Убежище

Это была мастерская. Чонгук замер, разглядывая пространство вокруг, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и одновременно осознать, куда его занесли ноги. Небольшая, но невероятно уютная комната, залитая теплым желтым светом от старых ламп под потолком. Свет падал мягко, создавая атмосферу уединенности и покоя. Везде — на стенах, на стеллажах, даже на подоконниках — были развешаны и расставлены эскизы, наброски, выкройки. На стенах висели законченные рисунки одежды — изящные линии, необычные силуэты, явно авторская работа, чувствовалась рука мастера, который вкладывает душу в каждую линию. На манекенах красовались полуготовые наряды: здесь — недшитое вечернее платье из струящегося шелка цвета слоновой кости, там — мужской пиджак необычного асимметричного кроя, на третьем — что-то, напоминающее сценический костюм с элементами авангарда. Пахло красками, тканью, деревом от старой мебели и... чем-то еще. Чонгук втянул носом воздух глубже и забыл, как дышать. Этот запах был невероятным. Теплым, сладким, уютным, обволакивающим, как плед холодным вечером. Что-то среднее между цветущим жасмином, ванилью и свежеиспеченным хлебом. Запах омеги. Но не просто омеги — это был самый приятный, самый родной, самый правильный запах, который Чонгук когда-либо чувствовал в своей жизни. Его альфа-инстинкты, которые годами дремали под гнетом работы и усталости, вдруг проснулись и взвыли от восторга. Они требовали одного: найти источник. Подойти ближе. Вдохнуть глубже. Узнать, чей это запах. Запомнить. Никогда не отпускать. — Вы кто? — раздался удивленный, но спокойный голос, разрушивший магию момента. Чонгук резко обернулся и чуть не споткнулся о собственную ногу, запутавшись в эмоциях. В центре комнаты, за большим старым деревянным столом, заваленном тканями, выкройками, катушками ниток и портновскими ножницами, стоял он. Юноша. Молодой омега. Невысокий, с мягкими карамельными волосами, которые непослушными прядями падали на глаза, обрамляя лицо. Огромная клетчатая рубашка, висела на нем мешком — явно не по размеру, рукава пришлось дважды подвернуть, но они все равно сползли, открывая тонкие запястья. Из широких рукавов выглядывали тонкие пальцы, испачканные разноцветной краской — следами недавней работы. Большие темные глаза — такие глубокие, что в них можно было утонуть, такие теплые, что хотелось смотреть вечно — смотрели на Чонгука с искренним недоумением и легкой настороженностью. Пак Чимин. Хотя Чонгук тогда еще не знал его имени. Он просто замер, глядя на этого незнакомца, чувствуя, как запах омеги окутывает его, проникает в каждую клеточку, заставляя альфью натуру внутри ликовать и кричать: «Подойди ближе. Это ОН. Тот самый. Единственный. Тот, кого ты даже не искал, но всегда ждал». — Я... — Чонгук сглотнул, пытаясь восстановить дыхание и связную речь одновременно. Получалось плохо. Сердце все еще колотилось где-то в ушах, мысли путались, смешивая запах жасмина и адреналин от погони. — Простите, пожалуйста. Я не хотел врываться. Честное слово. Клянусь. Просто... за мной бежали. Фанаты. Много. Очень много. Я не знал, куда деваться. Увидел открытую дверь и... инстинктивно. Простите, я сейчас уйду. Он уже потянулся к ручке двери, собираясь снова выйти в переулок и рискнуть быть пойманным, но омега остановил его: — Подождите. Голос был тихим, но в нем чувствовалась какая-то внутренняя сила. Чонгук замер, рука застыла на полпути к двери. Омега внимательно посмотрел на него. Не несколько секунд — долгих, изучающих, словно сканирующих. Чонгук под этим взглядом почувствовал себя прозрачным, словно его видели насквозь. Все его маски, вся его усталость, вся его фальшивая уверенность — все было открыто. — Вы Чон Чонгук, — сказал юноша наконец. Это не было вопросом. Это была констатация факта. Чонгук вздохнул и стянул маску, убрал кепку. Снова узнали. Он устало кивнул, готовясь к привычной реакции: визгам, прыжкам, просьбам о фото, может быть, даже слезам. Ну вот, сейчас начнется. Сейчас этот милый омега с глазами, полными звезд, превратится в визжащую фанатку, и Чонгуку придется улыбаться и делать селфи, хотя единственное, чего он хочет — это провалиться сквозь землю и забыть этот день как страшный сон. Но вместо этого омега просто пожал плечами. — Я не слушаю вашу музыку, — сказал он спокойно, без тени извинения или подобострастия. — Совсем. Не мой жанр. Но лицо знаю. Реклама везде висит. В метро, на билбордах, в магазинах. Трудно не заметить. Чонгук моргнул. Это было... неожиданно. Честно. Непривычно. — Оставайтесь, — добавил юноша и кивнул на старенький, но очень уютный диван в углу мастерской, заваленный подушками ручной работы — лоскутными, с вышивкой, явно сделанными с любовью. — Переждите. Я никому не скажу. — Правда? — Чонгук не верил своей удаче. — Правда. — Омега уже повернулся к маленькому чайнику на старой тумбе. — Вы выглядите так, будто вам это нужно. Присядьте. Отдышитесь. Чай будете? Чонгук хотел отказаться — нельзя задерживаться, нельзя привыкать, нельзя доверять незнакомцам, это опасно, его учили такому с самого дебюта. Но ноги сами понесли его к дивану. Тело отключило разум и включило инстинкт