Убежище

Три дня. Три дня Чон Чонгук жил как в тумане. Он ходил на съемки, записывал вокал, встречался с продюсерами, улыбался в камеры, отвечал на вопросы интервьюеров — и всё это на автомате, потому что мысли его были заняты совсем другим. Пак Чимин. Это имя всплывало в голове в самые неожиданные моменты. Во время обеда он вдруг вспоминал, как Чимин держал кружку — обеими руками, словно греясь. Во время записи в студии он слышал не свой голос, а тихий, спокойный тон Чимина, рассказывающего о бабушке. Ночью, лежа в постели и глядя в потолок, он вдыхал воздух и искал в нём запах жасмина — но находил только пустоту. — Ты какой-то странный последние дни, — заметил его менеджер Пак Джинён, когда они ехали в машине между съемками. — Влюбился, что ли? Чонгук поперхнулся кофе, расплескав половину себе на джинсы. — С чего вы взяли? — У тебя взгляд мечтательный, — хмыкнул Джинён, косясь на него с водительского сиденья. — И ты постоянно смотришь в телефон. Раньше ты даже не брал его в руки между дублями, а теперь каждые пять минут проверяешь, не пропустил ли сообщение. И ещё ты улыбаешься экрану. Это жутковато, если честно. Чонгук промолчал, отворачиваясь к окну. Он не мог объяснить даже самому себе, что с ним происходило. Это было похоже на болезнь — лёгкую, приятную, от которой не хотелось лечиться. Чимин заполнил все его мысли, все его сны, все его желания. Вечером того же дня, вернувшись домой после изнурительной двенадцатичасовой смены, Чонгук долго сидел на диване, глядя в одну точку. Потом достал телефон, нашёл сохранённый номер и замер. А вдруг он ошибся? Вдруг Чимин пожалел, что дал номер? Вдруг не возьмёт трубку? Вдруг скажет, что это была ошибка, и попросит больше не звонить? Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. Чонгук нажал вызов, зажмурился и приложил телефон к уху. Один гудок. Два. Три. — Алло? — раздался в трубке тихий, немного удивленный голос. На заднем фоне слышался знакомый стук швейной машинки. Чонгук выдохнул — оказывается, он всё это время не дышал. — Чимин-сси? — Голос его прозвучал хрипло, почти испуганно. — Это Чон Чонгук. Простите, что беспокою поздно. Вы не заняты? Пауза. Секунда. Две. Три. А потом: — Чонгук-сси? — В голосе Чимина проскользнуло такое тепло, что у Чонгука перехватило дыхание. — Привет. Нет, не занят. Как раз заканчиваю с одним заказом. — Я... — Чонгук сглотнул. — Я не вовремя? — Нет, всё хорошо. — Чимин говорил спокойно, но Чонгук слышал, как он улыбается. — А что случилось? Опять фанаты гонятся? Чонгук невольно улыбнулся в ответ. — Нет, сегодня без погони. Я по другому поводу. — По какому? — Я обещал ужин в благодарность, — выпалил Чонгук, боясь, что сейчас передумает. — Завтра вечером. Если вы свободны. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. Чонгук затаил дыхание. Сердце билось где-то в ушах. — Завтра? — Чимин, кажется, растерялся. — Я... даже не знаю. Я обычно не хожу на ужины с незнакомыми людьми. — Мы уже не совсем незнакомые, — осторожно заметил Чонгук. — Я просидел на вашем диване час. Выпил полчайника вашего чая. Чимин тихо рассмеялся — и этот смех прозвучал для Чонгука как самая прекрасная мелодия, которую он когда-либо слышал. Легкая, искренняя, живая. — Это правда, — сказал Чимин сквозь смех. — Ладно. Завтра так завтра. Во сколько? — В семь. Я пришлю машину. — Машину? — В голосе Чимина послышалась ирония. — Прямо как в кино? — Прямо как в кино, — подтвердил Чонгук. — Вы заслуживаете кино. Чимин ничего не ответил, но Чонгук почему-то знал, что он улыбается. *** На следующий день Чонгук проснулся в шесть утра, хотя мог бы спать до полудня. Он метался по квартире как угорелый, пытаясь привести её в порядок. Пылесосил, вытирал пыль, переставлял подушки на диване, снова переставлял обратно. Достал лучшую посуду — подарок мамы на новоселье, которую никогда не использовал. Трижды перепроверил продукты, хотя список составлял сам и покупал всё собственноручно, отправив