Ци Жун: Право на сквернословие

"Се Лянь"

Пятьсот лет я шел по этой земле, оставляя за собой лишь пыль и тишину. Пятьсот лет я пытался забыть вкус власти и запах благовоний великих храмов. Сяньлэ не погибло в огне, оно растворилось в Юнъане, как капля вина в чаше воды — цвет изменился, но суть осталась горькой. Моя двоюродня вышла замуж за наследника врагов, скрепив мирный договор кровью и плотью. Мы выжили, но какой ценой? Когда я перехватил тот удар обычной персиковой веткой, защищая маленького Лан Цяньцю, я не чувствовал себя героем. Я чувствовал себя призраком, который нечаянно коснулся живого мира. Ветка в моих руках казалась тяжелее любого меча, потому что она несла в себе память о прошлом. Император и Императорица Юнъаня — мои дальние родственники, чья кожа бела, как снег Сяньлэ — уговорили меня остаться. Они видели во мне мудреца, воина, святого. Они не знали, что под моими бинтами скрываются шрамы от тысячи ошибок. Так я стал Фан Синем. Советником в маске из белого золота. Шесть лет я был тенью Лан Цяньцю. Эта маска стала моей второй кожей. Она была ледяной, неподвижной, лишенной всякого выражения — именно таким я хотел быть. Холодным механизмом, обучающим ребенка искусству меча и мысли. Цяньцю... он был так похож на меня прежнего. Та же пылкость, то же упрямое желание верить в добро, та же опасная чистота. Глядя на него, я с содроганием вспоминал слова Ци Жун. «Ты думаешь, что мир — это сад, Се Лянь? — её голос, пропитанный ядом и странной, болезненной мудростью, часто звучал в моей голове по ночам. — Это не сад. Это бойня, где побеждает тот, кто первым берет нож. Твоя «святость» — это просто трусость перед реальностью. Ты боишься испачкать руки, поэтому позволяешь другим истекать кровью за твои идеалы». Раньше я думал, что она просто безумна от ненависти. Я злился на неё, не понимая, как можно быть такой циничной и жестокой к собственному народу. Но теперь, стоя в тени колонн дворца Юнъань, я видел то, что видела она. Я видел, как аристократы Сяньлэ, мои «братья», шептались по углам, готовя яд для короля. Видел, как король, в чьих жилах текла та же кровь, сжимал рукоять меча при каждом упоминании старой столицы. Мирный договор не принес мира — он лишь запер волков и овец в одной клетке. Ци Жун знала это. Она понимала, что эта «тихая интеграция» — лишь медленное гниение. Поэтому она злилась на меня, потому что я, обладая силой бога, предпочитал «быть добрым», вместо того чтобы быть решительным. Сестра видела во мне предателя реальности и теперь, спустя века, я наконец признал: она была права. Чтобы спасти этот мир от самого себя, нельзя оставаться чистым.

Позолоченный банкет. Семнадцатилетие Лан Цяньцю.

