И всё во мне: тревога, и дорога, и дальний путь...

Поезд шел невообразимо медленно, будто и сам не очень-то верил в происходящее. Вагон, куда Валерка проскользнул на вокзале, оказался крытым товарным, доверху набитым зерном. Ирония была почти неприличной: будто и здесь, на бегу, полагалось помнить, что стране нужнее экспорт, чем сытость. Он пристроился на мешках, порадовавшись хотя бы тому, что не проведет ночь на ледяном полу. Мешки были пыльными, все норовили съехать вбок, в носу от них свербело, так что забыться пусть даже тревожным сном ему явно не грозило. Сперва он упрямо пытался сидеть, потом стоять, потом просто смотреть в щель между досками, где ночь временами рассекалась редким станционным огнем да мелким дождем вперемешку со снегом, вспыхивающим золотыми искорками. Красота в таком виде его давно не трогала, потому очарование этой картины закономерно не достигло сердца. Не выдержав неподвижности, Мещеряков покружил по тесному пространству вагона, стараясь ступать тихо, наткнулся в другом его конце на какие-то тюки, стянутые бечевой, и пару ящиков без маркировки. Прилечь на них он и не подумал, лучше уж гордо восседать на зерне. Помедлив, вернулся к облюбованному углу. Мысли больше не толпились. От них остался только гул, ровный и безликий, как подводное течение. И под ним, как под толщей холодной пустой воды, пряталась простая и неприглядная правда, которую он уже почти был готов назвать по имени. Когда поезд неожиданно дернулся и встал, Валерка, все же убаюканный мерным стуком дождевых капель по крыше вагона до состояния полубодрствования, не сразу уловил, что произошло. Потом торопливо прильнул к щели. Как и было обещано, то была не станция: ни перрона, ни людей, ни путевой суеты. Скорее, клочок земли между складами и путями — место, которое никому не принадлежит именно потому, что никому не интересно. Где-то рядом лязгнули сцепки, и почти сразу по борту постучали. — Мещеряков. Он, всю дорогу не смыкавший глаз, грузно выбрался наружу, щурясь на блеклый предутренний свет. И тут же поморщился, чувствуя, как влага проникает сквозь ткань пальто: пригоршни снега, последние свидетельства уходящей зимы, видимые им ночью, похоже, затерялись там же, на полпути, здесь его гостеприимно поджидали промозглый дождь и ветер. Валера, поежившись, вынужден был признать, что несколько не рассчитал с одеждой. Хотя Ксанка и посоветовала одеться теплее — мол, надо будет, снимешь, — и даже подсунула ему подходящий на ее взгляд свитер, который с августа света не видывал и так бы и остался забытым на полке, он тогда решительно помотал головой. Мысль явиться к Овечкину укутанным до нелепости, несуразным, как качан капусты, показалась ему почти невыносимой. Потому поверх рубашки на нем сейчас болталось только отсыревающее пальто и все же наспех накинутый Ксанкой на шею шарф. Зря, конечно: товарный вагон оказался лишь первым отрезком пути. Дальше началась уже не дорога даже — какая-то череда перегрузок, пересадок и чужих рук, в которой время быстро перестало делиться на станции, сутки и интервалы. Его снимали с одного состава, совали в другой, проводили через служебные двери, втягивали в полутемные пакгаузы, оставляли на час, на два, на полночь в помещениях, где одинаково пахло углем, мокрым деревом и чужим, давно остывшим чаем. О смене колеи где-то под Польшей он догадался не сразу — не по рельсам, разумеется, по тому, как внезапно началась более гладкая и вместе с тем еще более безличная часть пути. Его будили резким тычком в плечо, выводили в вязкую предрассветную сырость, ткнув подбородком в сторону очередного провожатого. Вокруг слышалось деловитое, раздражающее движение: скрипели тележки, перекликались люди на двух-трех языках сразу. Валерка, продрогший, небритый и злой от усталости, плелся следом с чувством, будто сам он уже не человек, а