Я не её одержимость

Я приехала за полчаса. Кафе называлось «Уголок» — маленькое, уютное, с большими окнами и видом на Патриаршие пруды. За окном медленно кружился снег, редкие прохожие кутались в пальто, а я сидела и думала о том, сколько раз она представляла этот разговор. Сколько раз прокручивала в голове слова, которые скажет. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя в кафе было прохладно. Женя вошла через десять минут. В джинсах, свободной кофте, с растрёпанными волосами. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Привет, — сказала она, садясь напротив.  — Привет. — Давно ждёшь? — Да, нет, немного.  — Скучала? — я смутилась как школьница. Она усмехнулась. Подозвала официанта, заказала американо. Я смотрела, как она это делает — легко, свободно, будто мы виделись вчера, будто не было этих месяцев разлуки. — Жень, — начала я, когда официант отошёл. — Ладно-ладно, знаю. Ты хотела поговорить. — Хотела. — Я слушаю. Алина смотрела на неё долго. Вглядывалась в каждую черту. — Жень, — начала она. — Я хочу знать правду. — О чём?— Женя незаметно, но напряглась. — Обо всём. О тебе. О ней. О нас. О том, что было за закрытыми дверями. Женя усмехнулась. Откинулась на спинку стула. — Много хочешь. — Я заслужила. — Заслужила, — согласилась Женя. — Ты единственная, кто заслужил. Она помолчала. Потом наклонилась ближе. Между ними осталось полметра. — Ты знаешь, с чего всё началось? — С детства? — Знаешь, я сама не помню точного момента. Это было не как щелчок, не как вспышка. Это было постепенно. Как вода, которая капает на камень годами — и в какой-то момент ты понимаешь, что камень уже не тот. — Расскажи. — Я пришла к ней, когда мне было семь. Маленькая, худая, с вечно разбитыми коленками. Она стояла у борта в чёрной форме, с этим своим вечно недовольным лицом, и смотрела на меня так, будто я уже должна что-то уметь. Я тогда подумала: «Какая страшная тётка». Я усмехнулась. — А что потом? — А потом я стала замечать. Как она работает, как объясняет, как поправляет. Она была другой. Не как те тренеры, что просто кричат и машут руками. Она видела каждую мелочь. Каждую ошибку. Каждую возможность. — И ты восхищалась ей? — Восхищалась? Это мало сказано. Я смотрела на неё и думала: «Вот это человек. Вот это сила. Вот это характер». — А она? — А она была строга. Очень строга. Но иногда... иногда она могла улыбнуться только мне и никому больше. Редко, почти незаметно. И я ловила эти улыбки как самые дорогие подарки. — И когда это изменилось? Женя задумалась. — Не знаю. Может, когда мне было двенадцать. Я выиграла свои первые серьёзные соревнования. После награждения она подошла ко мне, взяла за подбородок вот так, — она показала жест, — и сказала: «Молодец, медвежонок». И поцеловала в лоб. — Просто в лоб? — Просто в лоб. Но я тогда почувствовала что-то... не знаю. Тепло. Безопасность. Что я не одна. — А потом? — А потом это вошло в привычку. После побед — поцелуй и долгие объятия . После тяжёлых тренировок — рука на плече. Когда я засыпала в раздевалке — она укрывала меня пледом и сидела рядом, пока я не проснусь. — И ты не думала, что это странно? — Не думала. Для меня это было нормально. Она была моим тренером, моей наставницей, моей... всем. Женя посмотрела в окно. Улыбнулась чему-то своему. — Бостон, 2016 год. Я выиграла золото. После награждения мы пошли в ресторан с командой. Было шумно, весело, все поздравляли. А я всё время ловила её взгляд. Она сидела