Зал сиял. Золото отражало свет сотен свечей, но для меня этот блеск был подобен блеску лезвия. Я знал, что произойдет... Знал, что знать Сяньлэ подготовила переворот, решив убить королевскую семью прямо во время праздника и я знал, что король подготовил «ответный подарок». Конфликт был неизбежен и если бы я не вмешался, Юнъань и остатки Сяньлэ захлебнулись бы в новой гражданской войне, которая стерла бы с лица земли миллионы невинных. Знать Саньлэ хотела власти, император хотел абсолютного контроля, а пострадал бы Цяньцю. Я вошел в зал, когда первый кубок с ядом уже был поднесен к губам короля. Но я не остановил яд словами. Я остановил его сталью. Это было самое тяжелое, что я когда-либо делал. Вырезал верхушку аристократии Сяньлэ и убил императора, чтобы пресечь цепную реакцию убийств. Чтобы Цяньцю остался единственным законным наследником, непричастным к этой грязи. Я взял всё чудовищное наследие двух народов на себя, надеясь сделать хоть что-то правильное. Когда двери распахнулись, и мой ученик замер на пороге, я почувствовал, как маска из белого золота буквально примерзла к моему лицу. Зал был залит кровью. Золотые блюда были перевернуты, музыка сменилась предсмертными стонами. Я стоял над телом его отца, и капли крови медленно падали с моего клинка на мрамор. — Учитель?.. — этот голос, полный детского, невозможного ужаса, разорвал мою душу на куски. Я не обернулся. Я не мог позволить ему увидеть мои глаза, в которых стояли слезы. Я должен был стать для него воплощением абсолютного зла. Тем единственным врагом, на котором он сосредоточит свою ярость, вместо того чтобы ненавидеть свой народ или своих предков. В этот миг я окончательно понял Ци Жун, почему она выбрала путь «катастрофы». Когда ты видишь, что мир катится в бездну, ты либо прыгаешь первым, чтобы подставить руки, либо становишься тем, кто толкает, чтобы другие успели проснуться. Я стал Фан Синем, убийцей императора. Я стал тем, кого Цяньцю будет ненавидеть до конца своих дней. Это был мой последний дар ему — чистое сердце ценой моей вечной погибели. «Теперь ты понимаешь, Се Лянь? — прошептал призрак Ци Жун в моей голове. — Доброта — это роскошь. А мы с тобой… мы просто санитары этого гнилого морга». Я сжал рукоять меча крепче. Маска из белого золота больше не скрывала мое лицо. Она стала моим лицом.

"Хуа Чэн"

Юньань встретил меня не песнями славы, а удушливым маревом, в котором запах гнилой соломы смешивался с едким привкусом запекшейся крови. Свобода, к которой я так неистово стремился, на вкус оказалась как дорожная пыль, оседавшая на губах горьким пеплом. Я бежал, но не от вражеских мечей и не от ужасов войны, которые наставница описывала с таким ледяным презрением. Я бежал от изумрудного шлейфа её одежд, от тонкого аромата сандала и того странного, колючего тепла, которое исходило от неё, когда она думала, что я сплю. Она называла меня «Хун-эр», и в этом имени для меня заключался весь мир, но теперь оно жгло мне слух. Каждое ласковое слово, каждая её усмешка были пропитаны одним и тем же ядом: она видела во мне лишь ребёнка. Спасённого зверёныша, забавную игрушку, которую можно научить читать свитки и бить в цель, но никогда — мужчину, способного стоять с ней плечом к плечу. Я помню наш последний вечер в поместье, до того как я сбежал из поместья. Она сидела у окна, лениво перебирая нефритовые чётки, и в её глазах отражалось небо, которое она называла «плохими декорациями». — Наставница, — тихо позвал я тогда, не отрываясь от каллиграфии. — А что такое любовь? Она звонко рассмеялась — этот смех всегда напоминал мне звон разбитого хрусталя и ответила: — Любовь, Хун-эр? Это когда два идиота решают, что их личная «драма» важнее здравого смысла. Это как плохой спектакль, где актёры забыли слова, но всё равно лезут на сцену. Это… — она замялась, и на мгновение её лицо стало непривычно мягким. — Это когда ты отдаёшь кому-то право ударить тебя в самое сердце и надеешься, что он этого не сделает, но он обязательно