одна из тех бандеролей, которые нужно только вовремя передать из рук в руки, помятой или надорванной — неважно. Никто не спешил ему ничего объяснять. И сам он, к исходу вторых суток, почти перестал нуждаться в объяснениях. Достаточно было того, что его пока не потеряли и не оставили где-нибудь в тупиковой ветке посреди безымянного нигде. Едой удалось разжиться всего несколько раз. Сначала были Ксанкины яблоки, зеленые, кислые, едва ли утолившие голод, их он прикончил еще в первом товарнике. Потом, спустя, наверное, сутки, какой-то хмурый человек сунул ему в руки ломоть серого хлеба, завернутый в газету, и маленький кусок сыра. Чуть позже — жестяную кружку с чем-то горячим, мутным и настолько горьким, что язык потом долго оставался чужим. Спать толком не выходило. Валерка то клевал носом на деревянной лавке в служебном закутке, то дремал, сидя у стены, обняв портфель, то забывался на считаные минуты в очередном вагоне — и каждый раз выныривал из этого полусна не отдохнувшим, только еще более мутным и жалким. Глаза резало, в висках стучало, шея затекла, будто ее всю дорогу кто-то медленно и методично выкручивал. Он отстраненно удивлялся, как пока еще не свалился окончательно. И все это время, сквозь муть и непроходящую усталость, его не покидала одна особенно настойчивая мысль: и в таком вот виде ему предстоит показаться Овечкину на глаза. Оттого Валерка с ожесточением стряхивал с себя пыль, расправлял воротник, ерошил слипшиеся волосы, поправлял шарф — будто эти бессмысленные жесты могли выправить хоть что-то. К исходу третьих суток дорога окончательно превратилась в вязкий, утомительный бред. За окнами мелькали станции, мокрые задворки, трубы, бревна у путей, чужие города, названия которых он не успевал ни прочитать, ни запомнить. Его передавали дальше с той деловитой точностью, какая бывает у людей, привыкших иметь дело с вещами хрупкими и чужими. Один доводил до двери и молча кивал другому. Тот переводил Валеру по лабиринту перронов. Третий усаживал в вагон второго класса и даже не смотрел в лицо. В такие минуты ход его мыслей утыкался в один простой факт: он целиком и полностью находится в чьих-то чужих расчетах. И если в этой цепочке что-то пойдет не так и Мещерякова просто забудут в очередном тамбуре или на скамье под облупленной стеной, он исчезнет без остатка — как исчезают плохо оформленные бумаги. Но цепочка не рвалась. Где-то на одной из последних пересадок ему выдали билет уже на чужую фамилию. Валерка равнодушно посмотрел на него, спрятал во внутренний карман и не почувствовал ровным счетом ничего. Бояться к тому времени он уже устал. Под конец остались только ломота, недосып, голод, тупая муторная злость на собственное тело, которое ныло, мерзло, просило еды и никак не желало делаться бесплотным приложением к маршруту. Поэтому, когда очередной поезд остановился коротким толчком, Валерка даже не сразу осознал, что это, может статься, конец пути. Пальто к исходу дороги тяжело висело на плечах. Шарф отсырел, свалялся и пах не столько шерстью, сколько дождем, угольной гарью и чем-то совсем бездомным. Мещерякова посадили в автомобиль, не спросив ни о чем. Машина долго ехала по пустым улицам. Город, где он уже бывал однажды, успел забыться и теперь физически ощущался чужим: рисунком домов, вывесками, даже воздухом. Валерка смотрел в окно, не особенно вникая в дорогу. Переполнявшая его в начале пути нервная энергия, которой следовало бы толкать его к действию, давно обернулась оцепенением. В голове было пусто. Внутренней ясности у него по-прежнему было меньше, чем у любого приличного беглеца. Наконец автомобиль остановился у неприметного дома. Дверь открыл Овечкин. Он окинул Валерку взглядом, точно прошив его от пяток до макушки — быстро, внимательно. Не то чтобы встревоженно — скорее с тем сухим интересом, с каким