напротив, улыбалась, но глаза были только на мне. — И? — А когда все начали танцевать, она подошла и сказала: «Пойдём отсюда». Мы вышли на улицу, сели в машину. Она сказала водителю: «Просто катай». Мы ехали по ночному Бостону, и она взяла меня за руку. — И? — И мы говорили. Обо всём. О будущем, о планах, о том, как будем побеждать дальше. А когда машина остановилась у отеля, я повернулась к ней, чтобы сказать спасибо. А она вдруг наклонилась и поцеловала меня. Не жадно, не требовательно. Просто коснулась губ. На секунду. — И ты? — А я замерла. А она посмотрела на меня и сказала: « Ты чемпионка, медвежонок ». И мы пошли в наш номер, она любила нас селить вместе, сначала оправдывалась, что в целях экономии, потом я сама и не спрашивала. Когда проснулась среди ночи, она была не в кресле, а рядом, прижавшись спиной к спинке. Я повернулась и увидела, что она держит мою руку. Просто держит, переплетя пальцы. Я смотрела на это и думала: «Зачем она здесь? Почему не ушла?» А потом поняла — она не могла уйти. Потому что я ей нужна. Так же, как она мне. И мне стало страшно. — Почему страшно? — Потому что я поняла, что это не просто тренер. Что-то большее. Что-то, чему нет названия. Потом были все эти моменты ещё. — Какие моменты? — Она подвозила меня после тренировок. Каждый раз. Мы сидели в машине, молчали, слушали музыку. Иногда она клала руку мне на плечо или колена. Просто так. Без повода. — И ты? — А я засыпала. У неё на плече. Прямо в машине. Я представила это. Женя, спящая, доверчивая, уставшая. Этери Георгиевна, смотрящая на неё с той самой теплотой. — Что ещё? — спросила я. — А ещё она поправляла мне воротник. Ты видела этот жест. Миллион раз. Но дело не в самом жесте. А в том, как долго она задерживала руку. Секунду. Две. Три. Иногда я чувствовала её пальцы на своей шее и забывала дышать. — Вы говорили об этом? — Никогда. Это было как... негласное правило. Не обсуждать. — А поцелуи? — В щёчку. В лобик. Иногда в губы — быстро, почти незаметно. Когда никто не видел. Когда мы оставались вдвоём. Они казались случайными, но мы то все с ней понимали. — И как ты на это реагировала ? Ты же понимала, что это… это женщина на двадцать лет старше тебя. Тебе не казалось это странным? Она смотрела на меня долго. Очень долго. Я не понимала, что происходило в её голове. — А я таяла. Потому что не знала другой жизни. Потому что это было единственное что у меня было. Только моё. — А семья? Друзья? Она правда заменила тебе всё? — Всё. Спорт заменил мне семью, любовь, учёбу, друзей. У меня не было другой жизни. Только лёд, только тренировки, только она. Я кивнула. В голове крутилось столько вопросов. — Вы спали ? Женя усмехнулась, озорной улыбкой. — В прямом смысле? Да. После тяжёлых тренировок я часто засыпала у неё в номере. На кровати. Рядом. Она гладила меня по голове, пока я не засыпала. — И ничего не было? — Алин, — Женя посмотрела ей в глаза. — Было всё. И ничего. Понимаешь? — Не понимаю. — Были прикосновения, от которых мурашки по коже. Были взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Были ночи, когда я просыпалась и видела, что она смотрит на меня. — И? — И ничего. Мы не переступали черту. Но она была такой тонкой... что мы переступали её каждый день. В мыслях. В желаниях. — А ты хотела? — Хотела. И боялась. И не понимала, чего именно хочу. — Жень, — сказала я. — она знала про нас? Про ту ночь? Она посмотрела на меня. Взгляд стал другим — напряжённым. — Знала. Она