самосохранения, который почему-то кричал: «Здесь безопасно. Здесь можно». Он опустился на диван и только тогда понял, как сильно устал. Ноги гудели после бега, сердце все еще колотилось, хотя уже медленнее, в висках пульсировала кровь. Подушки пахли тем же жасмином, что и весь воздух в комнате. Чонгук чуть не застонал от удовольствия, вдыхая этот запах. Омега тем временем возился с чайником, доставал из шкафчика две кружки — простые, керамические, ручной работы, с неровными краями. Чонгук рассматривал его, не в силах отвести взгляд. Движения были плавными, спокойными, уверенными. Никакой суеты, никакого желания угодить или понравиться. Этот омега явно привык к одиночеству и тишине, и чувствовал себя в них комфортно. — Мятный подойдет? — спросил юноша, не оборачиваясь. — Успокаивает. — Да. Спасибо. Все подойдет. Через минуту омега поставил перед ним кружку и сел напротив на высокий табурет, поджав под себя ноги и кутаясь в свой огромный свитер. Он смотрел на Чонгука с любопытством, но без того навязчивого блеска в глазах, к которому тот привык. — Я Чон Чонгук, — повторил Чонгук, чувствуя необходимость представиться нормально. — А вас как зовут? — Пак Чимин. — Омега отпил из своей кружки. — Я дизайнер. Шью одежду. — Я заметил, — Чонгук обвел взглядом мастерскую. — Здесь красиво. Очень. — Спасибо. Повисла тишина. Но это была не та неловкая тишина, когда люди не знают, о чем говорить, и судорожно перебирают в голове темы для разговора. Это была естественная, спокойная тишина. Тишина двух людей, которым не обязательно заполнять пустоту словами. Чонгук пил чай и чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как расслабляются плечи, как перестает дергаться глаз — тот самый нервный тик, который появлялся после особо тяжелых недель. Впервые за долгое время ему не нужно было ничего изображать. Не нужно было улыбаться, шутить, быть интересным, соответствовать образу. Этот человек не ждал от него ничего. Он просто разрешил быть рядом. — Часто убегаете? — спросил Чимин, глядя на него поверх кружки. Чонгук усмехнулся. — В последнее время часто. Раньше легче было. Меньше узнавали. А сейчас... чем популярнее становишься, тем меньше свободы. — И зачем вам это? — Чимин склонил голову набок, и прядь волос упала ему на глаза. Он не убрал ее. — Слава, я имею в виду. — Я не за славой шел. — Чонгук задумался, как объяснить то, что сам не всегда понимал. — Я за музыкой. Она всегда была во мне. С детства. Я просто хотел петь. Делиться тем, что внутри. А слава... она пришла сама. Как приложение, которое не просил, но удалить нельзя. Чимин кивнул, будто понимая. Больше он не задавал вопросов. Они просто сидели и пили чай, и в этом молчании было что-то правильное, настоящее. Чонгук смотрел на него и чувствовал странное спокойствие. Этот омега не пытался ему понравиться, не льстил, не заискивал, не смотрел с обожанием. Он был самим собой — тихим, замкнутым, немного отстраненным, но при этом открытым и настоящим. И это подкупало больше, чем любые признания в любви. — А вы? — спросил Чонгук. — Почему шитье? Чимин пожал плечами. — Бабушка научила. Она была швеей. Я рос у нее, в ее мастерской. Среди тканей, ниток, выкроек. Для меня это всегда было... домом. Спокойствием. Когда я шью, я ни о чем не думаю. Только о ткани, о линии, о том, как ляжет шов. Это как медитация. — Понимаю, — тихо сказал Чонгук. — У меня так с музыкой. Они встретились взглядами. И в этом взгляде мелькнуло что-то — искра понимания, узнавания родственной души. Час пролетел незаметно. Они говорили о разном — о детстве, о мечтах, о страхах. Чимин рассказал о Пусане, откуда он родом, о переезде в Сеул, о том, как трудно пробиваться в мире моды без связей и денег. Чонгук рассказал о своих первых годах в индустрии, об одиночестве среди толпы, о том, как иногда хочется сбежать на необитаемый остров. Когда Чонгук выглянул в окно и увидел пустой переулок, залитый вечерними огнями, ему стало грустно. Очень грустно. — Мне пора, — сказал он нехотя, поднимаясь с дивана. — Спасибо вам, Чимин-сси. Вы даже не представляете, как меня выручили. — Не за что, — Чимин тоже встал, проводил его до двери. — Рад был помочь. Чонгук замер на пороге. Что-то внутри него не хотело уходить просто так. Не хотело, чтобы эта встреча осталась случайностью, мимолетным эпизодом, о котором он будет вспоминать с грустью. — Чимин-сси, — обернулся он. — Можно ваш номер? Чимин удивленно поднял брови. — Зачем? — Чтобы отблагодарить. Пригласить на ужин. Если вы не против, конечно. — Чонгук почувствовал, как щеки начинают гореть. — Просто... мне было хорошо с вами. Спокойно. Я бы хотел... увидеться еще. Чимин смотрел на него долго. Очень долго. Чонгук уже решил, что последует отказ, что он перешел границу, что этот омега слишком замкнут для новых знакомств. Но Чимин кивнул. — Хорошо. Он продиктовал цифры, и Чонгук записал их в телефон трясущимися пальцами, боясь ошибиться. Выходя на улицу, он вдохнул прохладный осенний воздух и понял, что запах жасмина все еще с ним. Въелся в одежду, в волосы, в память. Будто пометил его. Чонгук улыбнулся. Он знал, что вернется. Не потому, что придется убегать. А потому, что не сможет не вернуться.