осматривают нужную вещь, доставленную не самым надежным способом. И на секунду — короткую, почти неуловимую — в лице его что-то сбилось, когда Петр Сергеевич получше разглядел Мещерякова, тщетно пытающегося убрать с себя зерновую пыль от мешков вперемешку с угольной — и столь же тщетно скрывающего стук зубов. — Очаровательно, — Овечкин перевел взгляд на пальто, с которого уже натекло на ступени. — Если вы решили явиться ко мне живым укором чужой логистике, должен признать, эффект более чем достигнут. И, не дожидаясь ответа, посторонился. — В дом. Пока вы не развалились у меня на пороге окончательно. Валерка шагнул внутрь. Тепло ударило по нему не облегчением, а недюжей слабостью: пальцы окончательно закостенели, ноги налились тяжестью, и держать лицо спокойным, а спину прямо было все труднее. Петр Сергеевич закрыл дверь. Потом протянул руку к воротнику пальто, чуть тронув влажную шерсть двумя пальцами, и сухо осведомился: — Надеюсь, это не весь ваш стратегический запас на случай бегства? — Почему же весь, — отозвался Валерка и тут же возненавидел собственный голос: сиплый, озябший, жалко дрогнувший на последнем слове. Он дернул шарф, намотанный Ксанкой и давно сбившийся набок. — Шарф тоже имеется. Овечкин на секунду прикрыл глаза. — Вижу. И махнул рукой на лестницу. — Наверх. Живо. Валерка двинулся по ступеням, чувствуя, как вместе с теплом медленно возвращается и спасительная способность злиться. Очень вовремя: без нее он, пожалуй, прямо сейчас начал дрожать бы уже не только от холода. Комната оказалась на втором этаже. Небольшая, чистая, с низким потолком и окном во двор с видом на платан. У стены — умывальник, таз, кровать. На спинке стула висело полотенце, рядом, аккуратно перекинутая через перекладину — свежая рубаха, а на столе мирно соседствовали чашка, чайник и газеты. Валерка, изучая обстановку, машинально полез в карман за ключами — выложить на стол, в блюдце, чтобы не потерять. И только тогда вспомнил, что знакомой связки с давно прилагающимся к ней янтарным брелком у него тут быть не может. Связка, равно как и блюдце, так и не ставшее в их компании пепельницей, осталась в России. Вместе с жизнью, в которую он, как выяснилось, уже не вернется. Петр Сергеевич, заметив его незавершенную возню, но вряд ли улоив ее суть, прошел мимо, переставил чайник ближе к краю стола и, не оборачиваясь, заметил: — Да, пальто снимите. Оно уже не греет, а только компрометирует. — Я как раз собирался, — буркнул Валерка. — Разумеется. Так же решительно, как собирались одеться по погоде. В лице Овечкина уже не было той секундной сбивки, которую он успел уловить на пороге. Только сухая собранность. — Доехали, — сказал он, и только теперь это прозвучало как следует — не приветствием, а выговором, в который по недосмотру затесалось облегчение. — К сожалению, я уже начал прикидывать худшее. Валера кивнул. Все же стянул с себя пальто и повесил на спинку стула, о чем тут же пожалел: рубашка под ним была измята, да и трое суток в пути свежести ей не добавили. Впрочем, Овечкина его эстетический вид занимал мало: — Чай, — коротко сказал он. — Потом умыться. Потом, когда приведете себя в приличное состояние, все остальное. — Я не затем ехал, чтобы переодеваться, — заартачился было Валерка, непривычный к такой заботе. — Очень жаль, — отозвался Петр Сергеевич. — Придется совместить. И придвинул к нему чашку. Валерка торопливо поднес ее к губам, обхватив обеими руками. Жар обжег пальцы, и от этого вдруг стало до того хорошо, что он тут же рассердился и на чашку, и на собственное тело, которому столь мало нужно было для счастья, равно как и плевать было на то, как его обладатель в чужих глазах при этом выглядит. Хуже всего было даже не то, что его трясло от усталости и холода, а то, что Овечкин это прекрасно видел. Не догадывался — видел, и оттого даже