И всё во мне: тревога, и дорога, и дальний путь...

Тому, что Валерка уже через пару дней напросился в детдом и не пробыл там и часа, выскользнув наружу под слишком уж понимающим взглядом Ксанки, конечно, было объяснение. Вот только разумным оно не было ни разу, как и тому, что Валера стоял сейчас на вокзале — конечно же, Белорусском, какое очаровательное совпадение — всматриваясь в чужие лица с профессиональной цепкостью и непрофессиональной же опаской. Разумеется, исключительно затем, чтобы раз и навсегда убедиться в собственной глупости. Мало ли в Москве калек с гитарой, в самом деле. Поди найди кого-то в такой толпе снующих туда-сюда пассажиров. Тем более что гитара к Белорусскому гвоздями не прибита, равно как и ее хранитель. Да и хочет ли он быть найденным, если это тот, о ком подумалось в первую очередь? А сам Валерка, со страхом прежде всего, потом уже — с какой-то больной надеждой, в который раз осматривающий вечернюю вокзальную площадь, равно блестевшую лужами и конским навозом, — он-то чего хочет? Но песня, песня же тогда, в Ялте, была его: не массовка, не народное творчество. Откуда же ей взяться теперь, спустя годы, на этом вокзале, где табачный дым смешивался с паром от паровозов, да так и стоял во влажном февральском воздухе? Однако сквозь гул повседневной здесь суетной жизни и впрямь пробивалась гитара. Валера пошел на звук с безупречной точностью, подстегиваемый растущим внутри страхом. Потому что больше, чем новой встречи, он хотел бы одного: чтобы место Овечкина не оказалось вдруг здесь: между чужих чемоданов, пьяных барыг и вокзальных щипачей. Потому что, каким бы Мещеряков ни был эгоистом, штабс-капитану такой судьбы он не желал. Мысль была до того невыносима, что, когда он наконец увидел певца, облегчение буквально ударило в грудь. Не он. Русые короткие волосы, темные усы и подвязанная кое-как нога. Формы на нем не было, а образ довершала даже не поношенная шинель не по росту, кое-как наброшенная на плечи, а гитара, которую он изводил с таким старанием, будто сам себе аккомпанировал назло судьбе. И все же лицо было знакомое. Не сразу, но Валерка признал его. Не игрок даже толком — так, завсегдатай-слушатель в бильярдной, вечно стоящий по правую руку от Овечкина. Из старших офицеров. А еще он все время щурился, будто бы происходящее на зеленом сукне видеть хотелось как можно четче, но обзавестись очками что-то явно мешало. Возможно, он полагал их себе не по чину. Вот и рвался в первые ряды зрителей, маскируя близорукость за понятным в офицерском кругу азартом к бильярду. И в тот день своим привычкам он тоже не изменил. "Видите обезображенное лицо? При прямом попадании бомбы это было бы неизбежно, я же стоял прямо над вашим доморощенным творчеством, однако не являюсь ни обладателем одного уха, ни повязки вместо глаза и вообще как-то возмутительно жив,... Шарик вас подвел, Валерий Михайлович, или юношеская самонадеянность, тут уж судить не берусь... Ну и прочее, о чем говорить не имею ни права, ни желания". Так значит, это его Валерка в числе прочих зацепил тогда. Мещеряков тряхнул головой, но привычка основательно копаться в памяти, обыкновенно губительная для его оппонентов, сейчас была безжалостна к нему самому. Разумеется, у его действий были последствия: в конце концов он тогда носил в кармане не муляж, а взрывчатку, и направлял в толпу ее же. Калека на вокзале был вполне логическим исходом той операции, таким вот конкретным последствием, необычным разве что своим пересечением с Валерой сейчас, пусть и односторонним. Оставалось только радоваться, что Овечкин и в самом деле отделался лишь контузией да шрамами по спине. Валерка неопределенно вздохнул. Разгадка "Прощальной", еще утром казавшаяся чем-то тревожно-острым, оказалась