Кошка среди Змей

Неделя пролетела как один долгий, тягучий сон, в котором реальность мешалась с наваждением. Каждое утро начиналось одинаково: Драко просыпался за пять минут до будильника, лежал, глядя в балдахин, и улыбался. Просто улыбался, чувствуя, как в груди разливается тепло. Потом вставал, тщательно выбирал рубашку — сегодня темно-зеленую, под цвет глаз, завтра серебристо-серую, послезавтра снова синюю, ту самую, в которой она впервые посмотрела на него с особым блеском в глазах. Укладывал волосы чуть небрежнее обычного — она говорила, что ей нравится, когда одна прядь падает на лоб. Завязывал галстук идеальным узлом и спускался в Большой зал. Гермиона приходила всегда в одно и то же время — когда большая часть учеников уже рассаживалась по местам. Она появлялась в дверях, и Драко забывал дышать, черт, каждый раз, как в первый. На ней была школьная форма, но Драко замечал детали, которых не видел никто другой. Сегодня рубашка расстегнута на две пуговицы — ровно столько, чтобы дразнить. Завтра на три — смелее, вызывающе. Послезавтра снова на две, но галстук завязан по-новому, небрежным узлом, съехавшим набок. Юбка сидела чуть выше колена, открывая стройные ноги в темных чулках. Волосы — всегда распущены, волнами падали на плечи, касались спины, обрамляли лицо. Она шла через зал, и за ней тянулись взгляды. Гриффиндорцы — с осуждением или болью. Когтевранцы — с любопытством. Пуффендуйцы — с удивлением. Слизеринцы… Слизеринский стол по утрам больше не вздрагивал, когда она входила и направлялась прямо к ним. Привыкли. Первые дни были напряженными. Младшекурсники таращились так, будто перед ними появился призрак самого Салазара Слизерина. Старшекурсники перешептывались, бросая многозначительные взгляды. Кто-то фыркал, кто-то закатывал глаза, кто-то откровенно пялился. Но к концу недели даже младшекурсники перестали таращиться. Только изредка бросали любопытные взгляды на пару, которая сидела теснее, чем позволяли приличия — локти касались, колени соприкасались под столом, руки иногда встречались, когда тянулись за одним и тем же блюдом. Блейз Забини каждое утро встречал Гермиону ленивым кивком и неизменной фразой: — Грейнджер, ты сегодня выглядишь почти сносно. Он произносил это с серьезным лицом, но в глазах плясали чертики. Гермиона, усаживаясь рядом с Драко, отвечала с той же интонацией: — Забини, ты сегодня почти не бесишь. — Прогресс, — констатировал Блейз. — На прошлой неделе я бесил тебя минимум до обеда. — Ты работаешь над собой, я ценю. Драко смотрел на эту перепалку и чувствовал что-то теплое в груди. Его друзья принимали ее. Не все, но хотя бы Блейз. Нотт просто поднимал бровь — одну, высоко — и возвращался к «Ежедневному пророку». Иногда, правда, он комментировал что-то вроде «Интересно, сколько еще продлится этот эксперимент» или «Малфой, ты пропустил пятно от джема на мантии, засмотревшись на Грейнджер». Но в его тоне не было злости — только суховатое любопытство. Остальные слизеринцы — те, кто не входил в ближний круг — постепенно приняли новую реальность. Кто-то смирился, кто-то просто перестал обращать внимание. Грейнджер теперь была частью их утра. Частью их мира. Пэнси Паркинсон же сидела на другом конце стола. Она окопалась там, как в крепости, окружив себя свитой второкурсниц, которые ловили каждое ее слово и смотрели на Драко с Гермионой так, будто те были прокаженными. Пэнси делала вид, что Драко не существует. Она не смотрела в их сторону, не отвечала, если он случайно говорил что-то, что могло долететь до нее, не реагировала на смех Блейза или замечания Нотта. Она просто сидела, выпрямившись, как аршин проглотив, с идеальной прической и идеальным макияжем, и делала вид, что ее мир не рухнул. Драко отвечал тем же. Он не искал с ней примирения, не пытался объясниться. Их дружба рассыпалась в пепел за один вечер, и Драко обнаружил, что ему почти не больно. Почти. Иногда, краем глаза, он ловил ее взгляд — быстрый, острый, полный боли и злости. Иногда замечал, как дрожат ее руки, когда она подносит чашку к губам. Иногда слышал от Блейза, что Пэнси плачет по ночам. И тогда внутри что-то сжималось. Но он гнал это чувство прочь. Она сама выбрала этот путь. Она сама перешла черту, продолжая называть Гермиону тем словом. Она сама решила, что ненависть важнее дружбы. — Не мучайся, — говорила Гермиона, замечая его взгляд. — Ты не обязан спасать всех. — Я не мучаюсь. — Врешь. Но это нормально. Ты человек. Он сжимал ее руку под столом и думал о том, что она права. Он человек. Впервые за долгое время — просто человек. --- На уроках, где оба факультета сидели вместе, они теперь занимали одно место. Сначала это вызывало ажиотаж. Когда они вошли в класс трансфигурации во вторник и Драко сел рядом с Гермионой за гриффиндорский стол, несколько человек поперхнулись воздухом. Лаванда Браун издала звук, похожий на удушье. Парватти Патил побелела, потом покраснела, потом снова побелела и просто уставилась, забыв закрыть рот. — Малфой, — прошипела Макгонагалл, появляясь за их спинами так внезапно, будто материализовалась из воздуха. — Вы забыли, где ваше место? — Нет, профессор. — Драко поднял на нее спокойный взгляд. — Я просто решил, что мисс Грейнджер нужна помощь с материалом. Гермиона рядом с ним чуть заметно