кружка, вложенная ему в руку, ощущалась не помощью, а свидетельством. — Умывальник там, — добавил Петр Сергеевич. — И наденьте это. Валерка проследил взглядом за его кивком — к полотенцу и рубахе. — Это еще зачем? — Затем, что вид у вас такой, будто вас трое суток перекатывали в мешке и не слишком дорожили содержимым. — А если мне нравится мой нынешний вид? Он и сам не знал, к чему возражает на каждое слово. Разумеется, свой вид Валера мог живо представить и без зеркала. Контраст с чистенькой обстановкой вокруг получался впечатляющим, он ежесекундно чувствовал себя наспех нарисованной декорацией из соседней пьесы, по ошибке занесенной в эту. — Тогда я, пожалуй, только что узнал о вас нечто по-настоящему прискорбное. И, боюсь, вы единственный ценитель этого зрелища. Валерка все-таки умылся. Холодная вода немного прояснила голову и развеяла подступающую дремоту. Вытерся полотенцем, с нарастающим раздражением ощущая, насколько оно чистое и сухое, и насколько это, черт возьми, приятно. Рубаху сперва брать не хотел, но собственная липла к коже так мерзко, что пришлось уступить и здесь. Когда он вышел из-за ширмы, Овечкин склонил голову набок, внимательно изучая перемены, и довольно кивнул: — Ну вот. Теперь вы хотя бы на человека похожи, а не на небрежно доставленный мне упрек. Мещеряков огляделся, чтобы не отвечать на это вольное замечание, и только теперь по-настоящему увидел комнату. Не просто чистую. Подготовленную. Уже кем-то продуманную до мелочей. Рубаха, которая оказалась ему впору, ни больше, ни меньше необходимого. "Последние новости", свежий номер, раскрытая на середине, когда Валерка только зашел — сейчас Петр Сергеевич ее уже куда-то успел переложить. Даже чертов чайник, стоявший под рукой так, будто здесь заранее знали, сколько именно тепла ему сейчас понадобится. От этого понимания сделалось неуютнее, чем от всей поездки разом. Потому что Петр Сергеевич оказывался не просто человеком, а целой жизнью, в которую Валерка вваливался без стука. А главное — это было уже слишком, предусмотрительно, по-хозяйски. Будто Мещерякова успели разделить на привычки и разложить по предметам задолго до того, как он сам сюда добрался. Мысль завязать разговор на простые будничные темы мелькнула в голове — и растворилась тут же. Он еще раз обвел глазами комнату и вопросительно уставился на Овечкина. — Для начала сойдет, — по-своему понял тот. И долил кипятка ему в чашку. К чаю Валерка больше не притронулся. — Если вы рассчитываете держать меня здесь… — начал он резко. Овечкин медленно перевел на него взгляд. — Продолжайте. — …в качестве благодарного спасенного, — упрямо договорил Валера. — То это плохая идея. Петр Сергеевич смотрел на него несколько секунд. Потом спокойно уронил: — Я снял вам комнату. Валерка не сразу понял. — Что? — Две улицы отсюда. Русский квартал. Хозяйка глуховата, что иногда полезно. Вам будет удобнее там. Облегчения, на которое его собеседник, очевидно, рассчитывал, Валере это не принесло. Чувство, будто Петр Сергеевич знал доподлинно, что именно его сильнее всего тревожит, подтачивало Мещерякова спрашивать и спрашивать дальше, пока ему окончательно не станет все понятно: — То есть вы меня спасли… — Потому что вас собирались сажать, — сказал Овечкин. И, помедлив, добавил: — Или, что хуже, ломать постепенно. Он прошел к столу и тоже налил себе чай, будто они обсуждали не побег, а деловую поездку средней важности. — Хотя вы, очевидно, уже вообразили себе нечто более драматическое, — вежливо-сдержанно предположил Петр Сергеевич. — Даже догадываюсь, в каком ключе. Увы, я слишком высокого мнения о вас, чтобы держать вас на содержании. Валерка выпрямился, пытливо всматриваясь в лицо напротив, одновременно избавившее его от необходимости спросить прямо — и тем самым отрезавшее всякую возможность этой темы не касаться