до банального проста. Вот откуда, значит. Песня расползалась по одному ему видимому мирку, как дешевая махорка: от окопов времен германской к ялтинской бильярной, оттуда — к вокзалу, а там уже и к их детдомовскому двору. И всегда находила Валерку, пусть и чужими голосами. Он постоял в стороне, не в силах уйти. Подходить, конечно, не стал, да и что бы он мог сказать? "Спасибо, что взрыв пришелся именно на вас?". Это же не на ногу впотьмах наступить. Сам Мещеряков за такое бы точно прибил, сунься к нему кто с подобными речами. А быть внутренне благодарным ему никто не мешал. Офицер меж тем, сам того не ведая, добрался до нужного места. — ...был он другом мне преданным... Валерка закрыл глаза. Не так. Не тот надрыв. Не та тяжесть слов. И уж явно не та невозможная, почти неприличная откровенность, с которой один-единственный человек умел проживать слова так, что не вовлечься в это мгновение было решительно нельзя. Даже у мелочи плюгавой в детдоме выходило точнее, пронзительнее, раз тело вперед мысли среагировало, и Валера понесся во двор, не разбирая дороги. И все-таки он дослушал, пока певец не поднялся с ящика, служившего ему табуретом, не пересчитал скудно набравшиеся в шапке монеты, спрятав заработок в карман, и не заиграл что-то новое, совершенно безынтересное. Делать Мещерякову здесь больше было нечего, а всколынувшаяся внутри надежда, сменившаяся такой тяжелой пустотой, будто его опять обманули, хотя никто ничего и не обещал — уже улеглась и скорее тянула где-то в предсердии, чем давила. Валерка развернулся, быстро прошел мимо офицера, на ходу вытряхнув всю валявшуюся по карманам мелочь в опустевшую шапку, не подсчитывая, сколько там, и, не задерживаясь дольше, пошел прочь. Обратно добирался уже затемно, промокший, злой и окончательно уверенный, что больше на такие приманки не купится.

И именно в этот вечер, в трех кварталах от общежития, его негромко окликнули: — Эй, дяденька. Он остановился не сразу. И не от того, что, в плену мрачных мыслей, обращения не расслышал, напротив, как-то сразу понял: обращаются, пусть и безадресно, к нему. Дни, до того текущие ровно и бездарно, приучили Мещерякова к такой апатии, что любое нарушение порядка уже казалось почти облегчением. Как давеча с песней. Или как сейчас. Валерка подошел ближе. Приглядывался настороженно к темноте, выискивая источник звука, пока от дома напротив не отделилась маленькая тень и не пошла к нему. — Дяденька. Он определенно знал и эти нахальные глаза, и манеру невинно хлопать ресницами, и кучерявую макушку. Хотя и видел-то мальчонку лишь однажды. — Ты? — пару секунд, переваривая картинку перед глазами, Валерка был действительно удивлен. Потом заработала логика. А вместе с ней — что-то цепкое, холодное, внимательное, дожидающееся своего часа, и, вероятно, дождавшееся. Он мог поклясться, что окликнули его явно не просто так. Ждал цыганенок именно что Мещерякова. А вот зачем… — Снова записку передать? — скучливым тоном спросил он, хотя уже сама мысль о таком варианте была волнительной. — И почем сегодня плохие новости? Цыганенок шмыгнул носом. — Не записку. Записку не велено. На словах только. Валера выжидательно кивнул. — Сядете нынче ночью на товарник, в половине второго с Александровского. На пассажирских не дергаться, до первой технической стоянки сидеть тихо, чтоб ни звука. После нее — с рассвета не спать, часы из рук не выпускать. Как встанете надолго в глухом месте — это ваше. Прозеваете — второго раза не будет. Валерка нахмурился, когда понял: речь о Белорусском вокзале дореволюционных времен, и старое название в инструкции поселилось неслучайно. Хотя, конечно, "ключик" был несколько в лоб. Сам инструктаж тоже вызывал вопросы. — Кто ж это такой благодетель