фыркнула, прикрываясь учебником. Макгонагалл перевела взгляд с него на нее и обратно. В глазах ее мелькнуло что-то — удивление? понимание? — но она лишь поджала губы. — Что ж, если мисс Грейнджер не возражает… — Я не возражаю, профессор, — ответила Гермиона с ангельским выражением лица. Макгонагалл хмыкнула и отошла. К концу недели это стало привычным. На зельеварении они сидели вместе — теперь уже официально, после того инцидента со Снейпом. На трансфигурации — вместе. На защите от темных искусств — вместе, к явному неудовольствию Люпина (который все еще косо смотрел на Драко). На истории магии — вместе, хотя там можно было хоть на голове стоять, призрак Бинса все равно не замечал. Гриффиндорцы перешептывались, но уже не так активно. Когтевранцы смотрели с любопытством, но без осуждения — им было просто интересно наблюдать за этим социальным экспериментом. Пуффендуйцы делали вид, что ничего не замечают — их учили быть толерантными. Но Поттер и Уизли не смирились. Поттер бросал на них взгляды, полные осуждения и боли. Он смотрел на Гермиону так, будто она предала его лично. Смотрел на Драко так, будто тот украл что-то святое. Иногда Драко ловил его взгляд на себе и видел в нем отчаянное желание понять: «Как? Как она вообще могла выбрать тебя?» Уизли был страшнее. Он не просто смотрел — он сверлил. Его взгляд всегда был тяжелым, липким, полным ненависти, которая только росла с каждым днем. Иногда Драко замечал, как Уизли сжимает палочку под партой, и думал: «Один неверный шаг — и он сорвется». Но это не пугало… Это заводило. Потому что знать, что ты бесишь Рона Уизли одним своим существованием — это было почти так же приятно, как целовать Гермиону. Почти. — Ты улыбаешься, — шептала Гермиона, когда Уизли очередной раз давился злостью на другом конце класса. — Это нехорошо — радоваться чужой ненависти. — Я радуюсь не ненависти. — Драко переплетал их пальцы под партой. — Я радуюсь тому, что ты выбрала меня. А он может только смотреть. — Ты ужасен. — Ты это уже говорила. — И повторю. — Она сжимала его руку. — Ты ужасен. И я… я… — Что? — Ничего. Потом. Он не настаивал. Знал, что она скажет это, когда будет готова. --- На публике они вели себя сдержанно. Профессионально. Никаких поцелуев при всех, никаких откровенных прикосновений. Только взгляды — долгие, многозначительные, которые говорили больше любых слов. Только случайные касания рук, когда передавали друг другу пергамент. Только то, как он поправлял выбившуюся прядь ее волос, делая вид, что это случайность. Но внутри этого сдержанного фасада кипело. Драко позволял ей доминировать на уроках. Она знала больше — всегда знала больше. Она отвечала быстрее, ее эссе были лучше, ее зелья получались идеальными. Раньше это бесило бы его до скрежета зубовного. Раньше он бы язвил, подкалывал, пытался принизить ее успехи. Теперь это заводило. Он ловил удивленные взгляды студентов, когда она поправляла его у котла, указывая на ошибку, а он только усмехался и кивал. — Да, Грейнджер, ты права. — Он смотрел на нее, и в глазах его горело что-то такое, от чего она краснела и отворачивалась. — Совсем упустил. Видеть, как у присутствующих отвисают челюсти от того, что Малфой признает чье-то превосходство — это было наркотиком. Видеть, как Поттер смотрит на это с недоумением, как Уизли давится злостью, как слизеринцы переглядываются в шоке — это было слаще любого триумфа на квиддичном поле. — Ты издеваешься, — шептала Гермиона, когда он в очередной раз уступал ей в споре о свойствах ингредиентов. — Нисколько. — Он смотрел на нее, и взгляд его говорил: «Ты лучше. Ты всегда была лучше. И это прекрасно». Она кусала губу, пряча улыбку, и возвращалась к зелью. --- Но дни были длинными. Гермиона исчезала в библиотеке каждый вечер. Экзамены, ЖАБА, подготовка — она тонула в учебе с тем же фанатизмом, с которым делала всё в своей жизни. Драко знал это, принимал это, даже уважал это. Она не была из тех, кто бросает дела ради удовольствий. Она была из тех, кто сначала сделает, а потом позволит себе расслабиться. Но к вечеру, когда он не видел ее несколько часов, внутри нарастало глухое, тягучее напряжение. Желание и голод. Он сидел в гостиной Слизерина, делая вид, что читает, а на самом деле считая минуты до того момента, когда сможет ускользнуть и найти ее. Блейз посмеивался, Нотт закатывал глаза, а Пэнси делала вид, что его не существует. — Ты как пес, ждущий хозяина, — комментировал Блейз. — Только что хвостом не виляешь. — Заткнись, Забини. — Не заткнусь. Это лучшее развлечение за последние годы. Малфой влюблен. Малфой страдает. Малфой считает минуты до встречи. — Я не страдаю. — Страдаешь. У тебя глаза щенячьи. Драко запустил в него подушкой, но Блейз был прав. Он страдал. Он ждал. Он хотел. И когда наступал вечер, он шел на охоту. Он отлавливал ее в коридорах. За гобеленами, в нишах, в пустых классах — везде, где можно было укрыться от чужих глаз. Иногда просто чтобы поцеловать — быстро, жадно, украдкой, пока никто не видит. Иногда чтобы прижать к стене и дышать ею, вбирать ее запах, чувствовать, как бьется ее сердце под его пальцами. — Драко, — шептала она, задыхаясь, — нас увидят. — Пусть. — Ты с ума сошел. — Давно. Он целовал ее шею, ключицы, ямочку под ухом, от которой она всегда