вовсе. — А что, простите, у меня был повод думать иначе? — Был, — спокойно согласился Овечкин. — Поэтому я и ответил сразу. — Как любезно, — осклабился Валерка, но Петру Сергеевичу дела до его мимики не было. — Не язвите, если не хотите услышать неприятное в ответ. — Что вы. Всего лишь правду. — Тогда сядьте. Вы с дороги сейчас больше похожи на человека, который вот-вот свалится, чем на того, кто способен достойно скандалить. Валерка не сел. Наоборот — шагнул ближе. — Зачем? — снова попробовал он. — Что "зачем"? Это очевидно. Вам нужно где-то жить. Не у меня. — Я не о комнате. — Мы уже начали этот разговор. — Нет, — с тихой яростью прошипел Валерка. — Мы его обошли, вы его обошли. Зачем так срочно? Откуда вы вообще знали, что меня надо выдергивать именно сейчас? И почему уверены были, что я поеду? — У меня свои источники. Мещеряков досадливо поморщился: отвык уже от чужой уклончиво обрывочной манеры, словно право на полноту сведений еще нужно заслужить. Наверное, способы борьбы с неловкостью в жизни существовали разные, он же признавал лишь один: слова. — Значит, знали. И про доносы тоже. — В достаточной мере. Некоторые вещи можно просчитать заранее. — Это не ответ, — во всяком случае, для Валеры. Хотя после пяти лет в Париже, стоит ли удивляться эмигрантским связям? Чашка в пальцах Овечкина замерла на полпути к блюдцу. — Другого не будет. Источник вам ничего не даст. Обратимся сразу к выводу: в Москве ситуация вокруг вас давно начала складываться не в вашу пользу, и кульминация была лишь вопросом времени. — И вы решили вмешаться. Сухой кивок. — По какому праву? Невеселая, почти безрадостная усмешка в лице напротив сделала его куда старше истинных лет. — По праву человека, которому не все равно, что будет с ценным материалом. Это было нарочно, Валерка понял сразу. Потому и не поверил. — Нет, — возразил он, чувствуя, как под ребрами поднимается что-то мерзкое, горячее. — Не сходится. Овечкин чуть переменил позу, словно прислушивался не к словам даже, а к тому, что под ними. — К чему тогда эта спешка? Так не возятся с человеком, которого просто хотят спасти от неприятностей, если получится, а не получится — так и не надо, — усмешка в лице Валерки вышла кривым отражением овечкинской. — Так возятся либо с очень выгодным вложением, коим я уж точно не являюсь, либо... Петр Сергеевич смотрел не мигая. — Либо? — подсказал он, поторапливая висящую в воздухе осечку переродиться уже в слова. Валерка сглотнул. — Либо с тем, кого заранее уверены получить, — выговорил он наконец. Повисла тишина. Петр Сергеевич отошел к окну, отвел край занавески, будто снаружи внезапно нашлось нечто занимательнее этой сцены. Когда он заговорил, голос был ровным, но уже не таким бесстрастным, как в начале. — Вы сейчас меня пытаетесь задеть или, по своему обыкновению, с впечатляющими последствиями тащите происходящее в палату мер и весов? — Я не... — Вы — да, — припечатал Овечкин. — Да неужели? — Валерка уже почти задыхался от собственной злости. — Вы вывезли меня из Москвы так, будто имели на это право, заранее все приготовили, знали о доносах больше меня самого, а теперь делаете вид, будто не понимаете, отчего мне, может статься, не по себе? — О, это я как раз понимаю прекрасно. Мещеряков на секунду запнулся. Прищурился. — Тогда мне очень интересно знать, что я вам за это должен? Петр Сергеевич посмотрел на него долгим взглядом, почти утомленным, даже тоскливым. — Будьте добры разъяснить этот момент. За что именно? — Да за все сразу, — Валера криво усмехнулся. — Или вам огласить подробнее, списком? — Не стоит. Мне видится, что вы внутренне уже составили ведомость и теперь деловито ищете, в какую графу себя вписать. — А вы, значит, любезно подскажете. — Разумеется. Это избавит нас от скучных недочетов в расчетах. Скучные недочеты в расчетах странно сцепились у