BUNNY

***

      Остров наполнен запахами соли, жасмина и свободы, присущей местам на краю Земли. Песочный пляж — мелкий, как сахарная пудра — уходит в воду плавным, пологим склоном, и волны лижут его пенистыми языками, оставляя темные следы. Скалы — высокие, острые, с шапками зелени на вершинах — бережно обнимают бухту с двух сторон, создавая ощущение уединенности и защищенности, словно сюда не доберется никто и ничто — ни проблемы, ни прошлое.       Вечереет. Расплавленное оранжево-розовое солнце касается горизонта, разливаясь по небу красками, которых не увидишь в Нью-Йорке. В городе закаты грязные, затянутые смогом и выхлопными газами. Здесь — настоящие, из-за которых замираешь, смотря на небо, и забываешь дышать.       Шейн сидит сверху.        Движется медленно — плавно, ритмично; как волны, накатывающие на берег. Его бедра описывают круги — ленивые, томные, со вкусом и той особенной грацией, когда время не подгоняет, нет нужды спешить и можно растягивать удовольствие, наслаждаясь каждым мгновением. Внутри — тепло. Не поверхностное, бывающее от быстрого секса в темноте, когда не видно лиц. Другое — более глубокое. Оно разливается из живота, поднимается к груди, сжимает горло, заставляет выдыхать судорожно и хрипло и срываться на звуки, обличающие ни с чем не сравнимые чувства от мысли, что ты с тем, кто нужен и важен. Кто для тебя — всё.       Розанов под ним — расслабленный, откинувшийся на плед, который они расстелили на песке еще до заката. Шейн чувствует, как напрягаются мышцы его живота, как бедра подаются навстречу, как пальцы сжимаются на талии — сильно, но не больно, направляя и задавая ритм. В окружившей их благоговейной тишине — только шум волн, их дыхание и влажный звук тел, не способных насытиться друг другом.       Холландер касается груди Розанова левой рукой. Ладонь — горячая и липкая от пота — ложится поверх грудной клетки в районе сердца. Он чувствует, как оно бьется — ровно, сильно, в такт его движениям; и последние отблески заката играют на крупном бриллианте идеальной огранки, который появился на его пальце неделю назад — на этом же пляже, когда Розанов опустился на одно колено и сказал: «Я не умею говорить красиво. Но я умею любить. Выходи за меня».       Шейн тогда засмеялся, толкнул его в плечо, назвал идиотом, а затем упал на колени рядом, обхватил его лицо руками и поцеловал — жадно и глубоко, срывая с губ вкус той ночи, когда Розанов впервые сказал ему «люблю» на русском; а затем шептал между поцелуями: «тысячу раз — да».       Теперь кольцо горит на его пальце, переливаясь в свете заката и отбрасывая радужных зайчиков на кожу. Шейн смотрит на него с искренним теплом — совсем как когда смотрит на свое отражение в глазах Розанова и видит в нем любовь. Настоящую. Такую, которую не нужно проверять, доказывать и заслуживать.       Розанов накрывает его ладонь своей. Длинные и сильные пальцы переплетаются с его собственными, сжимаются, прижимают к груди. И в этот же момент его бедра подаются навстречу — сильнее, глубже, сбивая ритм, заставляя Шейна застонать, выгнуться и прикусить губу, чтобы не закричать.       — Илья, — выдыхает Шейн хрипло, на грани. — Не спеши.       — Не спешу, — Розанов открывает глаза, в которых отражаются огни, закат и Шейн — растрепанный, покрытый испариной, с захваченной зубами губой и закрытыми глазами. — Просто хочу чувствовать тебя. Каждое движение. Каждый вздох.       Шейн медленно ведет бедрами — вверх и вниз, описывая круги и чувствуя, как член скользит внутри, как головка давит на нежные стенки и ту точку, от которой перед глазами вспыхивают звезды. Он не торопится, наслаждаясь каждым мгновением — как Розанов сжимает его пальцы, как крепкая грудь поднимается и опускается под его ладонью, как мужчина под ним смотрит на него — с голодом, нежностью и тем, чему нет названия.       Они переехали на остров через неделю после того, как все закончилось. Розанов сказал: «тебе нужно отдохнуть и забыть». Шейн не спорил. Он вообще перестал спорить с тех пор, как понял, что Розанов всегда прав. В доме — который оказался виллой на берегу океана, с белыми стенами и террасой, с которой видно бесконечную воду — было тихо. Безопасно. Они спали до обеда, ели фрукты, плавали в океане, занимались сексом на пляже, в бассейне, душе, на кухне и том диване в гостиной, где Шейн в первую ночь на острове понял, что Розанов — не просто «богатый покровитель», а тот, с кем он хочет идти по жизни дальше.       