Двойной эспрессо

Сегодняшний день начался для Чуи на редкость удачно. Вчера он наконец поставил жирную точку в последних учебных проектах: холсты были просушены, эскизы доведены до идеала. Он был уверен — на просмотре его работы станут лучшими. В кофейне сегодня объявили выходной, и эта редкая передышка дарила надежду на долгожданную встречу с Дазаем. Последние две недели превратились в какой-то нелепый квест: графики катастрофически не совпадали, задания в универе росли как снежный ком, а Дазай то и дело пропадал по своим «семейным делам». Лишь короткие звонки по вечерам, наполненные привычным сарказмом и тихим шепотом, поддерживали ту искру, что вспыхнула между ними в подсобке. Учеба пролетела на одном дыхании. В аудиториях худфака стоял привычный запах терпентина и пыли. Преподаватели, проходя мимо работ Чуи, одобрительно кивали, и это чувство триумфа пьянило сильнее любого кофе. Он уже представлял, как расскажет об этом Дазаю, как они, наконец-то, просто посидят где-нибудь, не думая о времени. Вернувшись домой, Чуя замер на пороге. На коврике лежал плотный, неестественно белый конверт. На мгновение он подумал, что почтальон ошибся дверью, но, наклонившись, ясно увидел на дорогой бумаге свое имя: «Чуе Накахаре». — Кто вообще в наше время пишет письма? — пробурчал он под нос, стягивая кеды. — Неужели нельзя было просто позвонить или написать в мессенджер? Он прошел на кухню, вскрыл конверт и вытащил тяжелый лист с гербовой печатью. С первых же строк холодный пот прошиб его до самого позвоночника. «Уважаемый господин Накахара, настоящим уведомляем вас, что в связи со смертью вашего отца, все его долговые обязательства в полном объеме переходят к вам как к единственному наследнику. Сумма задолженности составляет 500 000 000 иен. Ежемесячный платеж в размере 5 000 000 иен должен вноситься не позднее 1-го числа каждого месяца. Предупреждаем: при задержке выплаты даже на один день вы будете арестованы. В случае повторной неуплаты вы подлежите немедленной ликвидации». — Ликвидированы?! — Голос Чуи сорвался на крик в пустой квартире. — Что за бред?! Он перечитал письмо трижды, но цифры не исчезали. Кому этот человек, которого он не видел ни разу в жизни, мог задолжать такие безумные деньги? Отец никогда не был частью его жизни, он не оставил после себя ничего, кроме этого проклятого имени, а теперь — еще и смертный приговор. Пять миллионов в месяц? Столько он не заработает в кофейне и за несколько лет. Руки задрожали, сминая дорогую бумагу. Мир, который еще утром казался таким ярким, мгновенно схлопнулся до размеров этой страшной записки. Что теперь делать? Куда бежать? Конечно, Чуя не собирался никому об этом рассказывать. Его гордость, всегда бывшая для него и щитом, и проклятием, не позволила бы ему склонить голову или просить о помощи. Раз его отец «накосячил», значит, пришла участь сына расплачиваться за грехи человека, которого он даже не знал. Ответ на вопрос об университете был болезненно очевидным. Прекрасное будущее, где он — знаменитый художник, окруженный своими картинами, рассыпалось в прах. Мечты о выставках и признании сменились одной единственной целью: выжить. Первым делом Чуя выставил на продажу всё, что напоминало ему о прошлой жизни. Он предложил знакомым студентам свои дорогие кисти из соболя, нераспечатанные тюбики масляной краски и даже заготовки для курсовой. Видеть, как другие забирают его инструменты, было всё равно что отдавать частичку собственной души. Оставаться в кафе он не мог. Кофейня была слишком близко к универу, а расспросы Коё и лояльное отношение коллег теперь ощущались как соль на открытой ране. Чуя отправил десятки заявок в места, где не спрашивали диплом, а смотрели на выносливость. Его новый график превратился в адский марафон: грузчик на холодном складе, где от тяжелых ящиков ныла спина. Официант в дешевой забегаловке в самом глухом районе города. Подработка на стройке или уборка помещений. Он выжимал из себя все соки, надеясь хотя бы впритык подобраться к сумме ежемесячного платежа. В карманах оставались сущие крохи — едва хватало на пачку лапши и дешевый чай. Но оставался самый мучительный вопрос: что делать с Дазаем? Чуя понимал, что больше не сможет приходить на свидания с краской под ногтями и улыбаться, как ни в чем не бывало. Он стал избегать звонков, отвечая короткими «занят» или «много дел». Ему было невыносимо думать о том, что Дазай со своей проницательностью мгновенно раскусит его ложь. Как смотреть в глаза человеку, который предлагал ему любовь, когда над твоей головой висит приговор «ликвидация»? Чуя решил, что единственный способ спасти Дазая — это полностью исчезнуть из его жизни, даже если это разобьет ему сердце.

