Кошка среди Змей

Драко проснулся за полчаса до будильника. Просто открыл глаза и понял, что больше не уснет. Это было непривычно — обычно он дожимал каждую минуту сна, ворочаясь до последнего, пока Блейз не начинал кидаться в него подушками. Но сегодня тело отказывалось лежать спокойно. В голове крутились вчерашние события. Библиотека. Как она появилась из-за стеллажа — бесшумно, как тень, как призрак и как воплощение всего, о чем он не смел мечтать. Ее руки на его плечах. Ее шепот у уха: «Я хочу, чтобы все знали. Ты — мой». Ее вес на его коленях — легкий, но такой ощутимый, что до сих пор казалось, будто на бедрах остались следы от ее тела. Вкус ее губ. Мятный, сладкий, с горчинкой — как она сама. Жар кожи под его пальцами, когда он скользнул под свитер. Ее дрожь. Ее тихий стон, приглушенный поцелуем. Драко лежал, глядя в балдахин кровати, и глупо улыбался в темноте. Спальня Слизерина была погружена в глубокий сумрак — окна в озеро пропускали только слабый зеленоватый свет, в котором лениво проплывали рыбы. Где-то мирно посапывал Тео. Блейз сопел на соседней кровати, периодически всхрапывая. Обычное утро. Обычная тишина. Но внутри Драко все пело. Он провел пальцами по губам — они все еще хранили чувствительность и легкую припухлость. Провел рукой по груди, по животу, вспоминая, как ее пальцы были здесь и шли вверх к голове, зарывались в его волосы, сжимали их и тянули. Тело отозвалось привычным жаром, и Драко усмехнулся в темноте. — Малфой, ты чего лыбишься? — раздался сонный, сиплый голос Блейза. — Еще полшестого утра. — Спи, Забини. — Не могу, когда ты светишься в темноте как чёртов светляк. — Блейз приподнялся на локте, щурясь. — Серьезно, у тебя аура такая довольная, что даже в темноте видно. — Иди ты. — Не, ну я понимаю, вчерашний вечер явно удался. Ты вернулся за полночь и улыбался, как кот, нализавшийся валерьянки. Расскажешь? — Нет. — Ну и ладно. — Блейз рухнул обратно на подушку. — Но имей в виду, если ты сегодня будешь таким же сияющим на завтраке, Пэнси взорвется. Драко фыркнул. — Пусть взрывается. — Оптимистично. — Блейз замолчал на секунду, потом добавил: — Она правда тебя зацепила? Грейнджер, я имею в виду. — Да. — Сильно? — Сильнее, чем я думал. Блейз хмыкнул в темноте, но комментировать не стал. Через минуту его дыхание снова выровнялось — заснул. Драко полежал еще немного, глядя в потолок, а потом сел. Спать было бесполезно. Он спустил ноги с кровати. Холодный камень приятно отрезвил. Встал и потянулся, чувствуя, как хрустят суставы после бессонной ночи. Тело гудело — не от усталости, а от странного возбуждения, которое не проходило, только нарастало с каждой мыслью о ней. Душ. Нужен душ. Он прошел в ванную — роскошную, с мраморными стенами и огромной чашей, в которую вода лилась из змеиной пасти. Раздевался медленно, спешить было некуда. Скинул пижамные штаны, оставшись голым перед высоким зеркалом в тяжелой раме. На него смотрел Драко Малфой. Светлые волосы взлохмачены после сна, на щеках легкая щетина — надо побриться. Под глазами тени — спал он сегодня от силы часа три. Но глаза… глаза горели. Живые, яркие, с расширенными зрачками. Он провел рукой по груди — гладкой, бледной, с проступающими контурами мышц. Опустил ниже, по животу, по бедру. Тело помнило. Каждое ее прикосновение. Каждый вздох. — Чокнутый, — прошептал он своему отражению. — Ты совсем чокнутый. Отражение ухмыльнулось в ответ. Душ обжег горячей водой, потом сменился прохладной. Драко стоял под струями, закрыв глаза, и позволял воде смывать остатки сна. Мысли текли в том же русле — о ней. О том, как она сидела на нем. О том, как пахли ее волосы, когда он зарылся в них лицом. О том, как дрожали ее пальцы, когда она гладила его затылок. Он вышел из душа, наскоро обтерся и завернулся полотенцем. Подошел к шкафу. Обычно Драко не задумывался, что надеть. Школьная форма — она и есть школьная форма. Рубашка, брюки, галстук, мантия. Все однотипное, все серо-зеленое, все с гербом. Но сегодня он стоял перед шкафом дольше обычного. Что она видит, когда