вздрагивала. Она вцеплялась в его мантию, пытаясь удержать равновесие, и тихо стонала, забывая о том, что они в коридоре, что мимо могут пройти и что это безумие. — Через час, — шептал он. — В пустом классе нумерологии. — Я не могу, у меня… — Через час, — повторял он, глядя ей в глаза. — Я буду ждать. Она смотрела на него, и в глазах ее боролись долг и желание. Долг проигрывал. — Через час, — соглашалась она. В библиотеке, когда мадам Пинс отворачивалась, он проскальзывал к ее столу. Она сидела, склонившись над фолиантами, покусывая перо, хмуря лоб — сама сосредоточенность. Он подходил сзади бесшумно, как тень, и наклонялся к ее уху. — О чем думаешь, Грейнджер? Она вздрагивала, роняла перо, краснела. — Малфой! Ты с ума сошел? Здесь же… — Здесь тихо. — Он касался губами мочки ее уха. — И мадам Пинс в другом конце зала. — Драко… — Я просто хотел сказать, что ты прекрасна, когда мучаешься над трансфигурацией. Она закусывала губу, пытаясь не улыбнуться. — Ты мешаешь мне учиться. — Я твой перерыв. — Он целовал ее в висок и исчезал так же бесшумно, как появлялся. Она смотрела ему вслед, и в глазах ее горело то же, что горело в нем — голод, ожидание и обещание. В пустых аудиториях после уроков он затаскивал ее внутрь. Она всегда сопротивлялась для вида — «Драко, у меня собрание», «Драко, мне нужно в библиотеку», «Драко, нас увидят». Но стоило двери закрыться, как она сама прижималась к нему, вцеплялась в его мантию, целовала с той же жадностью, с какой он целовал ее. Они стояли, прижавшись к стене, и целовались, пока не начинала кружиться голова. Его руки скользили по ее спине, по талии, по бедрам. Ее пальцы зарывались в его волосы, сжимали, притягивали ближе. — Драко, — выдыхала она. — Драко, я… — Я знаю, — шептал он. — Я тоже. Они не говорили вслух, чего именно «тоже». Но оба знали. А однажды, в пустом классе нумерологии, когда за окном уже стемнело и только луна освещала пыльные парты, он впервые услышал, как она стонет ему в губы. Не как обычно. Это был тихий, отчаянный, просящий звук. Она выдохнула его, когда его рука скользнула под рубашку, коснулась горячей кожи, провела по ребрам вверх, к груди. Она выгнулась, запрокинула голову, и этот стон сорвался с ее губ — непроизвольно, искренне и обезоруживающе. Драко замер. Посмотрел на нее — раскрасневшуюся, с припухшими губами и с безумными глазами. — Еще, — прошептал он. — Что? — Сделай так еще раз. Она ударила его в плечо, но без злости. И когда он снова коснулся ее, прикусила губу, сдерживаясь. — Не смей, — прошептала она. — Не смей заставлять меня… — Я не заставляю. — Он целовал ее шею, ключицы, ложбинку между грудей. — Я прошу. Пожалуйста. И она сломалась. Застонала громче, вцепилась в его плечи, выгнулась навстречу. Этот звук — ее стон, ее дыхание, ее «Драко», сорвавшееся с губ — стал для него наркотиком. Он хотел слышать это снова и снова. Он хотел, чтобы она стонала только для него. Он хотел… Но этого было мало. С каждым днем становилось меньше. Поцелуи, прикосновения, украденные минуты в пустых классах — они только разжигали голод, не утоляя его. Драко чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, дикое и неконтролируемое. Что он не чувствовал ни к кому. И она чувствовала то же самое. Он видел это в ее глазах, когда они прощались у портрета Полной Дамы. Видел в том, как она медлила, не желая уходить. Видел в том, как ее пальцы сжимали его руку, будто не хотели отпускать. Голод рос. Напряжение накапливалось. И Драко знал, что они оба чувствуют это — приближение чего-то неизбежного. Чего-то, что изменит всё. Чего-то, к чему они оба были готовы. Оставалось только дождаться подходящего момента. ---- Вечер пятницы выдался особенно долгим. Драко сидел в гостиной Слизерина после ужина, развалившись в кожаном кресле у камина и делая вид, что читает «Ежедневный пророк». На самом деле он уже в пятый раз перечитывал одну и ту же заметку о турнире по квиддичу, не понимая ни слова. Глаза то и дело скользили к настенным часам, стрелки которых двигались с издевательской медлительностью. Гермиона должна была освободиться час назад. Они договарились встретиться после собрания старост — она обещала, что постарается освободиться к восьми. Сейчас было без четверти девять. Драко поймал себя на том, что нервно постукивает пальцем по подлокотнику. Одернул руку. Сцепил пальцы в замок на колене. Через минуту снова начал постукивать. — Ты скоро прожжешь газету глазами, — лениво заметил Блейз, развалившийся на соседнем диване. Он растянулся во всю длину, закинув ноги на подлокотник, и наблюдал за Драко с выражением кота, следящего за мышью. — Или продырявишь взглядом. Я еще не решил. — Я читаю. — Ты уже полчаса смотришь на объявление о продаже метел. Я видел, когда проходил мимо, а страница все та же. Тебя так заинтересовала «Молния» 1995 года выпуска? Драко глянул на газету. Действительно, объявление о продаже подержанной метлы. Он швырнул газету на журнальный столик. — Заткнись, Забини. — Сделай одолжение, сходи уже найди ее, — Блейз даже не пошевелился, только лениво повел бровью. — Ты все равно не успокоишься, пока не увидишь. — Я не собираюсь бегать за ней по школе, как… — Как влюбленный идиот? — подсказал Блейз. — Так это уже случилось, дружище. Неделю назад ты целовался с ней при