Виктор остался в Нью-Йорке. Розанов сказал ему: «Дела на тебе. Звони, если случится что-то серьезное». Тот лишь кивнул — спокойно и буднично, как всегда. Но Шейн заметил: ему приятно оказанное доверие — то, что он заслужил годами верной службы, не задавая вопросов, а выполняя приказы; закрывая спиной, не раздумывая.       Он справлялся. Звонил раз в три дня — коротко, по делу: «Все в порядке. Ребята работают. Новых людей взяли, толковые. Никто не спрашивает. Им не нужны пояснения. Они с тобой и за тебя». Розанов слушал, кивал, говорил: «Хорошо. Продолжайте в том же духе». И отключался, возвращаясь к новой жизни, в которой нет места прошлому.       Шейн двигается быстрее. Ритм сбивается, становится хаотичным и нетерпеливым, словно он устал ждать, терпение кончилось, а сейчас — самый важный момент, который нельзя упустить. Розанов подхватывает — бедра идут вверх, навстречу, глубже и резче; и Холландер стонет — громко, не сдерживаясь, когда удовольствие поднимается изнутри, накрывает, заставляет выгнуться и зажмуриться, вцепившись в сильную руку Розанова так, что костяшки белеют.       — Я сейчас, — выдыхает он. — Илья...        — Давай, — шепчет Розанов хрипло и низко, одной интонацией пробирая до костей. — Смотри на меня и кончай.       Шейн открывает глаза. Смотрит на него — на закат в его глазах, на бриллиант на своем пальце, на приоткрытые и влажные от частых поцелуев губы, по которым скользит радужный зайчик. И срывается. Кончает долго, сильно, позволяя себе особо громкий стон, который тонет в шуме волн и их дыхании. Он чувствует, как Розанов кончает следом — глубоко внутри, с тихим рыком и дрожью в теле, впиваясь в его бёдра пальцами и наверняка оставляя синяки.       Они лежат на темно-синем пледе, переплетенные и мокрые от пота. Шейн утыкается носом в шею Розанова, вдыхает запах — соли, солнца, его. Сердце постепенно успокаивается и теперь бьется ровно. Кольцо холодит кожу там, где касается груди.       — Мне хорошо с тобой, — шепчет он. В который раз за этот месяц. И каждый раз — как первый.       Розанов целует его в макушку, зарываясь носом в темные пряди волос и скрывая улыбку.       Они не спешат подниматься и уходить в дом. Лежат, слушают море и смотрят, как солнце окончательно уплывает за горизонт, оставляя после себя яркие звезды и серебристый серп луны. Шейн думает о том, как работал официантом в ресторане и никогда не загадывал на завтрашний день. А теперь у него есть дом, любовь, кольцо на пальце и мужчина, который смотрит на него так, словно он — центр вселенной. Он улыбается, прижимаясь ближе.       Волны бьются о скалы — далеко, где заканчивается бухта и начинается открытый океан. Вздохи. Выдохи. Всхлипы воды, которая разбивается о камни, разлетается брызгами, падает обратно в море. Птицы замолкают. Пальмы шелестят — все тише и тише, сливаясь с шумом прибоя, превращаясь в единый и бесконечный звук, который убаюкивает и уносит туда, где нет ничего, кроме них.       Розанов закрывает глаза. Его пальцы — на затылке Шейна, в спутанных и влажных от пота и морской соли волосах. Он гладит — почти невесомо, как касаются того, что дороже жизни. Шейн замирает. Не дышит. Чувствует, как сердце Розанова бьется под его ладонью — ровно и сильно, успокаивающе. Как его грудь поднимается и опускается в такт волнам. Как его губы касаются его виска — не поцелуй, а просто дыхание; тепло и безмолвное «я здесь, рядом, и я никуда не уйду».

Эта история, которая началась в шумном ресторане, заканчивается здесь — на белоснежном песке, под черными скалами, под шелест пальм и крики экзотических птиц. Не точкой — многоточием, ведь настоящая любовь не имеет границ и не нуждается в финальном аккорде. У них она становится тише и глубже — как море после шторма и закат, сгорающий каждый вечер, чтобы утром родиться вновь; как их дыхание — одно на двоих. 

Навсегда.