Убежище

После того вечера всё изменилось. Не резко, не вдруг — как река, которая меняет течение: вроде бы всё то же, но вода уже другая. Чонгук не звонил три дня. Не потому, что не хотел — он боялся. Боялся показаться навязчивым, боялся спугнуть то хрупкое доверие, которое только начало зарождаться между ними. Он прокручивал в голове тот вечер снова и снова: как Чимин сидел на его диване, сжимая кружку обеими руками, как рассказывал о бабушке, как улыбался сквозь слёзы. И тот поцелуй в щеку на прощание — лёгкий, почти невесомый, но такой, что у Чонгука до сих пор горела кожа в том месте. Он доставал телефон раз двадцать на дню, набирал сообщение и стирал. «Слишком рано», — думал он. «Ещё не время», — убеждал себя. «А вдруг он передумал?» — шептал внутренний голос. На третий день Чимин написал сам. Чимин: Привет. Ты не пропал? Чонгук прочитал сообщение, когда сидел в студии над сведением нового трека. Сердце подпрыгнуло к горлу, пальцы задрожали так, что он чуть не выронил телефон. Чонгук: Привет. Нет, не пропал. Работа завалила. Прости, что молчал. Чимин: Я понимаю. Тяжело быть звездой? Чонгук: Тяжело быть без тебя. Он отправил и замер. Слишком откровенно? Слишком быстро? Слишком? Ответ пришёл через минуту. Чимин: Ты всегда такой смелый в сообщениях? Чонгук выдохнул. Жив. Чонгук: Только когда не вижу твоих глаз. Они меня смущают. Чимин: Мои глаза? Чонгук: Они слишком красивые. Я забываю все слова. Пауза. Потом: Чимин: Ты сумасшедший. Чонгук: Твой сумасшедший. Чимин прислал смайлик — закатывающий глаза, но Чонгук готов был поклясться, что в этот момент он улыбается. *** Они начали встречаться. Не официальными свиданиями, не громкими признаниями — просто перестали друг без друга. Чонгук приезжал в мастерскую каждый день, когда выдавалась свободная минута. Иногда это было всего на полчаса — просто чтобы привезти кофе, чмокнуть в щеку и уехать обратно на студию. Но эти полчаса становились самым важным временем суток. Чимин сначала смущался, прятал улыбку, бормотал что-то про "не надо тратиться". Но потом привык. Привык к тому, что этот огромный альфа, звезда миллионов, человек, перед которым открыты любые двери, может часами сидеть на неудобном табурете в углу и просто смотреть, как он работает. Иногда Чонгук помогал — подавал ткани, держал нитки, придерживал выкройки. Однажды Чимин доверил ему раскладывать пуговицы по цветам — и Чонгук делал это с такой серьёзностью, будто от этого зависела судьба мира. — Ты в этом разбираешься? — смеялся Чимин. — Я ношу одежду, — пожимал плечами Чонгук. — И на сцене видел много костюмов. Могу оценить. Чимин иногда просил его мнение — подходит ли цвет, удачно ли сидит рукав, не слишком ли смелый вырез. Чонгук отвечал честно, и Чимин ценил это больше, чем пустые комплименты. В один из вечеров Чонгук пришёл с гитарой. Чимин удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Просто продолжал рисовать эскизы, пока Чонгук тихо перебирал струны в углу. Мелодия была грустной, тягучей, как осенний дождь за окном. Чимин отложил карандаш и закрыл глаза, слушая. — Это про меня? — спросил он, когда музыка стихла. — Всё, что я теперь сочиняю — про тебя, — честно ответил Чонгук. Чимин покраснел, уткнулся в эскиз, но Чонгук заметил, как дрогнули его губы в улыбке. — Спой ещё, — попросил Чимин. — Что? — Что-нибудь. Всё равно что. И Чонгук пел. Часами, пока за окном не стемнело окончательно. Он пел о том, как однажды ворвался в чужую дверь и нашёл дом. О запахе жасмина, который теперь преследовал его повсюду. О тишине, которая перестала быть пустой. Чимин слушал, не перебивая, и впервые в жизни чувствовал, что его понимают без слов. *** По вечерам они гуляли по ночному Сеулу. Чонгук надевал кепку и маску, и они становились просто двумя парнями, которые держатся за руки и разговаривают обо всём на свете. Они ели рамён в маленьких круглосуточных закусочных, сидя на пластиковых стульях. Покупали жареные бататы у уличных торговцев. Замерзали на набережной Хангана, глядя на отражения огней в воде. — Не холодно? — спрашивал