всем зале, потом пересел к ней на зельеварении при Снейпе, а вчера я видел, как вы тискались за гобеленом с танцующими троллями. Так что да, ты уже влюбленный идиот. Прими это. Драко открыл рот для язвительного ответа, но закрыл, не найдя что сказать. Блейз прав. По всем статьям прав. — Иди, — повторил друг уже мягче. В глазах его мелькнуло понимание. — Я прикрою, если что. Скажу, что ты пошел проветриться перед сном. Драко посмотрел на него долгим взглядом. — Спасибо. — Иди уже. Он встал, поправил мантию — сегодня на нем была темно-синяя рубашка, та самая, которую Гермиона однажды назвала «очень идущей к глазам», — и вышел из гостиной. Холодный воздух подземелий обжег лицо, но Драко не замечал этого. Сердце билось быстрее обычного. Глупо, конечно. Он видел ее сегодня на завтраке — она сидела рядом, ела его тосты и улыбалась ему той особенной улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось. На зельеварении они сидели вместе, и он целовал ее запястье, когда Снейп отворачивался к доске. На обеде она кормила его десертом со своей вилки, игнорируя испепеляющие взгляды Уизли. Но вечером, когда школа затихала, когда коридоры пустели, когда оставались только факелы и тени, и запах камня, и далекие шорохи — вечером она становилась другой. И он становился другим. Вечером не было правил. Вечером были только они. Драко шел быстрым шагом, почти срываясь на бег, но заставляя себя держаться. Стук собственных каблуков отдавался в висках. Портреты провожали его любопытными взглядами — он ловил краем глаза, как дамы в кринолинах прикладывают веера к губам и перешептываются. Крыло, где проходили собрания старост, было в восточной части замка — далеко от подземелий, но Драко знал этот путь наизусть. За эту неделю он исходил его вдоль и поперек, встречая Гермиону после уроков, после библиотеки, после отбоя. Он уже почти дошел до поворота, когда услышал шаги. Усталые. Чуть шаркающие. Слишком тяжелые для ее легкой походки — значит, она тащит гору книг или пергаментов. Или просто смертельно устала. Драко остановился, прислонился к стене, принимая расслабленную позу. Сердце колотилось где-то в горле. Она вынырнула из-за угла и чуть не столкнулась с ним. В руках — стопка пергаментов высотой в добрых два фута, перевязанная бечевкой. Сверху балансирует книга — толстый фолиант в кожаном переплете. Под глазами — тени усталости, такие глубокие, что видно даже в тусклом свете факелов. Волосы, которые утром были уложены в идеальный пучок, теперь выбились непослушными прядями, падая на лицо, шею и плечи. Мантия расстегнута, рубашка помялась, а на щеке — чернильное пятно. Драко никогда не видел ее прекраснее. — Драко? — Она замерла, уставившись на него круглыми глазами. — Ты чего здесь? — Жду тебя. Он шагнул вперед, забрал у нее пергаменты — стопка оказалась тяжелой, пришлось перехватить поудобнее, — переложил в одну руку. Освободившейся рукой коснулся ее щеки, большим пальцем стер чернильное пятно. — Собрание затянулось? — О, это просто кошмар. — Она провела ладонью по лицу, размазывая остатки чернил, но, кажется, не замечая этого. — Флитвик решил, что мы должны обсудить каждую мелочь. Каждую! Какие цветы будут в центре столов. Какая музыка будет играть во время ужина. Кто будет отвечать за пунш и можно ли туда добавлять что-то кроме тыквенного сока. — Она говорила быстро, почти захлебываясь словами. — Потом Макгонагалл вмешалась и сказала, что цветы должны быть только белые и красные, потому что это традиция. А Флитвик настаивал на синих, потому что это его любимый цвет. Представляешь? Мы полчаса обсуждали цветы! Полчаса, Драко! Она сделала глубокий вдох, собираясь продолжить, но он прижал палец к ее губам. — Тш-ш-ш. Она замерла, глядя на него снизу вверх. Глаза ее блестели — устало, но с любопытством. — Ты устала, — сказал он тихо. — Я… да. Немного. — Сильно. Она хотела возразить, но он видел, как дрожат ее руки, как она едва держится на ногах после многочасового сидения в душном кабинете. — Пойдем, — сказал он, беря ее за руку свободной рукой. — Куда? В гостиную? Я бы сначала зашла в библиотеку, мне нужно взять книгу по трансфигурации для эссе, и еще я хотела проверить одну теорию о взаимодействии… — Не в гостиную. — Он потянул ее в боковой коридор. — И не в библиотеку. — А куда? Драко, уже девять, скоро отбой, патрули… — Патрули обойдутся. Она не сопротивлялась — только удивленно смотрела, но послушно шла за ним, цепляясь за его руку. Ее пальцы были холодными. Они свернули два раза, потом еще раз, и оказались в темном закутке — нише между двумя высокими гобеленами, скрытой от посторонних глаз. Драко обнаружил это место случайно пару дней назад, когда провожал Гермиону после библиотеки. Идеальное укрытие — ни один патруль сюда не заглядывал, а гобелены скрывали от случайных прохожих. Здесь было тихо. Только где-то далеко капала вода — ритмично и успокаивающе. Пахло пылью, старыми тканями и чуть-чуть — сыростью. Факелы сюда не доставали, только слабый свет просачивался сквозь щели между гобеленами, создавая полумрак, в котором лица казались мягче, а глаза — глубже. Драко поставил пергаменты на пол, прислонив к стене. Повернулся к Гермионе. — Драко, что ты… — начала она, но он снова прижал палец к ее губам. — Тсс. Ты устала. — Я… — Ты