водителя домой пораньше. Он решил приготовить пасту карбонара — своё коронное блюдо, которое всегда получалось. И салат с креветками. И купил в любимой кондитерской пирожные с маскарпоне. К пяти вечера он уже был готов. Квартира сияла, на кухне вкусно пахло, сам Чонгук принял душ, побрился, перемерил пять рубашек и в конце концов остановился на простой белой футболке и чёрных джинсах — решил, что не стоит пугать Чимина официальностью. Ровно в семь раздался звонок в дверь. Чонгук распахнул дверь — и замер. Пак Чимин стоял на пороге, и это был не тот Чимин, которого он видел в мастерской. На нём было длинное бежевое пальто, идеально сидящее по фигуре, подчёркивающее хрупкость и изящество. Из-под пальто виднелись тёмные узкие брюки и светлый свитер крупной вязки — уже его собственный, не чужой. Волосы были аккуратно уложены, открывая высокий лоб и подчёркивая выразительные глаза. Шею украшал тонкий шёлковый шарф — явно ручной работы. Чимин выглядел так, будто сошёл с обложки модного журнала. Дорого. Элегантно. Но при этом естественно — без вычурности, без попытки казаться кем-то другим. В руках он держал бутылку вина и небольшой бумажный пакет. — Привет, — сказал он, и в голосе слышалась лёгкая неуверенность. — Я подумал, что неприлично приходить с пустыми руками. Вино и... это вам. Он протянул пакет. Чонгук заглянул внутрь и увидел шерстяной шарф. Мягкий, серый, с аккуратной вязкой — простой, но какой-то невероятно уютный. — Это... ты сам связал? — спросил Чонгук, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ага, — Чимин пожал плечами, пряча взгляд. — Я иногда вяжу, когда нервничаю или думаю о чём-то. Это просто... небольшой подарок. Не обязательно носить. — Я буду носить его каждый день, — серьёзно сказал Чонгук, прижимая шарф к груди. — Спасибо. Заходи. Чимин шагнул внутрь и замер, разглядывая квартиру. Чонгук вдруг застеснялся — его жильё было большим, современным, с панорамными окнами и дизайнерской мебелью. Но каким-то бездушным. Холодным. Ничего похожего на уютный хаос мастерской Чимина. — Здесь красиво, — вежливо сказал Чимин, но Чонгук заметил, как он слегка сжался, словно чувствуя себя чужим. — Проходи на кухню, — мягко сказал Чонгук. — Там уютнее, обещаю. Кухня и правда была единственным местом в квартире, где Чонгук позволял себе быть собой. Здесь стояли фотографии родителей на холодильнике, висели смешные магниты, привезённые с гастролей из разных стран, на подоконнике жил чахлый кактус, подаренный Тэхеном и выживавший, кажется, исключительно из чувства противоречия. Чимин, увидев это, расслабился. Даже улыбнулся. — Бедняга, — сказал он, трогая кактус пальцем. — Его явно мало поливают. — Он выживает исключительно на моей любви, — фыркнул Чонгук, доставая кастрюлю. — Располагайся. Вино откроешь? Ужин удался. Чонгук готовил и одновременно рассказывал о забавных случаях со съёмок. Как Тэхен однажды забыл слова прямо на сцене и начал импровизировать на полном серьёзе. Как Хосок умудрился порвать штаны во время танца, но дотанцевал номер, делая вид, что так и задумано. Как Юнги заснул в студии и проспал двенадцать часов подряд, а они не стали его будить, потому что боялись. Чимин слушал, иногда улыбаясь, иногда задавая вопросы. Они ели пасту, и Чимин нахваливал так искренне, что Чонгук зарделся. Пили вино и говорили. О многом. Чимин рассказывал о своём детстве в Пусане, о бабушке, которая заменила ему родителей, о том, как трудно было решиться на переезд в Сеул. О первых неудачах, о заказах, которые срывались в последний момент, о клиентах, которые не платили. — Но я не сдаюсь, — говорил он, и глаза его горели тем огнём, который Чонгук видел только у настоящих творцов. — Потому что это единственное, что я умею по-настоящему. Единственное, что делает меня счастливым. Чонгук слушал, не перебивая, и чувствовал, как с каждым его словом влюбляется всё сильнее. В эту страсть. В эту одержимость делом. В