Мещерякова в голове с "устранением ошибок в интересах точности", которого от него требовали в Москве. Только теперь карандаш был не у него в руках. Овечкин легко улыбался. Валерка — нет: пикировка не вела никуда, и это все больше бесило. — Ну так? — почти зло бросил он. — Что я вам должен? Петр Сергеевич молчал. — Работу? Лояльность? Благодарность? Вот Валера и добрался до мысли, которой очень не хотел смотреть в лицо. Он едва выдержал паузу, чувствуя, что его несет не туда, но не в силах остановиться: слова просто выплескивались наружу, уже основательно перебродив внутри: — Или вам удобнее, когда расплачиваются натурой? Овечкин не шевельнулся. Только взгляд его медленно леденел. — Осторожнее. Вы сейчас не стоимость своей бесценной шкурки уточняете. Вы старательно мараете разговор всем, до чего дотянетесь, лишь бы потом назвать эту грязь честностью. — Я прекрасно знаю, чего хочу, не стоит приписывать мне других мотивов. — Тогда выбирайте выражения точнее. Это обычно помогает не выглядеть мальчиком. Валерка побледнел. — Я вам не мальчик. — Так не ведите себя как мальчик, который злится на собственную готовность. И не лгите мне. Вам сейчас не нужна ни ясность, ни мои ответы. Вы, как и прежде, переводите живое в измеримое — и на том успокаиваетесь. Помогать вам в этом более я не стану. Вся Валеркина ершистость и заготовленная злость, промариновавшаяся где-то в темных уголках души за минувшие трое суток и державшая его до этой минуты на ногах, пошла трещинами. Не рассыпалась, качнулась от злости к стыду, потом и к той самой беспомощности, из которой уже невозможно красиво нападать. — Ненавижу вас, — пробормотал он сквозь зубы. — Нет, — Петр Сергеевич даже не усмехнулся. — Не в этом ваша беда. И подошел ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы комната вдруг стала тесной. — А теперь обойдемся без дальнейшего опошления предмета и поговорим как взрослые люди. Хотите правду? — возмутительно спокойным голосом спросил он. — Нет. — И напрасно. Еще полшага — и безопасного расстояния меж ними окончательно не осталось. — С вами, Валерий Михайлович, есть одна утомительная сложность: стоит мне решить, что я понял устройство вашей прекрасной головы, как вы немедленно доказываете обратное: слишком думаете там, где давно пора чувствовать. Валера подавленно молчал. Очевидная близость ответа не приносила ему радости. Ему хотелось то ли продолжить пикироваться, то ли забить установившуюся тишину внешним шумом, пустым трепом, лишь бы спрятать собственную растерянность. — Я вытащил вас не из человеколюбия, гуманизма и прочей безадресной чепухи, — продолжил Петр Сергеевич ровно. — И не из склонности подбирать на дорогах нервных молодых людей с дурными манерами. А потому, что это было вовремя, даже вы не станете утверждать обратное. Потому что в своей московской тоске вы сделались слишком заметны для людей, которым не следовало бы замечать ничего. Промедли я и оставь вас там — спасать было бы уже нечего: вы бы либо сели, либо позволили использовать себя кому-нибудь поглупее и погрубее меня. Такой судьбы я вам не желал. — Честно, — признал Валера, смотря куда-то мимо Овечкина. Наверное, на пузатый чайник, бок которого еще долго будет теплым. — Но все это... оно все равно обо мне. Вы так и не ответили, зачем я вам. На это Петр Сергеевич помолчал чуть дольше. Потом сказал: — Для дела. И только Валерка успел выдохнуть, уловив знакомый, понятный ему язык, как он добавил: — И для меня. Тишина, прежде звеневшая скрещиванием двух мечей, переменилась, став тягучей, натянутой. Валера едва подавил желание отшатнуться, потому что такая тишина была невыносима. И потому сказал самое дурное, что мог: — А если бы я не поехал? Петр Сергеевич пожал плечами. — Вы поехали. — Это не ответ. — Однако только это и имеет значение. — То есть вы и правда были