устала, — повторил он мягко, почти шепотом. — Я вижу. Ты еле стоишь. У тебя дрожат руки. Под глазами тени. — Он провел пальцем по ее щеке, очерчивая скулу. — Ты сегодня почти не ела. Я видел — ты ковыряла вилкой тарелку, но в рот отправила только половину тоста. — Ты следишь за тем, сколько я ем? — спросила она с тенью улыбки. — Слежу за всем, что касается тебя. Она выдохнула — долго и прерывисто. В глазах мелькнуло что-то — усталость, благодарность и… нежность. — Дай мне помочь, — сказал он. — Позволь мне позаботиться о тебе. — Как? — Просто расслабься. — Он взял ее лицо в ладони, большими пальцами погладил виски, разминая усталость. — На сегодня хватит думать. Хватит решать. Хватит командовать. — Я не командую. — Командуешь. — Он усмехнулся. — И это прекрасно. Ты самая сильная, самая умная, самая упрямая женщина, которую я знаю. И когда ты командуешь, мир становится правильным. Она моргнула, удивленная. — Но сейчас, — продолжил он, — сейчас просто позволь мне. Позволь мне взять контроль. Хотя бы на час. Хотя бы на несколько минут. Гермиона смотрела на него в полумраке. В глазах ее мелькало что-то — борьба привычки все контролировать с желанием отпустить. С желанием довериться. Она выдохнула и кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Я… попробую. — Умница. Он поцеловал ее в лоб — легко, почти невесомо. — Закрой глаза. — Драко… — Закрой. Она закрыла. Он прижался к ней вплотную, притиснул к стене, обхватил ладонями ее лицо. Пальцы на вискам начали массировать медленно, круговыми движениями, надавливая ровно настолько, чтобы снять напряжение, но не причинить боль. Большие пальцы гладили кожу, разгоняя кровь, убирая головную боль. — Дыши глубже, — прошептал он. — Вдох. Выдох. Еще. Она слушалась. Дышала. Расслаблялась. Он массировал ее голову долго — виски, затылок, основание черепа. Пальцы путались в волосах, распуская остатки пучка, и скоро каштановые пряди рассыпались по плечам, по его рукам, по мантии, в которую она все еще была укутана. — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Он улыбнулся, целуя ее в висок. — Расскажи мне о своем дне, — попросила она, не открывая глаз. — Хочешь отвлечься? — Хочу слышать твой голос. Он… успокаивает. Это признание ударило под дых. Драко задержался губами на ее виске, вбирая тепло. — Мой день был скучным без тебя. — Он целовал ее скулу, бровь, закрытое веко. — На обеде я сидел и смотрел на твое пустое место, пока Блейз не сказал, что если я буду так вздыхать, то стекла в окнах запотеют. Она фыркнула. — Потом была тренировка по квиддичу. — Он целовал другое веко, переносицу. — Забини чуть не сломал метлу, пытаясь повторить финт Вронского. — Он поцеловал кончик ее носа. — Потом был ужин. Я сидел с Забини и Ноттом. Пэнси делала вид, что меня не существует. Это было почти приятно. Она улыбнулась, не открывая глаз. Он целовал ее скулы, щеки, уголки губ. — И знаешь, что я заметил? — Что? — Уизли смотрел на меня так, будто я украл у него последний кусок пирога. — Драко усмехнулся ей в губы. — А Поттер — так, будто я украл Священный Грааль. И знаешь, что я чувствовал? — Что? — Возбуждение. — Он отстранился, глядя ей в глаза. — Чистое, дикое, первобытное возбуждение. Потому что они ненавидят меня. Они готовы убить меня взглядом. А ты — моя. Она открыла глаза. В них плескалось что-то темное и глубокое. — Твоя? — Моя. — Он провел пальцем по ее губам. — Ты приходишь ко мне каждое утро. Ты сидишь со мной за моим столом. Ты позволяешь мне целовать тебя, трогать тебя, быть с тобой. А им остается только смотреть и ненавидеть. Она улыбнулась — медленно и довольно. — Ты ужасен, Драко Малфой. — Знаю. — Он поцеловал ее в губы — легко, почти невесомо. — И тебе это нравится. — Мне нравится, что ты мой. Эти слова ударили в пах, разлились жаром по венам, заставили сердце пропустить удар. Драко сжал ее талию, притягивая ближе. — Тогда позволь мне быть твоим, — прошептал он. — Позволь мне позаботиться о тебе. Всем, чем могу. Она не ответила словами. Просто обвила руками его шею и поцеловала сама. Этот поцелуй был другим. Не голодным, не требовательным, какими были их поцелуи в последние дни. Усталым. Благодарным. Нежным. Она словно отдавала ему весь груз этого долгого, выматывающего дня, и он принимал его, вбирал в себя, делая своим. Под мантией его руки скользнули по ее спине. Ткань рубашки — тонкая, мятая после долгого дня — не была преградой. Пальцы нащупали узлы напряжения между лопатками — и начали разминать, давить, гладить, заставляя мышцы расслабляться. Она выдохнула ему в губы — долго и прерывисто. — Хорошо, — прошептала она. — Очень хорошо. Он массировал ее спину — медленно, тщательно, проходя по каждому позвонку, по каждой мышце. Пальцы давили, гладили, разгоняя усталость. Она таяла в его руках, прижималась ближе, позволяла делать с собой все. Он целовал ее — в шею, в ключицу, в ямочку у горла. Мантия мешала, скрывала, но он просто просунул руки глубже, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, потом вторую, третью, открывая доступ к коже. Губы скользили по грудине, по ложбинке, по кружеву бюстгальтера — все это под прикрытием мантии, скрытое от мира, только для него. — Драко… — выдохнула она. — Тш-ш-ш. — Он целовал ее грудь через кружево, чувствуя, как твердеет