смотрит на него? Что ей нравится? — Мерлин, да надень ты хоть старый джемпер семейства Уизли — она твоя. — успокоил он сам себя шепотом. Перебрав несколько рубашек, остановился все-таки на белой. Тонкий хлопок, идеально выглаженный домовиками. Достал брюки — черные, строгого кроя, сидевшие безупречно. Галстук — серебристо-зеленый. База. Одевался медленно. Смакуя. Надел рубашку, оставив расстегнутой. Провел пальцами по ткани, разглаживая несуществующие складки. Заправил в брюки — движение бедер, от которого вчера у нее перехватило дыхание, когда она смотрела, как он идет через класс. Брюки застегнулись легко — Малфои следили за фигурой. Ремень — тонкая черная кожа с серебряной пряжкой в виде змеи. Драко затянул его медленно, чувствуя, как ткань облегает бедра. Носки. Туфли — начищенные до блеска, с идеальными шнурками. Он подошел к зеркалу. Расстегнутая рубашка открывала полоску груди и ключицы. Драко посмотрел на себя и представил ее взгляд. Что бы она сказала? Провела бы пальцем по открытой коже? Закусила бы губу? Он усмехнулся и начал застегивать пуговицы. Медленно. Снизу вверх. Пальцы касались каждой, и он думал о том, как сегодня снова будет сидеть рядом с ней. Как будет чувствовать ее запах. Как, может быть, снова коснется ее руки под столом. Галстук. Узел — идеальный, как учил отец. Драко поправил его перед зеркалом, чуть ослабил, чуть сдвинул вбок — небрежность, за которой следуют долгие часы тренировок. Так носят те, кто может себе позволить быть неидеальным. Волосы. Обычно он просто зачесывал их назад — классика, чистота и порядок. Но сегодня… Сегодня он оставил их чуть более свободными. Пальцы взъерошили пряди, укладывая так, чтобы падали на лоб, но не закрывали глаза. Чтобы она могла смотреть в них. Чтобы могла запустить в них пальцы. Мантия. Тяжелая, отороченная серебром. Драко накинул ее на плечи — движение, от которого полы взметнулись и опали. Поправив воротник, снова взглянул на себя в последний раз. Из зеркала на него смотрел Драко Малфой — наследник древнего рода, слизеринец, заносчивый хорек, как его называли гриффиндорцы. Но в глазах горело что-то новое. Что-то, чего он раньше в себе не видел. Он хотел ей понравиться. Не напоказ, не для статуса — просто хотел, чтобы она смотрела на него и улыбалась. — Ну и влип ты, Малфой, — прошептал он отражению и вышел из спальни. Большой зал встретил его привычным гулом. Драко вошел — и сразу почувствовал взгляды. Они липли к мантии, к волосам, к лицу. Тот поцелуй обсуждали уже второй день и сегодня ждали продолжения. Проигнорировав всех, он прошел к слизеринскому столу. И вот перед ним стояло два завтрака. Один — его обычный набор: омлет, тосты, бекон, тыквенный сок. Второй — то же самое, но с добавлением круассанов, джема и чашки чая вместо сока. Драко окинул взглядом сервировку и поправил салфетку, подвинул чашку ровнее. — Ого, — раздалось слева. Блейз плюхнулся на скамью, сонный, но уже с привычной ленивой ухмылкой. — Ты кого-то ждешь? Или решил, что после вчерашнего сожрешь две порции? — Жду, — коротко ответил Драко, не сводя глаз со входа в зал. — А, ну да. — Блейз потянулся, хрустнув плечами, и взял тост с подноса Драко. — Грейнджер. Конечно. И ты взял для нее завтрак? — Да, я взял ей завтрак. — Ты. Взял. Ей. Завтрак. — Блейз прожевал тост и покачал головой. — Драко, ты когда-нибудь брал завтрак для Пэнси? — Нет. — Когда-нибудь брал завтрак кому-либо вообще? — Нет. — И сейчас сидишь и ждешь гриффиндорскую принцессу с завтраком, как официант в «Трех метлах»? — Забини, если ты не заткнешься, я этот завтрак опрокину тебе на голову. — Драко перевел на него взгляд — холодный, малфоевский. — Ингредиенты дорогие, жалко, но мантию я ими тебе испорчу. Блейз усмехнулся, но комментировать перестал. Вместо этого он обвел взглядом зал и тихо добавил: — Пэнси идет. И выглядит так, будто собралась кого-то проклясть. Драко проследил за его взглядом. Пэнси Паркинсон появилась в дверях, и даже издалека было видно — ночь у нее выдалась тяжелая. Волосы уложены идеально — каждый