нашелся? Мальчонка пожал плечами: — Ну тот. О котором вы в музее выпытывали. Дерганный такой. Он уже был готов кивнуть и развернуться обратно к общежитию, переваривать этот неожиданный в своей безапелляционности почти приказ и решать, что ему теперь с этим делать, когда мысль прошила острым лезвием: ну с чего он взял, что это вообще Овечкин? С куда большей долей вероятности цыганенка могли к нему подослать по указке управления. Или без таковой, самовольно, какие-нибудь инициативные личности, которым надо выслужиться, чтобы на самих шапка не загорелась. Цыганенка могли видеть в музее, а сейчас вовремя вспомнить, когда оказалось нужным проверить Валеру на вшивость, подкинув ему старую приманку, знакомый почерк. Это мог быть даже Данька: ради дела сейчас он отбросил бы любые сантименты. То-то он к песне прицепился. Думать на Даньку было остро неприятно, но чем дальше, тем сильнее Валере казалось, что связи с Овечкиным тут нет никакой, и это банальная провокация. В которую он чуть было по самые уши не угодил. А что, план хорош. И схема вполне рабочая. Вот сядет Мещеряков в означенный товарник, а его патрульная группа совершенно случайно обнаружит поближе к границе, пытающимся эту самую границу без всякой на то легальной бумаги пересечь. Или, что вероятнее, его возьмут позже, уже в дороге, чтобы было не только преступное намерение, а само преступное действие. Выходило складно. Только верить не хотелось. — Чем докажешь, что отправитель тот же, что и в музее был? — спросил Валера лениво, чтобы потянуть время. И поскучнел вмиг, даже зевнул вполне достоверно, будто некогда ему тут в потемках стоять да сомнительные наставления выслушивать. — Он говорил, что вы спросите, — вздохнул цыганенок почти по-взрослому. Мещеряков только поднял брови: Овечкин его определенно переоценил — сам он чуть было не забыл про осторожность. — Пожалуй… нет, должно быть, военный в отставке, калошей стучит по панели… — цыганенок морщил лоб, старательно припоминая, что там дальше. — Мальчишкам кивает со смехом в большой огроменной шинели, забранной… мехом. Валерка покачал головой. Перепутал, конечно, добрую половину*, но текст он узнал. — Не помню я, из кого мехом, — расстроенно сообщил меж тем горе-почтальон. — Проще ничего нельзя было выдумать? Не упомнишь же. Там дальше про улицу куда проще, мол, Александровская улица вечерами все так же хороша, под ноги можно не смотреть. Валерка едва сдержал смешок. Ну нет, как раз там смотреть надо обязательно, не то зазеваешься, морем да чужой искренностью завороженный — и гальку из-под ног вымоет. Что же, и без весьма прозрачного в их контексте намека это вполне подтверждало его изначальные предположения: про прогулку по набережной не знал никто, кроме них самих. Если только... "Знаешь, у тебя эти два дня горячка была, я дежурила постоянно", — зазвенел у него в памяти усталый голосок той, которая всегда понимала слишком много недосказанного. — "Ты спорил с кем-то, убедительно так, аж заслушаться можно. Битый час вел диалог о каком-то трактате, кажется, китайском, никак не называя собеседника... Потом извинялся. Потом просил отойти от стола. О, еще стихи цитировал... А на набережной что было?" Валерка готов был застонать от бессилия. Потому что пароль, каким бы чудесно изящным он ни был, не годился. Теперь не годился. Хотя то, что за провокацией вполне могла стоять Ксанка, принять было куда сложнее, чем если бы это оказался Данька. Сама бы она не стала. Но могла испугаться за Валеру и сказать Дане слишком много. Не из подлости — из желания спасти. Все же они брат и сестра. Как ни крути, это крепче, чем их с Валерой дружба. Но — Ксанка? Его Ксанка? Которая выла навзрыд в зарослях вишни у Красниковых? Вела с ним беседы, аккуратные и не