сосок под тканью. — Просто чувствуй. Голова ее запрокинулась, ударившись о стену — она не заметила. Длинная линия шеи открылась его губам. Он приник к пульсирующей жилке — языком почувствовал, как бьется ее пульс, быстро, часто, неровно. Она дрожала — мелко, часто, отзываясь на каждое прикосновение. — Твой день, — прошептала она, пытаясь держаться за реальность. — Ты не закончил рассказывать. — Мой день закончился, когда я нашел тебя, — ответил он, не отрываясь от ее шеи. Она слабо рассмеялась, но смех тут же перешел во вздох — его губы нашли чувствительное место у основания шеи, и она выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи. — После тренировки я думал о тебе, — продолжил он шепотом, целуя ее ключицу, плечо, возвращаясь к шее. — О том, как ты будешь сидеть на собрании, кусать губу и делать вид, что тебе интересно. — Поцелуй. — О том, как буду ждать тебя и сходить с ума от каждой минуты. — Еще поцелуй. — О том, как приду и украду тебя, и ты будешь сопротивляться для вида, а потом растаешь в моих руках. — Я не таю, — выдохнула она, но голос дрожал, срывался. — Таешь. — Он отстранился, глядя ей в глаза. В них уже не было усталости — только голод, такой же дикий, как у него. — Ты всегда таешь для меня. Позволяешь мне видеть тебя настоящую. Не «лучшую ученицу Хогвартса». Не «гриффиндорскую принцессу». Просто тебя. Она смотрела на него и в ее глазах что-то менялось — усталость уходила, уступая место чему-то глубокому, темному и ждущему. — И что ты видишь? — спросила она тихо. — Я вижу женщину, которая хочет забыть обо всем. — Под мантией его рука скользнула по ее бедру, задирая юбку. Ткань собралась складками на талии, открывая ноги, обтянутые тонкими колготками. — Хочет отпустить контроль. Хочет, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность. Хотя бы на время. Она выдохнула — и кивнула. — Тогда сделай это, — прошептала она. — Заставь меня забыть. И он опустился на колени. Гермиона замерла. Смотрела на него сверху вниз — на блондина в идеально сидящей мантии, в безупречной рубашке темно-синего цвета, которая так шла к его глазам, стоящего на пыльном каменном полу в темной нише, скрытой от всего мира двумя старыми гобеленами. Мерцающий свет факелов пробивался сквозь щели, выхватывая из темноты бледное лицо, серебристые глаза, тонкие пальцы, которые только что гладили ее бедра. В глазах ее было удивление — огромное. И недоверие — потому что Малфои не становятся на колени. Ни перед кем. Никогда. И что-то еще — темное, глубокое и ждущее. То, что давно спало внутри нее, но сейчас просыпалось, потягивалось и расправляло крылья. — Драко… — выдохнула она. Голос сорвался, превратился в хриплый шепот. — Позволь мне, — повторил он, глядя на нее снизу вверх. Взгляд его был серьезным, без тени игры или насмешки. Только желание. — Просто позволь. Она не ответила. Но и не остановила. Этого было достаточно. Его руки скользнули вверх по ее ногам — от щиколоток, обтянутых тонким шелком колготок, по икрам, к коленям. Медленно. Тягуче. Будто он изучал ее на ощупь, запоминал каждую линию, каждый изгиб. Ткань мантии задралась, открывая юбку. Пальцы нащупали край подола, потянули вверх, открывая ноги. Телесные колготки тускло блестели в полумраке. Драко провел по ним ладонью — ощутил тепло ее тела сквозь тонкий слой синтетики. Она дрожала. Мелко, часто, не в силах контролировать эту дрожь. Его пальцы нашли край колготок — там, где они заканчивались у пояса. Провели по резинке, по кружеву трусиков, которое виднелось под тканью. Он помедлил мгновение, давая ей возможность остановить его, если она захочет. Она не остановила. Он потянул колготки вниз. Медленно. Очень медленно. Ткань сползала по ногам, открывая кожу — бледную, гладкую и теплую. Он следил за этим движением, не в силах оторваться. Когда колготки спустились до колен, он поцеловал освободившуюся кожу — внутреннюю сторону бедра, самую нежную, самую чувствительную. Она всхлипнула. — Тш-ш-ш, — прошептал он, не отрываясь от ее кожи. — Я здесь. Он стянул колготки до щиколоток. Она оперлась рукой о его плечо, сохраняя теряемое равновесие. Другая рука вцепилась в стену. Он смотрел на ее ноги. На обнаженную кожу, бледно светящуюся в полумраке. На то, как дрожат мышцы от напряжения и ожидания. Он провел ладонями вверх — от щиколоток к икрам. Пальцы гладили, массировали, разминали усталые мышцы. Он чувствовал, как под его руками расслабляются напряженные за день икры, как она выдыхает с облегчением. Потом выше — к коленям. Обвел коленные чашечки, поцеловал каждую. Потом выше — по внутренней стороне бедра, самой чувствительной, самой запретной. Она была теплой. Мягкой. Живой. Она пахла мылом, усталостью и чем-то глубоким, интимным, принадлежащим только ей. — Драко, — выдохнула она снова. Голос сел окончательно, превратился в хриплый, сдавленный шепот. Он поднял голову, встречаясь с ней взглядом. Ее глаза горели в темноте — темные, глубокие и бесконечные. Щеки раскраснелись. Губы припухли — она кусала их, пытаясь сдерживать звуки. — Я хочу сделать тебе хорошо, — сказал он просто. Без пафоса, без игры. Как факт. — Ты позволишь? Она смотрела на него и ее взгляд метался по его лицу — искал что-то, сомневался, решал. А потом она кивнула. Этого было достаточно. Он уткнулся