сделает. Потому что таков «сюжет». Я не всё понимал из её слов, но тогда, набравшись смелости, спросил: — А что нужно делать… если я в кого-то влюблюсь? Она посмотрела на меня, как на несмышлёного щенка, и потрепала по волосам своей шёлковой перчаткой. — Тебе? Тебе нужно делать уроки, малявка. Влюбляться он собрался… Вырасти сначала. Любовь — это привилегия тех, кто умеет выживать самостоятельно, а не тех, кого выкупают на рынках за мешочек золота. Эта её шутка ударила больнее любого кнута. Я до крови закусил губу, пряча взгляд. «Вырасти сначала». Эти слова стали моим приговором и моей целью. И теперь, здесь, под стенами столицы, я рос с каждым ударом сердца. Скрыться от её «сети» было всё равно что пытаться убежать от собственной тени. Чтобы исчезнуть, мне пришлось убить в себе того мальчика, который засыпал под её диковинные рассказы. Я втирал золу и грязь в кожу, скрывая ту изнеженную бледность, которой она так дорожила. Мой путь начался в грязи передовых отрядов, которые бросали на копья Юньаня первыми, но я не умер. Я выжил в первой резне, во второй, в десятой. В голове всегда звучал её голос, цитирующий древние трактаты: «Будь быстрым, как ветер, и беспощадным, как огонь». Я стал этим ветром. Через полгода за моей спиной уже стоял отряд из полусотни таких же отчаянных сорвиголов. Мы не просто сражались — мы вырезали обозы, жгли склады противника и исчезали в ночи прежде, чем враг успевал поднять тревогу. Мои боевые заслуги множились: взятие укреплённого форта у Южных перевалов, где я лично перерезал горло вражескому генералу, и оборона моста через Жёлтую реку, когда нас осталось пятеро против сотни. Командование Сяньлэ не могло игнорировать мои успехи и концу года я, мальчишка что в сыновья им годится, получил звание командующего авангардом. Солдаты, суеверные и напуганные, шептались, что за моей спиной стоят тёмные силы дворца, но я лишь стискивал зубы. Я добился этого сам. Каждая победа была моим криком ей в пустоту: «Смотри на меня! Я больше не малявка!» Но была одна проблема. Моё лицо и имя. Оно всё ещё хранило ту мягкость, которую наставница любила трепать по волосам. Солдаты подчинялись мне из страха перед моим клинком, но в их глазах я видел сомнение. Они видели ребёнка. А ещё я знал, что её «уши» повсюду. В каждой винной лавке, в каждой палатке её невидимая сеть раскинула свои нити. Если бы её шпионы увидели мои глаза, она бы узнала меня в тот же миг и пришла бы за мной. Я могу себе лишь представить насколько она может зла, если найдёт меня здесь. Она точно не станет ко мне относится как к воину, а как к беглому мальчишке, чтобы снова запереть в шелковой клетке своего поместья. Такова уж наставница, сначала чувствует, потом думает. Я не мог этого допустить. Перед решающей битвой за перевал я нашёл в трофеях старую, потемневшую от времени медную маску. Она изображала лик свирепого божества с оскаленной пастью. Когда я впервые надел её, холодный металл прижался к коже, и я почувствовал странное облегчение. Под этой медью больше не было Хун-эра. Там был только Командующий У Ин. Теперь генералы, вдвое старше меня, склоняли головы в истинном почтении, не видя моих юных черт. Теперь её лазутчики докладывали о «беспощадном демоне войны», не подозревая, что этот демон каждую ночь зажирает свою тоску по её голосу и её колким шуткам. Я ненавидел её за то, что она заставила меня так рано повзрослеть и обожал её за то, что это она дала мне волю стать тем, кем я стал. «Смотри на меня, наставница», — шептал я, поправляя маску перед боем. — «Смотри, как твой ребёнок превращается в твоё самое грозное оружие. Я завоюю для тебя этот мир, даже если ты считаешь его пустой декорацией. А когда я вернусь, ты больше не сможешь отшутиться». Я хотел, чтобы слухи о моей силе дошли до её покоев. Чтобы она, склонившись над донесениями шпионов, вздрогнула и поняла: тот, кого она считала ребёнком, теперь сам распоряжается жизнями. Однако у судьбы оказались свои планы.... Я вернулся слишком