Она знала. Знала, что я здесь. Знала, что я слышу. Усмехнулась. Чуть-чуть. И отвернулась. Я прижалась спиной к стене и попыталась отдышаться. Вечером я сидела дома и смотрела на телефон. Потом взяла его. Написала. «Жень, нам надо поговорить. По-настоящему. Может, встретимся на Патриарших? В субботу?» Ответ пришёл через час. «Хорошо. В субботу. Напишу время» Я выдохнула. Суббота. Через пять дней. К пятнице я уже не спала третью ночь подряд. В Хрустальном всё кипело. Журналисты стали появляться не только у входа, но и в кафе через дорогу, и на парковке. Слухи росли, но никто ничего не подтверждал. Фотографии Жени и Этери, выходящих из одного подъезда, обсуждали, но без громких заголовков. Просто «замечены вместе», «возможно, живут по соседству», «ничего криминального». Я читала это и надеялась. Надеялась, что это ничего не значит. Что они просто работают вместе. Что у Жени с Этери всё несерьёзно. Что у меня ещё есть шанс. Глупая. Какая же я глупая. Я видела их каждый день. Видела, как Этери Георгиевна касается Жени, как поправляет ей воротник, как смотрит. Видела, как Женя улыбается в ответ. Но я гнала эти мысли. Придумывала оправдания. «Она просто тренер», «они просто близки», «это ничего не значит». А Женя... Женя была со мной странной. То холодной, то тёплой. — Алин, ты вообще молодец. Стала такой сильной, красивой, талантливой. Завтра в восемнадцать на патриарших нормально? Я смотрела на неё и не понимала. Зачем она это говорит? Зачем даёт надежду? — Жень... Да, конечно, давай. — Супер, договорились. Она улыбнулась и ушла. А я стояла и думала. Может, у них с Этери ничего серьёзного? Может, я ей всё-таки нужна?