лицом в ее бедро — просто прижался губами к нежной коже, вдыхая ее запах. Глаза закрыл, чтобы лучше чувствовать. Она пахла теплом, чистотой и возбуждением — тонким, едва уловимым, но таким пьянящим, что у него закружилась голова. Он вдохнул глубже, позволяя этому запаху заполнить легкие, пропитывая каждую клетку тела. Он целовал внутреннюю сторону бедра — медленно, смакуя, чувствуя, как она дрожит под его губами. Он проводил языком по нежной коже, ощущая солоноватый привкус пота после долгого дня, смешанный с ароматом ее мыла. Каждый поцелуй был отдельным видом искусства. Каждое прикосновение пьянящим. Она пахла так… по-женски. Так правильно. Так остро, что у него пересохло во рту и в то же время слюна выделялась быстрее, предвкушая то, что будет дальше. — Драко… — выдохнула она. Пальцы ее вцепились в его волосы — не дергая, просто сжимая, будто ища опору. — Тш-ш-ш. Он прокладывал дорожку из поцелуев все выше, приближаясь к тому месту, которое горело жаром даже сквозь ткань трусиков. Отодвинул край кружева — темного, почти черного, не школьного, явно не из магазина мадам Малкин. Это кружево снилось ему последние ночи — он представлял, как снимает его зубами, как проводит языком по коже под ним. Она была влажной. Он чувствовал это даже сквозь ткань — жар, пульсацию, запах желания, который стал сильнее, насыщеннее и острее, когда он стал ближе. Это пьянило сильнее любого вина, сильнее огневиски, сильнее всего, что он пробовал в жизни. Он вдохнул глубоко, вбирая этот запах. Застонал — тихо и сдавленно. Член пульсировал в брюках, требуя внимания, но Драко игнорировал это. Сейчас была только она. — Ты пахнешь… — прошептал он, утыкаясь носом в кружево, вдыхая полной грудью. — Мерлин, ты пахнешь так… — Как? — выдохнула она сверху. Голос дрожал. — Желанием. — Он провел языком по кружеву, чувствуя, как ткань намокает от его дыхания и от нее самой. — Тобой. Тем, что я хочу сделать с тобой. Она закусила губу, сдерживая стон. Ее пальцы в его волосах сжались сильнее. Он отодвинул ткань трусиков в сторону. Медленно. Осторожно. Открывая взгляду то, что было скрыто. В полумраке он видел блеск влаги, видел, как она пульсирует в такт ее дыханию, как набух клитор, требующий внимания. И он коснулся языком. Она всхлипнула. Звук этот пронзил его насквозь, ударил прямо в пах, заставил застонать в ответ. Он лизнул снова — медленно, пробуя на вкус. Она была сладкой. Соленой. Острой. Терпкой. Самой жизнью. Самой Гермионой. Ее вкус взорвался на языке, заполняя рот, стекая в горло, пропитывая каждую клетку. — О Мерлин, — выдохнула она. — Драко… Он не отвечал. Он не мог отвечать. Он был занят — изучал ее языком, находил самые чувствительные места, запоминал, как она реагирует на каждое движение. Вот так, если провести языком снизу вверх, медленно, с нажимом — она вздрагивает и выгибается, пальцы в его волосах сжимаются. Вот так, если обвести кругами вокруг клитора, не касаясь его — она тихо стонет сквозь зубы и подается бедрами навстречу. Вот так, если втянуть клитор губами и слегка пососать — она дергается и едва не падает, и приходится поддержать ее за бедро свободной рукой. — Держись за меня, — прошептал он в самое чувствительное место, и вибрация голоса заставила ее застонать громче. — Держись, я держу тебя. Он работал языком — кругами, линиями, то быстрее, то медленнее. Следил за каждым ее вздохом, за каждым движением тела. Когда она выгибалась сильнее — ускорялся. Когда замирала, прикусывая губу, чтобы не закричать — замедлялся, дразнил, отстранялся почти полностью, заставляя ее подаваться бедрами к его лицу, заставляя просить без слов. Его руки сжимали ее бедра — пальцы впивались в мягкую кожу, массировали ягодицы, притягивали ближе, когда она пыталась отстраниться от переизбытка ощущений. Он чувствовал, как дрожат мышцы под его пальцами, как напрягаются и расслабляются в такт его движениям. — Пожалуйста, — выдохнула она. Голос сорвался, превратился в хрип. — Пожалуйста, Драко, я… я… — Что? — прошептал он, на секунду отрываясь. Губы его блестели, подбородок был влажным, глаза горели в полумраке диким огнем. — Скажи мне, чего ты хочешь. — Не останавливайся. — Она дернула его за волосы, притягивая обратно. — Пожалуйста, не останавливайся. И… больше. Я хочу больше. Он довольно усмехнулся. Одна его рука скользнула между ее ног. Пальцы нащупали вход — влажный, горячий и пульсирующий. Он вошел медленно — сначала одним пальцем, осторожно, аккуратно, давая ей привыкнуть. Она выдохнула — длинно, прерывисто. Он двигал пальцем внутри нее медленно, в такт движениям языка. Она сжималась вокруг него — туго, горячо и невероятно. Он добавил второй палец, растягивая ее, чувствуя, как она принимает его, как становится влажнее с каждым движением. Она застонала громче — ей пришлось зажать рот рукой, чтобы заглушить звук. Второй рукой она вцепилась в его волосы, дергая, направляя и требуя. Он ускорился. Пальцы двигались внутри нее быстрее, находя ритм, который заставлял ее тело выгибаться, дрожать и плавиться. Одновременно он втянул клитор губами — сильно, глубоко, посасывая и поглаживая языком в такт движениям пальцев. Она сломалась. Тело ее выгнулось дугой — так сильно, что он испугался, не причинил ли боль. Голова запрокинулась, снова ударившись о стену, но