поздно. Эта мысль билась в висках в такт копытам изможденного коня, пока я летел к стенам, которые должны были стать моим триумфом. Юньань остался позади, растворился в дорожной пыли как затяжной дурной сон, но столица… она встретила меня не победным гулом, не торжественным звоном колоколов и не коленопреклоненной толпой. Она встретила меня ревом огня. Я видел, как пламя жадно, с каким-то остервенением пожирает дворец. Золотая черепица крыш, на которую я в детстве смотрел снизу вверх, затаив дыхание, теперь осыпалась раскаленными искрами, превращаясь в серый пепел. Тяжелые шелковые знамена, символы вечности и незыблемости власти, сгорали мгновенно — они вспыхивали и исчезали, будто сам мир стремился поскорее стереть память об этом месте. Воздух стал густым, маслянистым; он обжигал легкие гарью, в которую вплетался тошнотворный, сладковато-гнилой запах бойни. Я спешился у Главных ворот. Ноги не слушались, они стали тяжелыми, словно налились свинцом, отказываясь нести меня туда, где рушилось всё, ради чего я проливал кровь. — Командующий! — крик прорвался сквозь треск рушащихся балок. Я не сразу понял, что зовут именно меня. «Командующий» — это слово всегда звучало как сталь, но сейчас оно казалось пустым звуком. — Докладывай, — мой голос был чужим. Он доносился откуда-то извне, глухой и плоский, будто я кричал, находясь глубоко под водой. Окровавленный солдат рухнул на колени прямо в горячую золу. Я видел, как дрожат его плечи, как он боится поднять глаза. — Дворец… захвачен мятежниками. Император… Императрица… — он судорожно сглотнул, задыхаясь от дыма. — Все мертвы, господин. Тишина. Внутри меня воцарилась абсолютная, мертвенная пустота. Ни гнева, ни боли — только звон в ушах. — Княгиня Сяоцзин… она тоже, — добавил он почти шепотом, и этот шепот ударил сильнее любого грома. — Их тела… их бросили в огонь. По приказу вожаков мятежа. Чтобы не осталось и следа. Мир качнулся и поплыл перед глазами. Я смотрел на яростное пламя, охватившее внутренние покои, но видел совсем другое. Изумрудный шелк ее платья, мягко шуршащий по полу. Тонкую руку в безупречной перчатке, которая так уверенно держала веер. Ее насмешливую, едва уловимую улыбку, которая всегда заставляла мое сердце сбиваться с ритма. «Любовь — это когда тебе дают право ударить…» — ее слова всплыли в памяти, острые, как лезвие ножа. Грудь сдавило так, будто невидимый палач медленно выворачивал мои ребра наружу. В горле застрял крик, который я не мог выпустить, а перед глазами все еще стоял тот изумрудный шелк, который сейчас превращался в прах в самом сердце этого адского пожара. Я сделал шаг вперед. Тяжелый кованый сапог с хрустом раздавил слой серого пепла, перемешанного с битой черепицей. Под этой грязной коркой еще тлели угли, обжигая подошвы, но я не чувствовал жара. Это всё? Это и есть финал? Всё, что осталось от её высокомерия, от их божественной власти, от мира, к которому я пробивался сквозь трупы и предательства, как последний идиот? Я мечтал о дне, когда войду сюда победителем, но свобода, за которой я гнался, пахла не благовониями, а паленой кожей и старой гарью. Я вдохнул глубже, пытаясь распробовать этот триумф, и зашелся в сухом, надсадном кашле. Горькая пыль осела на языке металлическим привкусом. Пыль. Пепел. Кровь. Моя жизнь в трех словах. — Кто это сделал? — мой голос разрезал треск огня, как ржавая пила. Солдат, стоявший рядом, втянул голову в плечи. Он молчал слишком долго. Я медленно, до скрипа в позвонках, повернул голову и посмотрел ему в глаза. — Я задал вопрос. Кому мне вырвать язык, чтобы остальные заговорили? В паре шагов, окруженные моими гвардейцами, на коленях сидели пленные. Оборванные, перепачканные сажей, со связанными за спиной руками. Но в их глазах не было раскаяния — только безумный, лихорадочный блеск. Один из них, с глубоким порезом через всю щеку, хрипло, клокочущее рассмеялся. — Мы, — выплюнул он вместе с густой слюной. — Сами пришли. Сами всё выжгли. Никто нас не вел, командующий. Мы