Двойной эспрессо

Так оно и вышло: обещанные «пару минут» растянулись на десять, потом на пятнадцать. Время в подсобке окончательно потеряло смысл. Они просто не могли оторваться друг от друга, задыхаясь от близости и зашкаливающего пульса. — Ты меня что, сожрать хочешь? — с трудом выдохнул Чуя, пытаясь отстраниться, хотя его пальцы всё еще крепко сжимали воротник чужой рубашки. — Перестань! — А мне наоборот кажется, что ты совсем не хочешь, чтобы я останавливался, — прошептал Дазай прямо в его губы, обжигая горячим дыханием. — Не забывай, где мы, чёрт возьми, находимся! — Чуя бросил короткий взгляд на дверь. — Если кто-то зайдет и увидит это, я тебя убью. — Ну-у-у… тогда поехали ко мне? Ты же все равно уже собирался закрыватся, — в глазах Дазая блеснул неприкрытый азарт. Чуя, не раздумывая ни секунды, коротко кивнул. Контроль был окончательно потерян.

***

Едва за ними закрылась дверь подъезда, напряжение достигло своего пика. В тесном пространстве лифта Осаму, словно голодный зверь, вновь набросился на Чую. Поцелуй был яростным, сокрушительным: Дазай вжимал его в металлическую стенку кабины, а Чуя отвечал с не меньшей силой, запуская руки в темные волосы и кусая его губы до металлического привкуса. Лифт полз вверх слишком медленно для того пожара, что бушевал внутри. Они не разомкнули объятий даже тогда, когда двери со звоном разошлись. Каким-то образом — вслепую, по памяти — они добрались до квартиры. Чуя совершенно не помнил, как и где оставил куртку; сейчас его сознание было полностью затоплено Дазаем. Все рациональные мысли, страхи и сомнения стерлись. Думал ли он, что всё зайдет так далеко и так быстро? Возможно. Жалел ли он об этом? Ни на мгновение.

***

Оказавшись в спальне, они рухнули на кровать. Пружины матраса жалобно скрипнули, но этот звук потонул в сбивчивом шепоте. Одежда мешала, она казалась лишней кожей, которую они срывали друг с друга с жадной поспешностью. Когда их обнаженные тела наконец соприкоснулись, Чую прошибло током. Дазай навис сверху, удерживая запястья Чуи над его головой, и на мгновение замер, вглядываясь в затуманенные глаза художника. — Ну что, Чуя... — хрипло прошептал он, и в его голосе больше не было привычного издевательского тона. — Теперь-то ты не скажешь, что у тебя «много работы»? — Заткнись, — выдохнул Накахара , пытаясь высвободить руки, чтобы притянуть Дазая еще ближе. — Просто заткнись и делай то, зачем мы сюда приехали. Меньше слов, Дазай. Дазай низко рассмеялся, обжигая дыханием чувствительную кожу за ухом. — Какая нетерпеливость... А я ведь только начал изучать свою лучшую натуру. Когда Дазай наконец вошел в него, Чуя судорожно вздохнул, впиваясь пальцами в простыни. Мир сузился до одной пульсирующей точки. Первичная резкая боль мгновенно смылась волной ослепляющего удовольствия. — Смотри на меня, Чуя, — приказал Дазай, переплетая свои пальцы с его. — Я хочу видеть, как ты теряешь этот свой чертов контроль. — Ты... невозможный придурок... — Чуя закинул голову назад, ловя ртом воздух, но послушно открыл глаза, встречаясь с темным, почти черным от страсти взглядом. — Давай... быстрее. Ритм был рваным, неистовым. Каждый толчок отдавался в голове яркими вспышками. Дазай двигался жадно, шепча в самое ухо Чуи какие-то бессвязные, хриплые откровения, от которых по коже бежали мурашки. Они сгорали в этом огне вместе, пока финальный пик не накрыл их обоих, оставляя лежать в полумраке, опустошенных и наконец-то по-настоящему честных друг с другом. Рухнув обесточенными на кровать, они еще долго не могли выровнять дыхание. В комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина, которую нарушал лишь мерный стук двух сердец. Первым пошевелился Дазай. Он медленно перекатился на бок, собственническим жестом притянул Чую к себе со спины и уткнулся носом в его подсохшие от пота рыжие кудри. — Чуя, мой милый Чуя... — нежно прошептал он, и этот голос, лишенный привычного сарказма, показался Накахаре почти незнакомым. — Я люблю тебя. Безумно люблю тебя. Дазай начал осыпать его шею и плечи невесомыми, осторожными поцелуями, словно извиняясь за ту ярость, с которой брал его всего несколько минут назад. Его губы едва касались кожи, оставляя за собой дорожку из нежности, от которой у Чуи внутри всё переворачивалось. Чуя замер, глядя в стену невидящим взглядом. Вся его броня, которую он выстраивал годами, окончательно рассыпалась в пыль от этих простых слов. Он закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается умиротворяющее тепло, и, переплетя свои пальцы с пальцами Дазая, тихо выдохнул: — Я тоже, придурок.