очень? Одновременно отговаривала и подталкивала к журналистике? Беззлобно подтрунивала над ним после провала в "Савое", отдавая должное изобретательности Овечкина? Которая, наконец, этого самого Овечкина с "Глории" виртуозным маскарадом вытащила, пока сам Валера только стоял столбом и все наглядеться не мог, вместо того чтобы сделать уже хоть что-нибудь? Эта Ксанка? Нет. Да нет же. Цыганенок мялся на месте, с чувством вроде как выполненной работы, но неясным пока результатом. Его, Валерки, ответа ждал. Ответа не находилось. — Ну? — нетерпеливо прицокнул мальчишка. — Пароль принят? У меня еще дел невпроворот. — А тебе что, весточку обратно передавать надо? — Нет, то дело ваше. Просто жаль будет, если зря мотался. — Тогда спасибо за информацию, — кивнул Мещеряков с некоторым облегчением: решения от него немедля не требовалось. — Я подумаю, как ей распорядиться. Цыганенок фыркнул, мол: взрослые, вечно у них все сложно — и зашустрил вниз по улице. — Погоди, — догнал его Валерка, который, машинально сунув руку в карман еще на стихах, дабы не выдать свою нервозность, с удивлением обнаружил там два колотых куска сахара, завернутых в клочок газеты: Ксанка вечно таскала в детдом то всякую дребедень, то малые съестные гостинцы, и его о том же просила. Он протянул мальчишке оба куска, здраво решив, что "дай мелким, если опять разревутся" — это ксанкин подход и ксанкина же добровольная плата неизвестным детям, до которых Мещерякову толком не было дела. Валера же предпочитал платить по своим счетам — и в конкретных лицах. И видя, как откровенно просиял цыганенок, о своем решении не пожалел ничуть. — Во, это дело, — цапнули у него с ладони сахар и тут же спрятали один кусок за щеку, не дожидаясь разрешения. Шустрый все же чертенок. — Так вы как, поедете? — спросил цыганенок не из вежливости, а с чисто уличным любопытством, старательно прикрытым нарочитым безразличием. Валерка сам хотел бы знать. — Не твоего ума дело. — Ну и ладно, — не обиделся мальчишка. — Сказано передать — я, стало быть, сделал. И все же не уходил. На месте крутился, переступал с ноги на ногу. Видно было: чувствует, что взрослый недоволен, а чем именно — не понимает. Валера прищурился, пытливо вглядываясь в юного нахала, решающего сейчас важнейшую задачку: что делать со вторым куском сахара. Отложить про запас или спрятать повернее, как до того — первый? — Это точно все, что было в сообщении? — Да вроде... — Вроде — или все-таки нет? Пока что звучит не слишком убедительно. — Да как так-то? Я эти ваши рифмы полдороги зубрил, — обиженно буркнул цыганенок. — Шинели, калоши, меха... Сказал же, не помню точно, больно мудрено завернуто. Валерка молчал. Мальчишка старательно засопел, потер переносицу кулаком. — А еще... не, погодь. Не про стихи. Про человека какого-то. У Валерки внутри все подобралось. — Фамилию называл? — Может, и называл... — цыганенок грустнел прямо на глазах, понимая, что вот она, та часть поручения, с которой он не справился. Даже от судьбы сахарного подарка отвлекся. Валере оставалось только ждать. — А! Вот же ж голова дырявая. Вспомнил! Сказал, если будете артачиться, сомневаться и мне не верить, напомнить, что у Маркова тоже шансы на успех были — с гулькин нос. И что другого такого случая у вас не будет. Что за Марков такой? Друг ваш? "Скорее уж Овечкина", — покачал Валерка головой, усмехнувшись про себя и долго выдохнув. Сомнений не осталось: за нещадно перевранной по форме, но не по смыслу словесной запиской стоял Петр Сергеевич. Потому что о разговорах в номере после ужина в ресторане не знала ни одна живая душа. И штабс-капитан справедливо полагал, что если про Ялту Мещеряков и сболтнул кому, то уж про Москву молчать будет точно. Возможно, потому, что там все было сложнее