просто устали ждать твоей «справедливости». Другой, помоложе, закивал, и в его взгляде мелькнуло жуткое, неуместное здесь достоинство. — Император… о, как он кричал, когда пламя лизало его ноги. Императрица выла, как сука. А потом… — он облизнул пересохшие, треснувшие губы. — Потом настала тишина. Я смотрел на них сверху вниз. Они ждали, что я взорвусь от радости и достойно их вознагражу. Я бы хотел сказать что стану пытать их, кричать, требовать подробностей их зверств. Но внутри меня не осталось места для ярости. Там была только мертвая, звенящая пустота, залитая холодным лунным светом. — А княгиня? — я произнес это имя так тихо, что сам едва услышал. — Ха! — первый пленный сплюнул под ноги моим солдатам. — Не успели мы до неё добраться. Гордая тварь. Она не дала нам удовольствия. Сама… Взяла клинок и — раз! Прямо в сердце. Насмерть, у нас на глазах. Даже не вскрикнула, представляете? Мир снова дернулся, реальность на миг расслоилась. Сама. До последнего вздоха верна себе. Конец, который она выбрала, чтобы не принадлежать никому, даже смерти из чужих рук. Я протянул руку к ближайшему офицеру. — Клинок. Они переглянулись. Мой адъютант замялся, его рука дрогнула, но он всё же вытянул из-за пояса короткий кинжал в простых ножнах и подал его мне. Сталь была темной, матовой. Запёкшаяся кровь на желобе лезвия стала почти черной, похожей на застывшую смолу. Я медленно провел подушечкой большого пальца по кромке. Холод. Смертельный, запредельный холод, исходящий от этой железки. — Так это… её кровь? — спросил я, глядя на черное пятно. — Да, — кивнул пленный, в упор глядя на меня. — Та самая. Чистейшая голубая кровь империи. Красиво сохнет, правда? Я… улыбнулся. Это было жуткое, неестественное ощущение. Я чувствовал, как кожа на лице натягивается, как губы сами собой кривятся в оскале, словно чужая маска приросла к костям. Как будто это улыбался не я, а тот зверь, который только что окончательно воцарился в моей груди. — Хорошо, — шепнул я. — Очень хорошо. И в следующий миг — короткий, резкий шаг вперед. Без замаха, без подготовки. Рывок. Темный клинок вошел в горло смеявшегося пленного так легко, будто плоть сама расступилась перед ним. Раздался захлебывающийся хрип. Горячая, густая кровь брызнула мне на рукав и лицо — живая, чужая, никчемная. Она была теплой, в отличие от той, что застыла на лезвии. Я не выдернул клинок — я провернул его в ране, наслаждаясь хрустом хрящей. Ещё минуту назад гордый мужчина, захлебнулся собственной кровью, его глаза выкатились, отражая оранжевое зарево пожара, и он рухнул в золу мешком с костями, но мне этого было мало. Пустота внутри не заполнилась — она вспыхнула черным пламенем. — Вы… — я выдохнул это слово вместе с запахом паленого мяса. — Вы посмели коснуться её? Своими грязными, смердящими лапами? Я поднял голову. Солдаты отшатнулись. Они видели во мне зверя, который сорвался с цепи. В моих глазах больше не было стратегии или чести — там было только бешенство человека, у которого вырвали душу и заставили смотреть, как она горит. Второй гвардеец дворца попытался что-то выкрикнуть, но я ударил его сапогом в лицо, ломая челюсть. Он повалился навзничь, и я навис над ним, вонзая кинжал в его плечо снова и снова. Не чтобы убить — чтобы он почувствовал каждую крупицу той агонии, что разрывала меня. — Вы, ничтожества, пыль под её ногами! Вы возомнили себя судьями? Вы, воры и падальщики! Я вскочил и обернулся к своим солдатам. Моё лицо было залито чужой кровью, она стекала по подбородку, горячая и липкая. — Всех, — прохрипел я, указывая на толпу связанных мятежников. — Не убивать сразу. Сдирайте кожу. Отрезайте по куску. Пусть их крики заглушат треск этого проклятого костра. Если кто-то умрет слишком быстро — я лично вскрою вены тому, кто его охранял! Я бросил окровавленный кинжал под ноги солдату и пошел прямо в огонь. Я не обернулся и наблюдал как всё рушится. Пусть рушится. Пусть весь этот мир провалится в преисподнюю, если в нем больше нет её голоса.