локон на своем месте, уложенный магией и лаком в безупречную прическу. Мантия сидела идеально — темно-зеленый бархат, подчеркивающий фигуру, застегнутая на все пуговицы, с идеально выглаженным воротником. Туфли на высоком каблуке, делающие походку царственной. Но лицо… Под глазами залегли глубокие тени, которые не мог скрыть даже искусно наложенный макияж. Губы сжаты в тонкую линию. В глазах — холодная, вымороженная ярость пополам с болью. Она плыла к слизеринскому столу, как корабль под черными парусами, и все расступались перед ней. Первокурсники прижимались к скамьям, старшекурсники отводили взгляды. Пэнси в гневе была страшна. Она остановилась у стола, напротив Драко. Окинула взглядом два завтрака — его и второй, приготовленный для Гермионы. Потом посмотрела на Драко. Потом снова на еду. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то — может быть, надежда, что это для нее? Но она тут же погасла, сменившись ледяной усмешкой. — Ты взял два завтрака, — констатировала она ледяным тоном. — Ты умеешь считать, Пэнси. Похвально. — Драко ответил ей тем же — холодным, отстраненным, малфоевским тоном. Внутри кольнуло, но он не подал виду. — Для нее, да? Для этой… — Пэнси. — Голос Драко стал стальным. Он поднял на нее глаза — и в них не было ни капли прежней теплоты, только предупреждение. — Не произноси при мне это слово. Никогда. Пэнси побелела. На ее лице отразилась целая гамма чувств — боль, обида, ярость и унижение. Она открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле. Она смотрела на Драко так, будто видела впервые — и этот новый Драко ей категорически не нравился. Она развернулась. Резко, так что мантия взметнулась, и прошла к противоположному концу стола — самому дальнему от Драко месту, какое только можно было найти. Села, выпрямив спину, глядя прямо перед собой. К ней тут же подсели две второкурсницы — видимо, ищущие покровительства старшей и влиятельной Пэнси. Но Пэнси даже не взглянула на них. Сидела, как каменное изваяние, вцепившись пальцами в мантию так, что костяшки побелели. — Жестко, — прокомментировал Блейз, проводив ее взглядом. — Но справедливо. Она сама напросилась. — Знаю. — Драко перевел взгляд обратно на вход в зал, хотя внутри все сжалось. — Но теперь у тебя официальный враг за своим столом. — У меня теперь много врагов. — Драко пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Поттер, Уизли, Пэнси. Половина Гриффиндора. Скоро, наверное, и Снейп добавится. — Дамблдор на твоей стороне, — хмыкнул Блейз. — Я видел, как он улыбался тогда. — Дамблдор всем улыбается. Это ничего не значит. Блейз хотел ответить, но в этот момент Драко увидел ее. Драко забыл про Пэнси. Забыл про Блейза. Забыл про весь зал. На Гермионе была школьная форма — та же, что у всех, — но выглядела она так, будто сошла с обложки журнала «Ведьмеполитен». Рубашка — белая, хлопковая, явно дорогая — была расстегнута ровно на две пуговицы. Ровно столько, чтобы приоткрыть ложбинку, чтобы дразнить, но не переходить грань. Воротник чуть приподнят, мягко обрамляя шею. Галстук — красно-золотой, гриффиндорский — был завязан узлом, которого Драко никогда раньше не видел. Небрежным, но элегантным, чуть сдвинутым вбок. Узел, за которым чувствовалась рука, знающая толк в деталях. Мантия — расстегнута, свободно ниспадает с плеч, открывая рубашку. Под мантией — юбка, темно-серая, в складку, сидящая идеально и маняще подчеркивающая бедра. Волосы. Обычно она собирала их в строгий пучок или хвост. Сегодня они были распущены. Мягкие, густые, рыжевато-каштановые волны падали на плечи, на спину, обрамляя лицо. Одна прядь выбивалась, касаясь щеки. Она шла. Шла через весь зал, и каждый ее шаг отдавался в тишине. Потому что зал затих. Затих, глядя на нее. Гриффиндорцы замерли за своим столом. Поттер застыл с куском тоста у рта — так и не откусил, просто смотрел. Уизли побелел так, что веснушки стали видны за три стола. Джинни прижала руку ко рту, глаза расширились. Когтевранцы провожали ее взглядами. Несколько парней откровенно пялились, забыв