Чонгук, когда Чимин начинал дрожать. — Немного. Чонгук снимал свою куртку и накидывал ему на плечи. Чимин пытался возражать, но Чонгук только качал головой. — Я альфа, мне теплее. — Это стереотип. — Может быть. Но я всё равно не дам тебе замёрзнуть. Чимин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее, как мёд. Это было новое чувство — незнакомое, немного пугающее, но безумно приятное. *** Иногда они оставались у Чонгука — смотрели фильмы, устроившись на диване, или просто лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Чонгук не торопил события. Хотя альфа внутри требовал большего, кричал, что пора, что Чимин его, что нужно закрепить связь. Но Чонгук знал: Чимин должен быть готов сам. Он не будет тем, кто сломает доверие, которое так трудно строилось. Однажды они сидели на крыльце мастерской. Заходило солнце, окрашивая небо в розовый и золотой. Осень вступала в свои права, воздух был прохладным и прозрачным. — Чимин, — позвал Чонгук, глядя на закат. — М? — Ты чувствуешь мой запах? Чимин удивлённо посмотрел на него. — Что? — Запах. У каждого альфы есть свой запах. Ты чувствуешь мой? Чимин задумался. Потом прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Да, — сказал он тихо. — Раньше не замечал. А теперь... да. Чувствую. Каждый раз, когда ты рядом. — Какой он? Чимин молчал долго, подбирая слова. — Терпкий. Глубокий. Как... лес после дождя. Когда мокрая хвоя и влажная земля. И ещё что-то тёплое, древесное. Как кедр, наверное. Чонгук улыбнулся. — А твой — жасмин. Чистый, сладкий, нежный. Я чувствую его ещё до того, как захожу в переулок. Знаю, что ты здесь, ещё до того, как вижу свет в окне. Чимин открыл глаза и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Что это значит? — спросил он тихо. — Когда альфа так чувствует омегу? Чонгук помолчал. Как объяснить то, что сам до конца не понимал, но чувствовал каждой клеткой? — Это значит, что ты не просто омега для меня, — сказал он наконец. — Ты — мой омега. Тот, кого моё тело выбирает. По запаху, по голосу, по присутствию. Это не выбор разума. Это глубже. Чимин долго молчал. Солнце почти село, и в сумерках его лицо казалось особенно мягким, особенно беззащитным. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь довериться. Боюсь, что однажды ты уйдёшь. — Я не уйду, — Чонгук взял его за руку. — Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Но сегодня — я здесь. И хочу быть здесь. С тобой. Каждую минуту. Чимин сжал его пальцы. Крепко, до боли. — Поцелуй меня, — попросил он вдруг. Чонгук замер. — Ты уверен? — Да. Чонгук потянулся к нему медленно, давая время отступить, передумать. Но Чимин не отступал. Он ждал. Их губы встретились. Поцелуй был нежным, осторожным, почти робким. Чонгук боялся спугнуть, боялся сделать слишком много. Он просто касался губ Чимина, пробуя их на вкус — сладкие, тёплые, пахнущие мятой и жасмином. Чимин выдохнул ему в губы и потянулся ближе. Поцелуй углублялся, становился смелее. Чонгук одной рукой обнял Чимина за талию, притягивая к себе, второй гладил по щеке, по шее, зарывался в волосы. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, в глазах Чимина блестели слёзы. — Ты плачешь? — испугался Чонгук. — Нет, — Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — Просто... я не думал, что так бывает. Что можно чувствовать себя... дома. В чужих руках. Чонгук прижал его к себе, уткнулся носом в волосы, вдыхая жасмин. — Ты и есть мой дом, — прошептал он. — С первого дня, как вбежал в твою дверь. Они сидели на крыльце, обнявшись, и смотрели, как зажигаются первые звёзды. Где-то вдалеке шумел город, но здесь, в этом маленьком дворике, было тихо и спокойно. — Чонгук, — позвал Чимин. — М? — А что будет завтра? Чонгук задумался. Потом поцеловал его в макушку. — Завтра я снова приеду. Привезу кофе. Буду смотреть, как ты работаешь. А вечером мы пойдём гулять. Или останемся дома. Или полетим на луну. — На луну? — Почему нет? — Чонгук улыбнулся. — С тобой я готов куда угодно. Чимин рассмеялся — тихо, счастливо. — Ты сумасшедший. — Твой сумасшедший. ***