"Ци Жун"

Я сидела в окружении шпионов и черепов, пытаясь отредактировать реальность, которая всё больше напоминала плохо написанный фанфик. — Доложить, — бросила я, не открывая глаз. Трёхглазый демон, дрожа, распластался у подножия моего трона. — Моя Госпожа... Мы поймали ещё троих. На южном склоне. Опять эти... бабочки. Призрачные, серебряные. Они искали вход в нижние ярусы. Я резко открыла глаза, и лазурное пламя лизнуло потолок. «Хуа Чэн. Хун-эр. Маленький ублюдок всё-таки стал Свирепым, как я и предсказывала. Сто сорок три года назад до меня дошли слухи о "Собирателе Цветов под Кровавым Дождем", и с тех пор моя жизнь превратилась в бесконечную игру в прятки. Да я знаю, что я трусиха, но у меня есть причины для того, чтобы не видится с ним. Одна из них: банальная преграда его совершенствования, остальное плевать». — Сварить их в масле, — лениво приказала я. — А бабочек развеять по ветру. Пусть знает, что на моей горе его соглядатаям не рады. «Пятьсот лет... Пять веков я играла в кошки-мышки с призраком собственного педагогического успеха, но последние сто лет превратились в настоящий производственный ад. Как только этот паршивец выкатился из Печи в статусе Непревзойдённого, он первым же делом обрушил на меня весь мощный ресурс своего нового „холдинга“. Хуа Чэн не просто искал меня — он устроил глобальную зачистку информационного поля, используя мои же методики: его серебряные бабочки-дроны висели над каждой моей потенциальной базой, превращая мою жизнь в бесконечную смену „IP-адресов“ и убежищ. Меня до зубовного скрежета бесило то, с каким ледяным профессионализмом он перехватывал моих курьеров и взламывал мои шпионские сети, заставляя меня в последний момент сжигать архивы и прыгать в сточные канавы, лишь бы не попасть в объектив его магического наблюдения. Он выстроил свой Призрачный город как идеальный хаб для сбора компромата, и каждый раз, когда я едва успевала ускользнуть через „черный ход“ очередного логова, оставляя за собой лишь лазурную пыль и фальшивые улики, я проклинала тот день, когда учила его читать между строк. Этот мелкий сталкер возвёл мои уроки по дезинформации в абсолют, и осознание того, что я сама создала монстра, который теперь пытается „отредактировать“ мою свободу, вызывало у меня желание лично аннулировать его лицензию на существование вместе со всем его пафосным красным гардеробом». Моё новое логово на горе Тайхуа обычно вибрировало от страха слуг и запаха свежей крови, которую приносили мои «псы». Но последние седмицы мир словно подменили. Сначала я списала всё на энергетическое истощение. «Вика, ты просто перебрала с поглощением душ на пепелище того подонка. Эктоплазменный передоз, с кем не бывает», — уговаривала я себя, пытаясь сосредоточиться на отчетах шпионов. Но симптомы были издевательски приземленными. Утром, когда первые лучи солнца касались входа в пещеру, меня выворачивало наизнанку. Я, будущая «Лазурная катастрофа», чей смех должен заставлять небеса содрогаться, проводила часы, обнимая холодный нефритовый тазик. — Уйдите, ничтожные! — рявкала я на свиту демонов-крыс, когда лазурное пламя в моих руках непроизвольно сменялось на бледно-зеленый дым тошноты. — Если кто-то из вас еще раз принесет мне это вонючее вяленое мясо — я лично скормлю его вашим женам! «Боже, какой позор. Великий Грозный Демон страдает от тошноты. Если Безликий Бай об этом узнает, он умрет от смеха, и