сказала мне вчера. — А ты не знала? — Не знала. Думала, что смогла скрыть. — И как она узнала? Я отвела глаза. Не могла смотреть на неё. — Алин. — Что? — Посмотри на меня. Я подняла глаза. — Может ты мне расскажешь, как она узнала? — К ч-чему ты клонишь? — Алин, об этом знали только ты и я. Нету смысла прикидываться. — Я... я сказала ей. Тишина. Долгая, тяжёлая, как свинец. — Ты сказала ей? — Да. — Когда? — После короткой программы. В Пхёнчхане. — Что ты сказала? — Я сказала: «Я сегодня выиграла не только золото». — И она поняла? — Поняла. Сразу. До Олимпиады у нас с ней был диалог, она сказала не лезть к тебе. Все равно ты ты выберешь не меня и всё такое. В конце она сравнила тебя с золотой медалью, что ты такая же недосягаемая. — Алин... — Жень, я не думала, что она тебе не скажет. Я думала, вы всё друг другу рассказываете. Я думала... — Ты думала? Ты не думала! Ты просто хотела сделать ей больно! — Да! — выкрикнула я. — Да, хотела! Хотела, чтобы она знала, что ты была со мной! Что не только она! — Алин... — Что? Я виновата? Да, виновата! Но она знала и молчала! Все эти месяцы! И ты не знала! И я не знала, что ты не знаешь! — А если бы знала? — Что? — Если бы знала, что она молчит, ты бы сказала? Я замерла. — Не знаю. — Не знаешь? — Не знаю. Наверное, нет. — Почему? — Потому что я боялась. Боялась, что ты её выберешь. — Я её и выбрала. — Я знаю. — И что теперь? — Ничего. Я просто хотела, чтобы ты знала. — Знала что? — Что я люблю тебя. Что я сделала глупость. Что я не хотела тебе навредить. — Но навредила. — Знаю. — Алин... — Она вздохнула. Посмотрела в окно. — Алин, ты хочешь знать, что ты для меня? — Да… Хочу. — Знаешь, в моей жизни все было обычно, а потом вдруг появилась ты. — И что изменилось? — Всё. Ты была другой. Ты смотрела на меня не как на собственность, не как на одержимость. Ты смотрела как на... как на человека. — И ты пришла ко мне. — Пришла. — В ту ночь. — В ту ночь. Женя посмотрела на неё. В глазах заплясали чёртики. — А знаешь, почему я пришла именно тогда? — Почему? — Потому что я знала, что с тобой можно быть собой. Что ты не будешь судить, не будешь требовать, не будешь... — Душить? — Душить. Ты давала дышать. Ты была глотком воздуха. Понимаешь? Когда я задыхалась от неё, когда не могла дышать, когда хотела всё бросить — ты была рядом. Ты была новой. Чистой. Девственно чистой. — Девственно? — В хорошем смысле. Ты не была частью этого всего. Этой грязи, этой боли, этой зависимости. Ты была просто... светлой. С тобой было легко. Ты на всё соглашалась, ты ничего не требовала, ты просто была. Женя наклонилась ближе. Совсем близко. — И ты была такая... растерянная. Такая смущённая. Я смотрела на тебя и думала: «Какая же ты красивая, когда не знаешь, что делать». Я покраснела. — Жень... — А помнишь, как ты целовала меня? Неумело, робко, но так отчаянно? — Помню. — А помнишь, как я взяла твоё лицо в ладони? Вот так? Она протянула руку и коснулась моей щеки. Медленно, почти невесомо. — И сказала: «Не бойся»? — Помню. — Я не врала. С тобой я не боялась. Я смотрела на неё. Сердце колотилось. — А сейчас? — Сейчас? — Женя улыбнулась. — Сейчас я тоже не боюсь. — И что ты хочешь? — Хочу, чтобы ты знала. Всю правду. О ней. О нас. О том, что было. — Расскажи. — Она никогда не была моей. По-настоящему. И я никогда не была её. Мы играли в эту игру годами. Сближались, отдалялись, снова сближались. — А я? — А ты была реальностью. Той, которая не