***

Чуя медленно разлепил веки, щурясь от непривычно яркого света. Несколько секунд он тупо сверлил взглядом незнакомый потолок, пока память не подкинула обрывки вчерашнего безумия. Стоило ему повернуть голову вправо, как он окончательно обомлел. Дазай лежал рядом, выглядя до невозможного спокойным и даже домашним. В голове у Чуи пронеслось: "Эта наглая морда всё-таки смогла меня окрутить". Но самым шокирующим было осознание того, что ему, черт возьми, это понравилось. — Ты уже проснулся? — Дазай, который, кажется, уже давно наблюдал за ним, подался вперед и нежно поцеловал Чую в лоб. — Доброе утро. — Какое еще «доброе»?! — Чуя резко сел, пытаясь пригладить всклокоченные волосы. — Отлипни от меня! Целую ночь ко мне прижимался, пошевелиться не давал. — О-о, а вот и наш старый добрый Чуя вернулся, — Дазай весело прищурился, подпирая голову рукой. — И, между прочим, это ты от меня не отлипал. Забрал себе пол-одеяла, а я, вообще-то, замерз. Вот и решил обнять тебя, чтобы согреться. — Я тебе что, ходячая грелка? — огрызнулся Чуя, чувствуя, как щеки предательски начинают гореть. — Самая лучшая, — абсолютно серьезно подтвердил Дазай. — Всё, отвянь! — Чуя демонстративно перевернулся спиной к нему, натягивая край одеяла до самого носа. — Хорошо-хорошо, — Дазай легко спрыгнул с кровати, ничуть не обидевшись. — Я пойду завтрак приготовлю. Что будешь? — Давай сэндвич и какао, — буркнул Чуя в подушку. — Есть, шеф! — Дазай шутливо отсалютовал и вышел из комнаты, что-то тихо напевая под нос.

***

За прошедшие месяцы их отношения окончательно переросли из войны нервов в нечто прочное и глубокое. Стены между ними рухнули, и теперь они официально стали парой. Кофейня, в которой Чуя всё так же подрабатывал, перестала быть местом пыток и превратилась в их личное пространство: теперь Дазай заходил туда не для того, чтобы довести баристу до истерики, а чтобы дождаться конца смены и забрать своего художника домой. Они проводили вместе почти всё свободное время: гуляли по вечерним набережным, спорили об искусстве и засыпали в обнимку под тихий гул ночного города. Однако их характеры остались прежними. Осаму всё так же мастерски подбирал колкости, а Чуя вспыхивал от любого ехидного комментария, как сухой пигмент от искры. Но теперь за этими стычками больше не стояло злости — только искры страсти и привычная им обоим игра. Одним субботним вечером они выбрались в парк. Чуя устроился на траве с планшетом, пытаясь поймать уходящий свет для этюда, а Дазай развалился рядом, положив голову ему на колени. — Чуя, — лениво протянул Дазай, наблюдая, как сосредоточенно бариста накладывает тени. — Ты так стараешься, но мой нос на этом наброске выглядит слишком... интеллектуальным. Ты явно мне льстишь. — Дазай, ради всего святого, заткнись, — прошипел Чуя, не отрываясь от бумаги. — Твой нос выглядит ровно так, как должен: наглым и лезущим не в своё дело. — Какая грубость! — Дазай наигранно приложил руку к сердцу. — А я ведь просто хотел сказать, что твоя кисточка сейчас испачкает мне лоб. Чуя замер, посмотрел вниз и увидел, что действительно едва не капнул краской на лицо Дазая. Он раздраженно отложил планшет в сторону. — Ты невыносим. С тобой просто невозможно работать! — Зато со мной весело, — Дазай резко приподнялся и, перехватив запястья Чуи, повалил его на траву. — Признай, тебе было бы чертовски скучно рисовать эти свои цветочки, если бы я не мешал тебе каждые пять минут. — Мне было бы спокойнее! — выкрикнул Чуя, но тут же рассмеялся, когда Дазай начал нагло щекотать его. — Хватит, придурок! Отстань! Вместо ответа Дазай просто притянул его к себе, прерывая поток возмущений долгим, мягким поцелуем, в котором чувствовался вкус черничного мороженого и абсолютного, безграничного счастья.