***

Телефон разрывался. Каждая вибрация в кармане отдавалась тупой болью в груди. На пятый раз, когда нервы окончательно сдали, Чуя нажал на кнопку принятия вызова. — В парке. В пять, — сухо бросил он и тут же сбросил вызов, не давая себе шанса услышать этот родной голос. Ему было невыносимо осознавать, что всё кончено. Яркая улыбка Дазая, глаза, в которых он привык тонуть, и объятия, согревающие лучше любого пледа, — всё это рушилось, превращаясь в прах. Жизнь перевернулась за один вечер, оставив его на пепелище. Когда Чуя пришел в парк, Дазай уже стоял у их любимого дерева. В руках он сжимал букет цветов и коробку тех самых сладостей, которые Чуя так любил. Весь его вид излучал радость, которая острым ножом полоснула Чуе по сердцу. — Чуя! Наконец-то ты пришел! — Дазай сделал шаг навстречу, сияя. — Что с тобой, милый? Почему не отвечал? Ты какой-то хмурый... Случилось что-то? — Мы больше не можем быть вместе, — пробормотал Чуя под нос, глядя куда угодно, только не на него. — Что? — улыбка Дазая дрогнула. — Мы больше не можем быть вместе! Не ясно?! — выкрикнул Чуя, вкладывая в этот крик всю свою боль. — Но... что случилось? Ты не мог сказать это без причины. Это розыгрыш? Неудачная шутка? — Если бы это был чертов розыгрыш... — Чуя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Расскажи мне, что произошло, — Дазай протянул руку, пытаясь коснуться его плеча. Чуя отпрянул. Он не мог допустить, чтобы Дазай пострадал из-за его проклятого наследства. Самое дорогое, что у него было, должно остаться в безопасности. — Не подходи! Я сказал! Между нами всё кончено! Мы разные, Дазай. Мы не подходим друг другу. — Всё это неважно, когда есть любовь... — голос Дазая надломился. — Но это не любовь! Прощай! — Чуя развернулся, чтобы бежать, но на секунду замер. — Извини меня!! Он рванул прочь, не оглядываясь. Он знал: если обернется — не сможет уйти. Нужно бежать, менять жилье, исчезать. Так будет лучше. Для Дазая. — Постой!.. — крик Дазая растворился в вечернем воздухе. Дазай остался стоять один. Цветы выпали из рук, рассыпавшись по жухлой траве. Почему? Что пошло не так? Неужели всё это время Чуя лгал? Нет, это невозможно. Дазай остался на коленях посреди опустевшего парка. Цветы, которые он выбирал с такой нежностью, теперь валялись в грязи, напоминая раздавленные надежды. В груди зияла пустота, а в голове эхом отдавался голос Чуи: «Прощай! Извини меня!». Он не понимал, что произошло, не видел прохожих, не чувствовал холода. Время для него остановилось, пока город медленно погружался в ночную тьму. Внезапно тишину разрезал свет фар. К аллее бесшумно подкатил тяжелый черный седан с глухой тонировкой. Дазай даже не поднял головы — ему было плевать, кто это. Но когда дверь распахнулась и на асфальт ступили дорогие лакированные туфли, воздух вокруг словно заледенел. — Дазай! Что с тобой? В горле полностью пересохло, язык стал свинцовым. Перед ним высился силуэт мужчины в элегантном черном пальто с небрежно накинутым кроваво-красным шарфом. Холодный, расчетливый взгляд и аура подавляющей власти — Мори всегда умел заполнять собой всё пространство. — Ты выглядишь жалко, мой мальчик, — Мори подошел ближе, делая вид, что искренне обеспокоен. — Неужели кто-то посмел расстроить моего наследника? Он протянул руку в белой перчатке, словно действительно собирался помочь Дазаю подняться. Мори решил поиграть в «хорошего папашу», и эта внезапная забота выглядела тошнотворно и фальшиво. Он не знал о Чуе, не знал о той боли, которая сейчас разрывала Дазая изнутри, но его появление именно сейчас казалось изощренным издевательством. — Пойдем, на улице холодно, — вкрадчиво произнес Мори, кивнув стоящим за спиной телохранителям. — Пора домой. Тебе нужно отдохнуть и забыть об этих глупостях. Дазай смотрел на протянутую руку отца и чувствовал лишь липкое отвращение. Мори примчался за ним, надев маску любящего родителя, но за этой маской скрывался холодный хищник, который всегда забирал то, что считал своим. У Дазая не осталось сил на протесты. Вся та ярость и ирония, которыми он обычно отбивался от контроля Мори, вытекли из него вместе со слезами на парковую дорожку. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным, словно из него вытащили хребет. Он молча поднялся, игнорируя протянутую руку отца, и на неслушающихся ногах дошел до машины. Мори с довольным видом захлопнул дверь, и черный седан плавно тронулся с места, унося Дазая прочь от того места, где только что рухнуло его счастье. Дазай сидел, прижавшись лбом к холодному тонированному стеклу. Огни ночного города сливались в размытые полосы. Он не слышал, что говорил ему Мори — тот что-то вещал о «семейном долге» и «новых перспективах», но для Дазая это был лишь белый шум. В голове крутился только один вопрос: почему? Почему Чуя так внезапно оборвал всё? В памяти всплывали его испуганные глаза и то, как он кричал: «Извини меня!». Эти слова не вязались с простым расставанием. Это звучало как крик о помощи, который Чуя пытался скрыть за грубостью. Мори сидел рядом, источая запах дорогих сигар и антисептика. Его попытки играть роль заботливого родителя вызывали у Дазая тошноту. Он знал, что за каждым жестом этого человека стоит расчет, и сейчас он просто наслаждался тем, что сын в его полной власти.

***

В это время на другом конце города Чуя уже лихорадочно паковал остатки своих вещей в старый рюкзак. Он не мог остаться в своей квартире. Письмо с угрозой «ликвидации» не оставляло выбора. Ему нужно было исчезнуть не только для Дазая, но и для всего своего прошлого. Он выбрасывал старые скетчи, ломал кисти, которые не успел продать. Каждый хруст дерева отзывался болью в сердце. Он уходил в никуда , даже был готов оказаться в серых трущобах, где его никто не найдет.