играет. — И ты меня использовала? — Нет. Я к тебе тянулась. — А теперь? — А теперь я здесь. — Надолго? Женя пожала плечами. — Не знаю. Но сейчас же — да. Она взяла руку Алины. Поднесла к губам. Поцеловала пальцы. — Ты пахнешь так же, — сказала она. — Как в ту ночь. — Алин... — Молчи. Просто дай мне эту минуту. Она целовала каждый мой палец. Медленно, смакуя. Внутри меня все кипело от возбуждения. — Ты даже не представляешь, — шептала она, — как часто я вспоминала эту ночь. Твои глаза. Твой голос. Твои руки. — И? — И ничего. Просто вспоминала. — А она? — Она — другое. Она — боль. Ты — нежность. — И что ты выбираешь? — А ты как думаешь? — Не знаю. — Я выбираю быть здесь. Сейчас. — А потом? — А потом будет потом. Я смотрела на неё. В моих глазах — слёзы. Я все понимаю. — Ты снова уйдёшь к ней. — Может быть. — И я снова буду ждать. — Будешь? — Буду. — Почему? — Потому что я тоже зависима. От тебя. Женя улыбнулась. — Мы все зависимы друг от друга. Замкнутый круг. — И нет выхода? — Есть. Остаться. — С тобой? — Со мной. С ней. С собой. Я не знаю. Я кивнула, будто соглашаясь с этой жестокой реальностью. — Жень… — Что? Я смотрела на неё. Слёзы текли по щекам. — Ответь мне на один вопрос… Честно, без увиливания… Ты когда-нибудь думала обо мне? Как о ком-то большем? — Думала. — И? — И… нет, прости. Потому что я уже занята. — Ей? — Ей. — И это навсегда? — Навсегда. Я кивнула. — Я поняла. — Алин... — Всё нормально. Я знала, на что шла. — Ты заслуживаешь большего. — Знаю. — Прости. — Не за что. Она взяла мою руку. — Алин... — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты такая. За то, что ты любишь. — Я всегда рядом. — Знаю. — Иди, — сказала я. — Она тебя ждёт. — Алин... — Иди. Она встала. У двери обернулась. — Мы увидимся? — Наверное. — Ты будешь в порядке? — Буду. Она ушла. Я осталась одна. Смотрела на дверь. Воздух. Я воздух. Но без воздуха не живут. Даже те, кто живёт огнём. За окном начинался дождь. На следующий день. Я выбирала букет час. Сначала хотела розы — красные, торжественные, как для великого тренера. Потом подумала, что это слишком пафосно. Потом склонилась к пионам — они казались нежными, тёплыми, какими-то... домашними. Но пионов не было — не сезон. И тут увидела хризантемы. Они сдержанные. И розы — для благодарности. Я кивнула продавщице на них. Составили букет из белых хризантем и кремовых роз. Красиво. Достойно. Торжественно. Я взяла его в руки и почувствовала, как дрожат пальцы. Хрустальный встретил меня привычным холодом и запахом хлорки. Я шла по коридору, сжимая букет, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Сегодня всё закончится. Сегодня я скажу спасибо. Сегодня я отпущу. У тренерской я замедлила шаг. Дверь была приоткрыта. Я услышала голоса. — Ты чего? — голос Жени. Смеющийся, счастливый. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На тебя. — Насмотрелась? — Нет. — А когда насмотришься? — Никогда. Я замерла. Не могла пошевелиться. Не могла уйти. Не могла подойти. Я заглянула в щель. Они стояли у окна. Свет падал на них мягко, почти кинематографично. Женя сидела на подоконнике, Этери Георгиевна стояла рядом, почти вплотную. Одной рукой она опиралась о стену, другой гладила Женю по щеке. — Устала? — спросила Этери Георгиевна. — Немного. — Я горжусь тобой. — Правда? — Правда. — Тогда поцелуй меня. Этери Георгиевна усмехнулась. Наклонилась. Они целовались. Медленно, глубоко, нежно. Не так, как целуются тайком — как целуются те, кто никого не боится. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Женя была счастлива. По-настоящему счастлива. Так, как никогда не была со мной. Они оторвались друг от друга. Женя улыбнулась, провела рукой по её плечу. — Я люблю тебя, — сказала она. — Знаю. — А ты? — А я — тем более. — Иди сюда. Они обнялись. Крепко, по-настоящему. Этери Георгиевна поцеловала её в макушку. — Иди работай, — сказала она. — Лечу на крыльях любви . Женя спрыгнула с подоконника, поправила одежду. Поцеловала её в щёку на прощание. И вышла. Не заметила меня. Прошла мимо, счастливая, улыбающаяся, с этим её сияющим взглядом. Я стояла за углом и смотрела ей вслед. — Прощай, — прошептала я. Я постояла ещё минуту. Потом подошла к двери. Постучала. — Войдите. Я вошла. Этери Георгиевна сидела за столом, поправляла бумаги. Увидев меня, подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление, но сразу же сменилось пониманием. — Алина? — Этери Георгиевна. Я подошла к столу. Поставила букет. — Это вам. Она посмотрела на цветы. Потом на меня. Долго, внимательно, изучающе. — Зачем? — Спасибо. За всё. За годы. За тренировки. За терпение. За то, что научили меня быть сильной. — Ты… ты уходишь? — Нет. Я решила заканчивать карьеру. Она смотрела на меня долго. Очень долго. В её взгляде не было жалости — только спокойное, твёрдое понимание. — Садись, — сказала она. Я села. — Ты уверена? — Да. — Почему? — Потому что не могу больше. Не могу смотреть. Не могу ждать. Не могу надеяться. — На неё? — На всё. Это не только из-за неё, просто я больше не вижу к чему стремиться. Юниорки уже выходят на взрослые старты, четверные я не прыгаю, а Женя… Вы сами все понимаете. Она кивнула. — Я понимаю. Ты борец, и это похвально. Либо всё либо ничего. Ты слишком много вкладывала. Слишком много ждала. Слишком много надеялась. А она... она не твоя. — Я знаю. — Знала, но надеялась. — Да. — Алина, — она наклонилась чуть ближе. Голос её стал мягче — настолько, насколько это вообще возможно для Этери Тутберидзе. — Ты сильная. Ты талантливая. Ты справишься. Ты найдёшь своё место в жизни. И однажды ты найдёшь человека, для которого ты будешь той самой. — Той самой? — Той, кому всё равно, какой ты — плохая или хорошая, слабая или сильная. Той, для которой ты просто будешь. Понимаешь? — Понимаю. — Для Жени ты не была той самой. И никогда бы не стала. Это не твоя вина. Просто так сложилось. — Я знаю. — Иди. Живи. Ищи. Алин, какие бы у нас с тобой не были конфликты, ты все равно моя ученица, которой я буду рада помочь. — Спасибо. — Не за что. Я встала. Посмотрела на неё в последний раз. — Прощайте, Этери Георгиевна. — Прощай, Алина. Я вышла. В коридоре было пусто. Я шла к выходу, и с каждым шагом становилось легче. Снег падал крупными хлопьями. Москва гудела где-то вдалеке. Я вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный воздух. Воздух. Я всегда была воздухом. Но воздух — это тоже важно. Без воздуха не живут. Я шла по заснеженной улице и думала о том, что сказала Этери Георгиевна. «Ты найдёшь человека, для которого ты будешь той самой. Той, кому всё равно, какой ты — плохая или хорошая. Той, для которой ты просто будешь». Для Жени я не была той самой. Никогда не была. И никогда бы не стала. И это нормально. Потому что где-то там, впереди, есть тот, для кого я буду. Просто буду. Без условий, без надежд, без ожиданий. Я шла и улыбалась. Снег падал на ресницы, таял на губах. Я дышу. Я живу. Я больше не жду.