сюжет закончится досрочно». Подозрение росло, как сорняк на руинах. Я коснулась живота. Под слоями дорогого шелка плоть казалась... слишком плотной. Слишком настоящей. «Я ведь сожгла себя. Я — пепел и воля. Откуда взялась эта биологическая активность? Неужели желание "быть реальной" сыграло со мной злую шутку и создало репродуктивную систему по чертежам из учебника девятого класса?» Я хотела встать, чтобы подойти к карте своей территории и наметить следующий удар по собакам Хуа Чэна, но мир внезапно совершил кувырок. Желудок, который по всем законам демонической физики должен был быть просто резервуаром для энергии, сжался в комок. «Что за...опять» — я прижала ладонь к животу под изумрудным шелком. Я начала анализировать последние недели. Сначала я списала это на магическое истощение после битвы с тем каменным идиотом, имя которого я в жизни не вспомню. Но потом... Меня начало тошнить от запаха благовоний, которые я сама же приказала жечь тоннами, моё лазурное пламя стало каким-то... мягким словно часть моей ци уходила куда-то внутрь, в пустоту, а вчера я чуть не придушила беса за то, что он слишком громко дышал и через минуту мне захотелось... плакать? Виктории Громовой? Журналистке, которая видела трупы политиков и не моргала? — Какая-то херня, — прошептала я, чувствуя, как внутри ворочается что-то чуждое. Оставив пару резких указаний по укреплению периметра («Если увижу хоть одну серебряную чешуйку — скормлю вас всех собакам!»). Нужно было проверить, но пойти к лекарю в облике Ци Жун было равносильно явке с повинной. Я щелкнула пальцами. Изумрудное сияние окутало меня, скрывая острые когти и безумный блеск глаз. Я приняла облик обычной молодой женщины из зажиточной семьи: неброское ханьфу цвета блеклой ивы, аккуратная прическа, скромный взгляд. Только внутри я всё еще была Викторией Громовой, которая хотела придушить этот мир за отсутствие тестов на беременность. Путь к человеческому поселению лежал через шумный рынок. Сяньлэ пахло жизнью: имбирем, жареным тестом, свежей рыбой. Обычно я презирала человеческую еду, считая её пережитком прошлого. Но, проходя мимо лавки с соленьями, я замерла. Запах моченых яблок и острых квашеных побегов бамбука — то, что я ненавидела всю свою прошлую и нынешнюю жизнь за резкость и «дешевый» вкус — внезапно показался мне ароматом богов. «Вика, остановись. Ты сейчас купишь этот тазик с уксусом и съешь его прямо здесь. Твой имидж Лазурного Демона рухнет быстрее, чем котировки акций в девяностые». Я едва удержалась, чтобы не наброситься на лоточника, и ускорила шаг к дому акушерки. Старая травница Ли жила в тихой деревушке у подножия гор. В её хижине пахло сушеной полынью и старыми надеждами. — Протяни руку, дитя, — проскрипела она, прикладывая пальцы к моему запястью. Я затаила дыхание, второй раз в этой жизни мне так страшно. — Поздравляю, госпожа, — старуха улыбнулась беззубым ртом. — В твоем саду пустил корни росток. Два месяца. Крепкий будет малый, сердце стучит, как копыта коня императора. — Как это возможно? — мой голос сорвался на шипение, едва не выдав истинную суть. — Я... я была слаба телом. Болела. — Боги милостивы, — пожала плечами акушерка. — Иногда жизнь находит лазейку даже там, где её не ждут. Пей настойку имбиря и не гневай мужа капризами. Слова акушерки повисли в пыльном воздухе лавки, как неразорвавшаяся граната. «Два месяца». Я замерла. Внутри меня, Виктории