про еду. Один даже уронил вилку — звон прозвенел в тишине как колокол. Пуффендуйцы перешептывались, но в их шепоте не было злости — только удивление и восхищение. Преподавательский стол. Снейп поднял бровь — высоко, очень высоко, почти до линии волос. На его лице мелькнуло что-то похожее на интерес. Дамблдор улыбнулся в бороду — мягко, довольно, будто наблюдал за шахматной партией, где сделан неожиданно красивый ход. Макгонагалл нахмурилась — но скорее озадаченно, чем осуждающе. А Гермиона шла. Прямо к слизеринскому столу. Прямо к нему. Драко смотрел, как приближается это видение, и забывал дышать. Она была прекрасна. Не той правильной, книжной красотой, которую он привык видеть в чистокровных невестах. Другой. Живой. Опасной. Настоящей. Она подошла к столу и села рядом с ним. На то самое место, которое он приготовил. Близко. Так близко, что он чувствовал запах ее духов — тех самых, новых, сводящих с ума. — Доброе утро, — сказала она, глядя на него с улыбкой. — Доброе, — выдохнул он. Она перевела взгляд на два завтрака. Круассаны, джем, ягоды, чай. В ее глазах мелькнуло удивление — искреннее и теплое. — Это мне? — А кому же еще? — Ты взял мне завтрак. — Ты вчера сказала, что придешь. Я подумал, что голодной тебе сидеть не стоит. — и быстро добавил — И я забочусь о своих тостах. Она смотрела на него и в этом взгляде было что-то, от чего у Драко внутри все переворачивалось. Не похоть — хотя и она тоже. А что-то глубже. Что-то, на что он не смел надеяться. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что. — Нет, серьезно. — Ее рука под столом нашла его руку. Пальцы переплелись. — Никто никогда не брал мне завтрак. — Поттер? Уизли? — Они считали, что я сама могу о себе позаботиться. И я могу. — Она сжала его пальцы. — Но иногда приятно, когда кто-то думает о тебе просто так. Драко посмотрел на их переплетенные руки. Потом на нее. — Привыкай, Грейнджер. Я вообще-то умею заботиться. Просто раньше не хотел. Она улыбнулась — тепло, открыто — и отпустила его руку, принимаясь за круассан. — Грейнджер, — позвал Блейз, наблюдавший за этой сценой с выражением кота, следящего за бабочкой. — Забини? — Она откусила кусочек, жуя с невинным видом. — Ты ему нравишься. Я просто предупреждаю. Он будет делать глупости. Много глупостей. Ты уж присматривай за ним. — Блейз! — рявкнул Драко, чувствуя, как краснеют уши. — Что? Я прав. Вчера в библиотеке ты… — Заткнись! Гермиона рассмеялась — звонко, счастливо, и этот смех разнесся по залу, заставляя оборачиваться. — Не волнуйся, Забини, — сказала она, отсмеявшись. — Я пригляжу. И если он сделает глупость, я ее исправлю. Я вообще хорошо исправляю чужие ошибки. — Вы идеальная пара, — констатировал Блейз. — Оба заносчивые, оба умные, оба любите командовать. Драко, поздравляю, ты нашел ту, кто тебя переспорит. — Я не… — Переспорит, пересидит, перецелует и пере… — Забини, клянусь Мерлином… — Ладно-ладно, молчу. — Блейз поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка с его лица не исчезала. Драко покосился на Гермиону. Она жевала круассан, глядя на него с веселым любопытством. В глазах плясали чертики. — Что? — спросил он. — Ничего. Просто наблюдаю. — За чем? — За тобой. Ты краснеешь, когда злишься на Забини. Это мило. — Я не краснею! — Краснеешь. — Она облизнула палец от джема — медленно, глядя ему прямо в глаза, — и Драко забыл, о чем они говорили. — Очень мило. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент прозвенел колокол, оповещая об окончании завтрака и начале учебного дня. --- Подземелья встретили их привычным холодом и запахом сушеных трав — мяты, полыни, чего-то терпкого, что всегда ассоциировалось у Драко с зельеварением. Каменные стены, тусклые факелы, ряды котлов, уже расставленных по партам. И Снейп — черная фигура у доски, неподвижная как статуя. Профессор зельеварения стоял, сложив руки на груди, и обводил класс своим знаменитым взглядом — тяжелым, пронизывающим и способным, казалось, заморозить кровь в жилах. Черная мантия ниспадала до пола, скрывая фигуру, черные