она снова не заметила. Рот раскрылся в беззвучном крике. Пальцы вцепились в его волосы с такой силой, что глаза защипало от боли — пряди натянулись до предела. Но эта боль была лучшей наградой. Она кончала долго. Волнами. Вздрагивая всем телом, сжимаясь вокруг его пальцев, выдыхая его имя снова и снова беззвучно, одними губами. Он продолжал ласкать — пальцы двигались медленнее, мягче, продлевая наслаждение, язык обводил клитор легкими кругами, пока последняя дрожь не прошла по ее телу. Тогда он отстранился. Медленно убрал пальцы — она всхлипнула от потери. Поднял голову. Она смотрела на него сверху вниз. Растрепанная — волосы рассыпались по плечам, по стене, по гобелену за спиной, несколько прядей прилипли к вспотевшему лбу. Раскрасневшаяся — щеки горели огнем, шея пошла красными пятнами, грудь под расстегнутой рубашкой вздымалась часто и неровно. Губы припухли — искусанные в попытке сдержать крики, нижняя губа кровоточила в одном месте. Глаза — безумные, расширенные, невидящие, с огромными зрачками, занявшими почти всю радужку. Дышала часто, прерывисто, не в силах выровнять дыхание. — Ты… — выдохнула она. Одно слово, а в нем — все. Удивление. Благодарность. Обожание. — Я, — подтвердил он, улыбаясь. Губы его блестели, подбородок был влажным, и он знал, что выглядит сейчас дико — возбужденный, растрепанный, с безумным блеском в глазах, стоя на коленях на пыльном полу, — но ему было плевать. — Это было… — Хорошо? — Не то слово. — Она покачала головой, все еще не в силах говорить нормально. — Это было… невероятно. Я… у меня никогда… — Она запнулась, сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Я даже не знала, что так бывает. Драко почувствовал, как внутри разливается тепло. Не гордость — что-то глубже. Что-то собственническое, первобытное и древнее. Он дал ей то, чего никто не давал. Он видел ее такой, какой никто не видел. — Хорошо, — сказал он просто, довольно улыбаясь. Он встал, пошатываясь — ноги затекли от долгого стояния на коленях на каменном полу. Колени ныли, спина затекла, брюки покрылись пылью, но он не чувствовал ничего, кроме эйфории. Драко довольно улыбнулся, проведя большим пальцем по своим губам, медленно вытирая их. Во рту все еще был ее вкус — терпкий, сладкий и пьянящий. Он слизнул остатки с пальца, не отрывая от нее взгляда. В этом жесте было что-то такое новое и хищное, что Гермиона сглотнула, почувствовав, как жар снова разливается по телу. Он шагнул к ней. Прижался всем телом — она почувствовала, как сильно он возбужден, как пульсирует член в брюках, прижимаясь к ее бедру. Обхватил ее лицо ладонями — ее щеки все еще горели, кожа была влажной от слез, которые она даже не заметила. И поцеловал в губы — давая попробовать себя на вкус. Она не отстранилась. Наоборот — углубила поцелуй, жадно и благодарно. Ее язык встретился с его, и она пробовала себя на его губах, чувствовала свой собственный вкус, смешанный с его слюной, и это было странно и интимно, и невероятно правильно. Они целовались долго — не спеша, смакуя и забыв, где находятся. Его руки гладили ее спину, сжимали ягодицы, прижимали ближе. Ее пальцы снова запутались в его волосах — уже не дергая, а лаская, перебирая пряди. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, она прошептала: — Я тоже хочу… сделать тебе хорошо. — В другой раз. — Он провел большим пальцем по ее щеке, стирая влажные дорожки. — Сегодня — ты. Ты устала, ты заслужила отдых и заботу. А у нас еще есть время. Она улыбнулась — счастливо, устало и довольно. — Две недели до бала. — Две недели. — Он поцеловал ее в лоб — нежно — И вся жизнь после. Она рассмеялась — тихо, устало, счастливо. Смех перешел во вздох, когда он прижал ее к себе, укутывая в свои объятия. — Ты невозможен, Малфой. — Знаю. — Он усмехнулся ей в макушку. — И тебе это нравится. Она прижалась к нему сильнее, пряча лицо в его мантии. Ее руки обвили его талию, пальцы вцепились в ткань на спине. Она все еще дрожала — уже не от возбуждения, а от переполнявших эмоций. В коридоре было тихо. Только где-то далеко всё ещё капала вода — так же ритмично успокаивающе. Сердце билось в унисон с ее сердцем. Гобелены скрывали их от всего мира, и в этом маленьком убежище были только они. — «Спасибо» не скажу, — пробормотала она, уткнувшись носом в его рубашку, но руки ее сжались на его талии крепче. — А то еще возомнишь о себе. — Я уже возомнил. — Он усмехнулся, гладя ее по спине. — Поздно. Хоть ты и поставила меня на колени. Она фыркнула. — Буквально, — продолжил он с улыбкой в голосе. — Мне еще оттирать пыль с брюк. Ты хоть представляешь, как я объясню Забини, почему мои колени в белом налете? Она рассмеялась. — Драко, — прошептала она спустя минуту. — М? — У меня ноги дрожат, как мне идти до гостиной? — Донесу на руках. — А патрули? — Заколдуем. — А если учителя увидят? — Пусть смотрят. — А если отчислят? — Будем жить в магловском мире. Ты же меня научишь пользоваться их техникой? Она снова рассмеялась — тихо, уютно, пряча лицо в его мантии. — Ты сумасшедший. — Твоими стараниями. Они стояли так долго. Просто обнявшись в темноте, слушая дыхание друг друга, чувствуя, как бьются сердца в одном ритме. Его руки гладили ее спину, она водила пальцем по пуговицам его рубашки. И это было больше, чем все поцелуи мира.