уверены. Овечкин посмотрел на него пристально. Дольше, чем следовало. — Нет, — сказал он наконец. — Уверенности не было. И прежде чем Мещеряков успел бы спросить что-нибудь еще, с кривой усмешкой добавил: — Был расчет. Валерка побледнел. — На что? Овечкин не отводил взгляда. — На вашу память. Приблизился еще на полшага, хотя минутой раньше Мещерякову казалось, что ближе уже некуда. — На вашу усталость. И почти шепотом закончил: — И на то, что в вас еще достаточно меня, чтобы вы поехали. — Замолчите, — сдавленно попросил Валерка чужим голосом. Петр Сергеевич, конечно, услышал. Его не выдало почти ничто, разве что дыхание чуть изменилось, другой бы и не уловил, да губы дрогнули не то в бессильной усмешке, не то совсем по другой причине. — Не могу, — сказал он так же тихо. Валерка шагнул вперед и поцеловал его. Не красиво и вдумчиво, скорее, быстрым срывом, почти с обидой. Так не целуют, когда уверены в своем праве. Так целуют, когда больше нечем дышать, так что не пугает даже мгновенная тишина после. Петр Сергеевич не отстранился. Но и не ответил сразу. Валера уже успел пожалеть о своем порыве, успел почувствовать, как стыдливо растекается жар по шее и лицу, уже почти отпрянул — когда Овечкин вдруг поднял руку и вплел пальцы ему в волосы на затылке, удерживая на месте легко, без нажима. И только тогда коротко поцеловал в ответ. Как если бы позволил себе ровно столько, сколько нужно, чтобы меж ними наконец установилась кристальная ясность — и ни полсловом больше. Когда все закончилось, Валерка несколько секунд просто стоял, не двигаясь. Звуки улицы были слышны отчетливо, но вряд ли перекрывали стук его сердца. Овечкин все еще держал его за затылок, но уже не притягивал ближе. Только смотрел внимательно, будто пытался понять, не сорвется ли Валера сейчас в дурную свою резкость и не начнет ли, по обыкновению, спасаться язвительностью. Потом притянул его к себе, чтобы Валерка лбом уткнулся ему в плечо. Одна рука так и осталась в волосах. Другая легла между лопаток и медленно прошла сверху вниз. Раз. Другой. Третий. Не утешая, не усмиряя, скорее, вынимая из тела эту мелкую, злую дрожь, которая никак не хотела униматься. Он от неожиданности оцепенел. Потому что после всей этой неразберихи, в которой Валера сам себе уже казался нервным, неуклюжим бедствием, его не могли держать так легко. Так, будто прямо сейчас в нем ничего не нужно ни чинить, ни оправдывать, ни даже понимать до конца. Просто позволить быть. Овечкин едва заметно коснулся губами его виска. — Вот так. От этих двух слов у Валерки сжало горло сильнее, чем от всего, что было до того. Потому что жалости или снисхождения там не было. Его просто берегли. Отмеренно, недолго, достаточно для того, чтобы вернуть выбитую почву из-под ног. — А теперь идите к себе, — сказал Петр Сергеевич негромко, отводя взгляд, в котором Валера успел увидеть тщательно удерживаемую нежность. Он недоуменно моргнул. — Что? — К себе. Спать. Пока я еще в состоянии отправить вас туда, а не передумать. Иначе мы оба сделаем глупость, которая покажется вам расплатой, а мне — плохим расчетом. Валерка, вскинувшийся, чтобы возразить, закрыл рот. Последние слова он почти не услышал, сосредоточившись на первых, в которых было сразу все: и отказ, и признание, и желание, и та выдержка, которой у него самого не было никогда. Ошибиться тут было невозможно. Он постоял еще секунду, другую, чувствуя, как с утроенной силой возвращается неловкость, не дающая замолчать порыв, как тело уже не подчиняется никакому здравому смыслу, как хочется то ли шагнуть обратно к Овечкину, то ли ударить его, то ли сделать обе эти вещи разом. Но Петр Сергеевич уже отступил на полшага и стал опять невозможным: собранным, прямым, почти сухим. И эта сухость после того, что только что было, добила окончательно. Валерка молча схватил пальто и вышел.