Громовой, профессиональной циничной акулы пера и по совместительству Лазурного Демона, что-то с хрустом сломалось. — Беременна? — мой голос прозвучал как скрип ржавых качелей. — Я? От смертного? В этом... в этом теле из папье-маше и чистой ненависти? Акушерка вжимает голову в плечи и явно не ожидает таких слов. И тут меня прорвало. Я начала смеяться. Это был не тот величественный злодейский смех, от которого рушатся горы, а истерический хохот человека, который только что узнал, что его застрахованная жизнь — это шутка пранкера. — Ха! Ха-ха! Ну конечно! — я хлопнула ладонью по столу, отчего по дереву побежали изумрудные трещины. — Браво, мироздание! Ты превзошло само себя! Какого черта?! Какого, мать твою, перемать, сценаристского костыля это происходит?! Я — труп! Я — сгусток эктоплазмы! У меня в анамнезе суицид и пятьсот лет каннибализма (ну, технически, я только смотрела), а теперь у меня внутри... КТО? Наследник престола или маленький фонарик?! Я материлась долго и со вкусом, используя обороты из московских подворотен XXI века вперемешку с изысканными проклятиями эпохи Сяньлэ. Старуха-акушерка, ни черта не понимая в моих терминах про «биологический сюрреализм» и «репродуктивный абсурд», просто забилась под прилавок. — Ошибка! Этого не может быть! — я швырнула на стол золотой слиток, веса которого хватило бы на покупку всей этой деревни. — Заткнись и забудь, что видела меня. Если хоть одна живая душа узнает — я вернусь и отредактирую твою биографию до состояния некролога! Я вылетела из лавки, едва не сорвав дверь с петель. Ноги сами несли меня прочь от людей, в сторону леса, но мысли работали быстрее гоночного болида. «Как? Как я могла потерять контроль?» Я вспомнила ту ночь. Паб «Красный Пион» и тот незнакомец. У него были невероятно голубые глаза — такие яркие, что казались искусственными в тусклом свете свечей. Он не просто пил со мной, а слушал меня. Он поддакивал моим саркастичным замечаниям о «святошах на небесах» так, будто сам вчера сбросил парочку с облаков. В его манерах была эта бесячая, но притягательная уверенность. Он двигался как лорд, даже когда просто ставил чашу на стол. И я... я, которая пять веков строила из себя ледяную королеву шпионажа, поплыла. Поплыла от банального мужского внимания и запаха кленового леса. «Дура. Старая, пятисотлетняя дура, Вика. Ты купилась на красивые глаза и умение слушать. А теперь у тебя в животе баг, который скоро начнет пинаться». Я коснулась своего живота и продолжила размышления: «Если я оставлю этого ребенка... он будет расти в мире, который я сама нахрен до конца не понимаю, но он не будет знать войны. Он не будет знать, что его мать — Лазурный Фонарь, перед которым трепещут большинство демонов на этом континенте. Для него я буду просто...» Я запнулась на слове «мама». Это слово не лезло в мой лексикон. Оно было слишком тяжелым, слишком... человеческим. — Идиотизм, — прошептала я, чувствуя, как злость уступает место пугающей пустоте. — Что мне делать? Искать того голубоглазого щеголя и требовать алименты? Или продолжать прятаться от Хуа Чэна, надеясь, что мой растущий живот не станет для его серебряных бабочек идеальным маяком? Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Аналитический ум Виктории Громовой начал судорожно набрасывать варианты. «Вариант А: Игнорировать. Вариант Б: Спрятаться еще глубже. Вариант В... черт, Вариант В всегда самый паршивый».