волосы сальными прядями обрамляли бледное лицо с крючковатым носом. На губах застыло выражение глубочайшего презрения ко всему живому — к ученикам, к зельям, к самому факту своего существования в этом чертовом классе. Драко прошел к своему обычному месту. Третья парта справа, рядом с Блейзом. Через проход — Нотт, уже разложивший пергаменты с педантичностью, достойной лучшего применения. Драко сел, положил сумку и достал учебник, перо, чернила. И тут же его взгляд скользнул к гриффиндорскому столу. Гермиона прошла к своему месту — одна. Поттер и Уизли устроились по другую сторону, демонстративно не глядя на нее. Поттер делал вид, что изучает учебник, но Драко видел, как он то и дело бросает на нее беспокойные взгляды. Уизли же просто сидел, вцепившись в перо, и смотрел в стену с таким выражением, будто она была виновата во всех его бедах. Гермиона села, поправила юбку, разложила пергаменты. Движения ее были четкими, выверенными — годы привычки. Но сегодня в них появилось что-то новое. Спокойная грация, уверенность, которая теперь казалась Драко неотъемлемой ее частью. Она достала перо — обычное, гусиное, с потертым древком — и Драко вдруг захотелось подарить ей новое. Дорогое, с серебряным наконечником, с ее инициалами. Чтобы она писала им, думая о нем. Она поправила котел — сдвинула на пару дюймов влево, проверила, ровно ли стоит. Наклонилась, заглядывая внутрь, и прядь волос упала ей на лицо. Она убрала ее движением, от которого у Драко перехватило дыхание — так просто, так естественно, так… — Малфой. Голос Снейпа вонзился в тишину класса как нож. Драко вздрогнул. — Если вы закончили любоваться мисс Грейнджер, может быть, соизволите открыть учебник? В классе захихикали. Кто-то из гриффиндорцев — кажется, Лаванда — фыркнул особенно громко. Драко почувствовал, как жар приливает к щекам. — Да, профессор. Простите, профессор. Он уставился в учебник, делая вид, что читает. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Краем глаза он видел, как Гермиона чуть заметно улыбнулась, не поднимая головы. Снейп поджал губы — этот жест Драко знал с первого курса — и начал лекцию. — Сегодня мы рассмотрим свойства корня валерианы в сочетании с лунным камнем. — Голос Снейпа тек тягуче, монотонно и усыпляюще. — Корень валерианы, как вам должно быть известно из третьего курса, обладает седативными свойствами. Однако в сочетании с лунным камнем… — Он сделал паузу, обводя класс взглядом. — В сочетании с лунным камнем он приобретает совершенно иные качества. Кто-нибудь может назвать их? Тишина. Никто не рисковал отвечать — вдруг попадешь в ловушку. — Мисс Грейнджер? Гермиона подняла голову. — Лунный камень усиливает седативный эффект валерианы, но при неправильной температуре настаивания может вызвать обратную реакцию — возбуждение нервной системы, галлюцинации, временную потерю памяти, профессор. — Пять баллов Гриффиндору, — процедил Снейп с таким видом, будто эти слова причиняли ему физическую боль. — За то, что хотя бы кто-то читал учебник. Он продолжил лекцию. Что-то о температурных режимах, о фазах луны, о совместимости с другими ингредиентами. Драко слышал слова, но они не складывались в смысл. Они просто проходили сквозь него, как ветер сквозь пустоту. Он смотрел в учебник и видел ее. Страницы расплывались, буквы танцевали, и вместо них возникало ее лицо — серьезное, когда она слушала, сосредоточенное, когда записывала, с легкой улыбкой, когда ловила его взгляд. Да, твою ж… Он слышал голос Снейпа и слышал ее шепот: «Ты — мой». Эти два слова въелись в память, горели под кожей и заставляли сердце биться чаще. Он писал какие-то заметки — механически, не глядя, — и чувствовал на пальцах тепло ее кожи. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что казалось — стоит закрыть глаза, и он снова коснется ее спины, проведет по позвонкам, ощутит, как она выгибается под его руками. — Малфой! Драко подскочил так, что перо вылетело из рук и покатилось по парте. Снейп стоял прямо над ним. Черные глаза буравили с такой интенсивностью, что, казалось, сейчас прожгут дыру. Драко физически ощущал исходящую от него волну холода и раздражения. — Потрудитесь объяснить, какова температура кипения настоя валерианы при добавлении лунного камня? Драко моргнул. Слова повисли в воздухе, не находя отклика в мозгу. Он понятия не имел. Абсолютно. Ноль. — Э… сто десять градусов? — предположил он наугад. В классе повисла тишина. Потом кто-то фыркнул — кажется, Забини, но Драко не был уверен. — Сто десять, — повторил Снейп ледяным тоном. В голосе его звучало такое презрение, что, будь оно физическим, Драко превратился бы в ледяную статую. — Интересно. И на чем основано ваше предположение, мистер Малфой? На том, что число сто десять кажется вам красивым? Или, может быть, вы просто ткнули пальцем в небо в надежде, что я не замечу вашего вопиющего невежества? — Я… я просто… — Вы просто не слушаете. — Снейп скрестил руки на груди, возвышаясь над ним, как черная скала. — Вы витаете в облаках с самого начала урока. Вы не записываете. Вы не смотрите в учебник. Вы смотрите… — Он проследил за взглядом Драко — тот, сам того не замечая, снова скользнул к гриффиндорскому столу. — Ах, вот оно что. В классе стало тихо. Очень тихо. Казалось, даже факелы перестали потрескивать. Снейп медленно перевел взгляд на Гермиону. Та сидела с идеально прямой спиной, глядя перед собой, но Драко видел, как дрогнули ее пальцы, сжимающие перо. — Мисс Грейнджер, — позвал Снейп. Гермиона подняла голову. Лицо ее было спокойным, даже отстраненным, но Драко знал ее теперь достаточно, чтобы заметить напряжение в линии плеч, в том, как она чуть прикусила губу. — Да, профессор? — Какова температура кипения настоя валерианы с лунным камнем? — Сто двадцать три градуса при стандартном атмосферном давлении, — ответила она без запинки, четко, как по учебнику. — Если давление повышается, температура снижается на два градуса на каждую дополнительную единицу давления. При пониженном давлении — соответственно, повышается. Также важно учитывать фазу луны: на растущей луне температура должна быть на полградуса выше, на убывающей — на полградуса ниже, чтобы компенсировать изменение магических свойств ингредиентов. Снейп медленно кивнул. В глазах его мелькнуло что-то — удовлетворение? уважение? — и исчезло. — Пять баллов Гриффиндору. — Он сделал паузу, давая тишине зазвенеть. — За то, что хотя бы кто-то слушает. Он снова повернулся к Драко. Взгляд его был таким тяжелым, что, казалось, давит на плечи. — Мистер Малфой, раз уж вы так заинтересованы мисс Грейнджер, может быть, вам пересесть к ней? Чтобы совместить приятное с полезным? В голосе Снейпа звучала насмешка — тонкая, ядовитая и рассчитанная на то, что Драко покраснеет, откажется и весь урок будет мучиться от смущения. Это была классическая снейповская подколка, которую он использовал годами — поставить ученика в неловкое положение и заставить чувствовать себя идиотом. Драко посмотрел на Снейпа. Потом на Гермиону. Потом снова на Снейпа. И встал. — С удовольствием, профессор, — сказал он спокойно. Голос его звучал ровно, без тени смущения или колебаний. Он взял свои вещи — учебник, пергамент, перо, чернильницу, котел, — и направился к гриффиндорскому столу. В классе воцарилась мертвая тишина. Она была такой плотной, что, казалось, могла оседать на мантиях и столах. Никто не дышал. Никто не шевелился. Даже огни под котлами, кажется, перестали гореть. Снейп замер. Драко видел это краем глаза, пока шел между партами. Лицо профессора — обычно непроницаемое, как маска, как стена, как ледяная пустыня — на долю секунды дрогнуло. Брови поползли вверх. Глаза расширились. Рот чуть приоткрылся. Это длилось мгновение — одно-единственное мгновение, — но Драко его увидел. И понял: Северус Снейп, мастер контроля и холодного презрения, был искренне, глубоко, до мозга костей ошарашен. Он не ожидал. Он вообще никогда ничего не ожидал от учеников, кроме предсказуемых реакций. Ученики должны краснеть, заикаться, отводить глаза. Они не должны вставать и делать то, что он сказал, когда он сказал это