то, как Чимин говорит о своём ремесле — так же, как сам Чонгук говорил о музыке. Когда они допили вино и пересели на диван в гостиной с чашками чая, Чонгук решился задать вопрос, который вертелся на языке весь вечер: — Чимин-сси... у тебя есть кто-то? Парень? Чимин замер с чашкой в руках. Посмотрел на него долгим взглядом. — Был. Один. На первом курсе университета. — Что случилось? Чимин отвел глаза. Его пальцы сжались на кружке чуть сильнее. — Он сказал, что я слишком много работаю. Что омега должен быть дома, ждать мужа с работы, заботиться о детях, а не сидеть ночами за шитьём. Что моё увлечение — это просто хобби, а не серьёзное дело. Чонгук почувствовал, как внутри закипает глухая злость. Не на Чимина — на того, кто посмел так с ним говорить. — Он идиот, — твёрдо сказал Чонгук. Чимин удивлённо поднял бровь. — Вы так думаете? — Я знаю. — Чонгук поставил чашку и подался вперёд. — Тот, кто не смог оценить тебя настоящего — идиот. Твой талант, твоя страсть, твоё желание творить — это то, что делает тебя тобой. И любой, кто пытается это изменить или принизить, не достоин даже смотреть в твою сторону. Чимин смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах плескалась целая гамма чувств — удивление, недоверие, надежда. — Вы правда так думаете? Или просто говорите, потому что... ну... — Потому что что? — Чонгук смотрел прямо. — Потому что хочу тебе понравиться? Чимин промолчал, но его молчание было ответом. — Чимин, — Чонгук взял его за руку. Переплёл их пальцы. Кожа Чимина была тёплой, мягкой, и по телу альфы пробежала дрожь. — Я не умею врать. Ни на сцене, ни в жизни. И я не говорю комплиментов просто так. Я говорю то, что чувствую. А чувствую я, что рядом с тобой мне спокойно. Что я могу быть собой. Что ты... особенный. Для меня. Чимин молчал. Его рука дрожала в ладони Чонгука. — Я не знаю, что у нас будет, — продолжил Чонгук. — Мы знакомы всего ничего. Но я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Ни к кому. И я хочу попробовать. Если ты позволишь. Тишина. Секунда. Две. Три. — Я боюсь, — прошептал Чимин. — Боюсь довериться. Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что ошибся. Что тебе нужен кто-то из твоего мира. Кто-то, кто понимает твою жизнь. — Мой мир — это сцена, камеры, фальшивые улыбки и люди, которые хотят от меня только кусочек. — Чонгук сжал его руку крепче. — Ты — единственное настоящее, что случилось со мной за последние пять лет. Ты пахнешь домом. Ты мой покой. И я никогда не проснусь и не пойму, что ошибся. Чимин поднял на него глаза. В них блестели слёзы. — Можно я задам вопрос? — Да. — Что ты чувствуешь сейчас? Когда я рядом? Чонгук закрыл глаза. Прислушался к себе. — Тепло. Спокойствие. И желание, чтобы ты не уходил. Никогда. — Я тоже, — выдохнул Чимин. — Я тоже это чувствую. Они сидели в тишине, держась за руки, и смотрели на ночной Сеул за панорамным окном. Огни города мерцали вдалеке, а здесь, в этой комнате, было тихо и тепло. Чонгук боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот момент. Рядом с ним сидел человек, который всего за несколько дней стал важнее, чем все, кого он знал прежде. — Чонгук-сси, — тихо сказал Чимин. — Просто Чонгук, — поправил он. — Пожалуйста. — Чонгук, — Чимин улыбнулся. — Мне пора. — Уже? — Чонгук не смог скрыть разочарования. — Поздно. — Чимин кивнул на часы. — Завтра заказ сдавать. Чонгук вздохнул, но кивнул. Он проводил Чимина до двери, помог надеть пальто. — Спасибо за вечер, — сказал Чимин, поворачиваясь к нему. — Было... очень хорошо. — Тебе спасибо. — Чонгук смотрел в его глаза и не мог насмотреться. — За шарф. За то, что пришёл. За всё. Чимин замер на пороге. Потом вдруг привстал на цыпочки и быстро, почти невесомо, коснулся губами щеки Чонгука. — До встречи, — прошептал он и исчез за дверью. Чонгук стоял в прихожей, прижав руку к щеке, и чувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Он пропал. Окончательно и бесповоротно.