и однозначнее одновременно. Значит, то свое обещание Овечкин сдержать и вправду смог. Жаль, легче от этого не становилось. Потому что одно дело — думать о такой возможности, вычитывать ее в газетной двусмысленности, подбирать по городу чужие крошки вроде “Прощальной", и совсем другое — получить возможность вот так: не письмом, не встречей, не чем-то адресно-личным при свете дня. А товарняком в ночи, глухим местом посреди нигде и цыганенком, которого к нему дернули как уличного бесенка с поручением. Будто иначе Мещеряков либо струсит, либо начнет по излюбленной привычке думать и взвешивать, либо, чего доброго, еще сочтет себя вправе отказаться, решив, что время у него пока есть. И это задевало сильнее всего. Не то, что Овечкин все-таки нашел способ. А то, каким именно способом он выбрал действовать. Будто звать Валерку в принципе могли только так: как контрабанду, как вещь, однажды ему принадлежавшую, не человека. Проинструктировать разве что сухо, через посредника и без реверансов. Вещам ведь ничего не объясняют. Их просто переправляют. И ниточка, дотянувшаяся-таки до Мещерякова из Франции, эфемерно дрожала в пальцах, не будучи покамест ни принятой, ни отвергнутой. Вопросы, от которых он бегал как от чисто теоретических, догнали его тоже и навалились разом. Что он станет делать там, по ту сторону, Валерка по чести представлял плохо. Французский — одно название, с таким и объясниться толком не выйдет. Ремесла нет. Журналистики настоящей тоже. Чужие полосы разбирать да выводы строить? Велика премудрость. И она хороша здесь, и то — была хороша, сейчас у управления в приоритете совсем другие задачи. И чем трезвее он это прикидывал, тем меньше приличных объяснений оставалось. Если его и впрямь просто выдергивают к себе, как пупавку, а там уж видно будет, приживется или нет? Только пупавка живучее Валерки, даром что сорняк. Она бы зацепилась корнями за что угодно. А он? На всякую ли роль он согласен, лишь бы только быть позванным? И ведь заранее причин не выяснишь. Только уже в Париже. Или куда там привезет его товарник. Но равенства не будет, это Валера понимал ясно. Его не было и раньше, но тогда хотя бы пропасть не казалась такой бесконечной. ...А еще было стыдно, как быстро все внутри рванулось этому навстречу. И если Валерка сейчас на это, прямо скажем, совершенно нелегальное и откровенно паршивое предложение не ответит делом, второго раза, вероятно, не случится. Не будет ни другого посыльного, ни иной схемы, ни нового ночного окна, в которое его еще готовы протащить хотя бы таким путем в свою жизнь. Цыганенок, давно уже потерявший терпение, пошаркал подошвой по мокрому камню. — Ну? Сходится там у вас? Мещеряков кивнул. — Сходится. — Ну и славно, — облегченно фыркнула бойкая тень, обернувшись уже на ходу. — Бывайте, дяденька. И удачи, что ли. Удача бы ему и в самом деле не помешала, когда времени — только несколько часов, чтобы либо решиться и исчезнуть, либо остаться уже безо всякого самообмана, на сей раз окончательно. Потому что "не ехать" теперь означало то же, что "ехать": не отсрочку, не привычное увиливание, а такой же выбор. Передумать потом тоже не получится, только признать, что шанс был, и он сам от него отвернулся. Валерка еще постоял с минуту, потом медленно пошел прочь, почти не чувствуя, как хлюпает под сапогами вода. Сейчас, должно быть, уже восемь. А к половине второго ему следовало не только определиться, но и понять, что именно он вообще способен протащить через эту ночь. Не чемодан даже. Себя. Неловкого, недоученного, слишком много помнящего, ни к одной мирной жизни толком не пригодного. И если его там в самом деле ждали — то неужели вот таким? Будущее не стало определенным. Оно только теперь перестало притворяться пустотой.