в насмешку. А Драко только что сломал весь сценарий. Он подошел к гриффиндорскому столу. К месту рядом с Гермионой. Свободное место — Поттер и Уизли сидели через два стула, оставив ее в одиночестве. Драко поставил котел на парту, положил учебник, пергамент, перо. И сел. Вплотную к ней. Так что их локти почти касались. Гермиона смотрела на него. В ее глазах было выражение, которое невозможно было описать словами. Удивление — огромное, круглое как луна. Восхищение — чистое, яркое, обжигающее. Обожание — такое, от которого у Драко внутри все переворачивалось. И легкое безумие — потому что только безумец мог сделать то, что он только что сделал. — Ты серьезно? — прошептала она. — Ты слышала профессора. Он сам предложил. — Он издевался! — А я не издеваюсь. — Драко разложил ровно вещи, повернулся к ней и улыбнулся — дерзко, счастливо и безумно. — Я всегда делаю то, что мне говорят преподаватели, Грейнджер. Ты же знаешь. Она прикусила губу — нижнюю, пухлую, ту самую, которую он целовал вчера в библиотеке. Прикусила, сдерживая улыбку, которая так и рвалась наружу. И отвернулась к котлу. Но Драко видел, как дрожат ее плечи — от смеха и от того же безумия, что горело в нем. Класс гудел. Гриффиндорцы перешептывались, бросая на них взгляды — кто с осуждением, кто с любопытством, кто с откровенным шоком. Когтевранцы и пуффендуйцы просто таращились, забыв про зелья и уроки. А слизеринцы… Блейз Забини откинулся на спинку стула и ухмыльнулся во весь рот. Белые зубы блеснули в полумраке подземелья. Он смотрел на Драко с гордостью — гордостью дрессировщика, чей лев наконец научился прыгать через горящее кольцо, да еще и с грацией, достойной цирка. «Молодец», — одними губами произнес он. И подмигнул. Нотт, сидящий рядом, просто поднял бровь. Одну. Высоко. Покачал головой — едва заметно, с выражением «ну ты даешь, Малфой» — и вернулся к записям. Нейтралитет превыше всего. Пэнси Паркинсон сидела на своем месте — далеко, на другом конце стола, — и смотрела на Драко. Если бы она умела взглядом бросать умерщвляющие заклинания, он был бы мертв. Если бы взглядом можно было испепелять, от него осталась бы горстка пепла. Если бы взглядом можно было наслать Темные проклятия, он корчился бы сейчас на полу в агонии. Лицо Пэнси было белым — белее ее воротничка, белее пергамента, белее снега за окнами. Губы сжаты в тонкую, едва заметную линию. Пальцы вцепились в перо так, что оно жалобно хрустнуло — еще секунда, и переломится пополам. Глаза — темные, глубокие, горящие — не отрывались от него. Она не говорила ни слова. Она просто смотрела. И в этом взгляде была тихая, холодная, вымороженная до абсолютного нуля ярость. Ярость женщины, которую предали. Ярость, которая не проходит быстро. Ярость, которая будет ждать своего часа. Гарри Поттер. На его лице застыло выражение, которое Драко никогда раньше не видел — осуждение, да, но не просто осуждение. Глубокое, искреннее, непоколебимое убеждение в том, что происходит что-то неправильное, что мир сошел с ума, что законы вселенной нарушены. Он смотрел на Драко так, будто тот только что украл что-то бесценное. Смотрел на Гермиону так, будто она была жертвой, не понимающей своего положения. Сжимал палочку под партой — Драко видел это по движению пальцев. Для Поттера Малфой навсегда останется врагом. Хорьком. Слизнем. Недостойным даже смотреть в сторону его лучшей подруги. Но Рон Уизли был страшнее. Он сидел через котел и Драко физически чувствовал исходящую от него волну ненависти — горячую, липкую и удушливую. Рон не просто смотрел — он сверлил взглядом. В глазах его смешались злость — дикая, первобытная; обида — глубокая, детская, несправедливая; ревность — та, что разъедает душу; и что-то еще. Темное. Опасное. То, от чего у Драко внутри похолодело. Руки Рона сжимались в кулаки. Костяшки побелели. Грудь вздымалась часто и неровно. Казалось, еще секунда — и он сорвется. Вскочит. Кинется. — Уизли, — прошипела Гермиона тихо, но так, чтобы он слышал. Голос ее был холодным как лед. — Не смей. Рон дернулся. Глаза его на секунду встретились с ее — и в них мелькнуло что-то жалкое и потерянное. Но потом он отвел взгляд. Уставился в котел с такой ненавистью, будто тот был ответом на его немой вопрос, как вернуть Гермиону. Котел стоял на парте, обычный оловянный котел, ни в чем не виноватый. Но Рон смотрел на него так, будто это был Драко Малфой собственной персоной. Снейп тем временем пришел в себя. Это было медленное возвращение — как у человека, которого окатили ледяной водой, и теперь он отмирает, по миллиметру возвращая контроль над телом. Сначала дернулся уголок рта. Потом брови вернулись на место. Потом глаза снова стали холодными, пустыми и непроницаемыми. Но в глубине их застыло странное выражение — смесь раздражения (как посмели нарушить его сценарий), любопытства (что будет дальше) и чего-то, очень отдаленно похожего на уважение. — Мистер Малфой, — произнес он своим обычным ледяным тоном, будто ничего не случилось. — Раз уж вы так любезно согласились на мое предложение, надеюсь, вы оправдаете мое доверие и приготовите зелье хотя бы на удовлетворительном уровне. — Постараюсь, профессор. — Постарайтесь. — Снейп перевел взгляд на Гермиону. — И мисс Грейнджер, проследите, чтобы ваш новый сосед не взорвал подземелье. Мне бы не хотелось отскребать его останки от стен. — Не взорвет, профессор, — ответила Гермиона с абсолютной уверенностью. — Я присмотрю. Снейп хмыкнул — этот звук мог означать что угодно, от одобрения до презрения — и отошел к своему столу. Драко склонился над котлом. Рядом с ним Гермиона отмеряла ингредиенты — корень валерианы, крошки лунного камня, что-то еще — с привычной четкостью, отточенной годами практики. Движения ее были точными, уверенными, почти механическими. Под столом их колени соприкасались. Просто касались — ткань мантии к ткани мантии, — но Драко чувствовал это касание каждой клеточкой тела. Как ток. Как жар. Как обещание продолжения. — Ты идиот, — прошептала она, не глядя на него. Голос ее звучал ровно, но Драко слышал в нем улыбку. — Знаю. — Ты только что при всех пересел ко мне. На зельеварении. К гриффиндорскому столу. — Знаю. — Снейп теперь будет тебя ненавидеть еще сильнее. — Снейп меня и так ненавидел. Я Малфой. Она фыркнула — тихо, пряча улыбку. Рука ее, отмеряющая ингредиенты, дрогнула, и она ссыпала чуть больше лунного камня, чем нужно. Драко видел это, но промолчал. Пусть. — А Поттер? — спросила она. — Уизли? — Пусть давятся. — А Пэнси? — Пэнси переживет. Гермиона повернулась к нему. В ее глазах было что-то, от чего у Драко перехватило дыхание. Глубина. Тепло. Что-то огромное, пугающее и одновременно прекрасное. — Ты правда готов на все это? — спросила она тихо. — На осуждение? На ненависть? На то, что тебя перестанут принимать свои? Драко посмотрел на нее. На ее серьезные глаза — карие, с золотистыми искрами, такие глубокие, что можно утонуть. На чуть припухшие губы — он знал теперь их вкус, их тепло, их мягкость. На выбившуюся прядь волос, упавшую на щеку. На то, как она нервно кусает нижнюю губу, ожидая ответа. — Грейнджер, — сказал он так же тихо. — Вчера в библиотеке я забыл, кто я такой. Забыл про Малфоев. Забыл про кровь. Забыл про то, что правильно, а что нет. Забыл про все. Осталась только ты. Она смотрела на него не дыша. — Если этого тебе не достаточно, чтобы сесть с тобой, — продолжил Драко, — то я не знаю, что еще сказать. Тишина повисла между ними — густая, теплая и уже своя. Гермиона смотрела на него и в ее глазах что-то менялось — удивление сменялось пониманием, понимание — принятием, принятие — чем-то таким, от чего у Драко сердце пропускало удар. А потом под столом ее рука нашла его руку. Пальцы переплелись. Ее ладонь — маленькая, теплая, чуть влажная от волнения — легла в его ладонь. Она сжала его руку — крепко, уверенно, как будто навсегда. — Тогда вари зелье, Малфой, — сказала она, отворачиваясь к котлу. — И не опозорь меня перед Снейпом. Он улыбнулся — счастливо, безумно и согласно — и склонился над котлом. Рука в руке. Общий стол. Общий урок. Общее безумие. И плевать на всех.