Кошка среди Змей

Письмо пришло утром, с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь толщу воды за окнами гостиной. Драко сидел в кресле у камина — один, в тишине, за полчаса до того, как обычно, просыпались остальные. В гостиной было темно, только огонь потрескивал в камине, отбрасывая теплые блики на полированное дерево и кожу кресел. За огромными окнами медленно светлела вода Черного озера — сквозь толщу начинали пробиваться первые лучи солнца, окрашивая подводный мир в золотисто-зеленые тона. Рыбы лениво просыпались и начинали свои утренние круги у стекла. Драко любил это время — час, когда можно было побыть одному, подумать, собраться с мыслями. Обычно он сидел с чашкой кофе и смотрел на воду, позволяя мыслям течь медленно и спокойно. Сегодня мысли не текли. Сегодня они застыли в тяжелом, тревожном ожидании. Сова отца влетела в открытый проход неожиданно — белая, крупная, с хищным клювом. Она бесцеремонно бросила конверт ему на колени, даже не присев для приличия, развернулась и улетела обратно в коридор. Тяжелый пергамент. Плотный, дорогой, с фамильной печатью Малфоев — серебряный дракон на зеленом воске, вдавленный в бумагу с такой силой, что печать треснула по краям. Отец всегда давил слишком сильно. На печати. На людей. На него. Драко смотрел на конверт несколько долгих секунд. Пальцы, сжимавшие его, чуть дрожа. Он знал, что там будет. Знал еще до того, как увидел почерк отца на адресе. Знал по тому, как сова бросила письмо — с презрением, будто несла дурные вести. Знал по тяжести пергамента — отец писал длинные письма только когда был зол. Знал, но надеялся. Глупая, детская надежда. Он уже давно должен был понять, что надежда — это роскошь, которую Малфои не могут себе позволить. Он сломал печать и развернул пергамент. Почерк отца был острым — каждое слово словно врезалось в бумагу пером, которое держала рука, привыкшая наказывать. _«Драко, _ _ _До меня дошли слухи о твоем недостойном поведении. До меня дошли слухи. Не «я узнал», не «мне сообщили» — «дошли слухи». Будто это была сплетня, грязь, которую разносят по гостиным. Я надеялся, что это просто слухи, но вчера получил подтверждение от леди Паркинсон, чья дочь в слезах писала ей о ее публичном унижении.»_ Пэнси. Конечно.Никто бы больше не осмелился… _«Я не буду тратить время на нотации. Ты знаешь нашу позицию по вопросу крови. Знаешь, что значит для рода Малфоев чистота и честь. То, что ты позволяешь себе — не просто бунт, это предательство всего, чему я тебя учил.»_ Предательство. Он предатель. Не потому, что сделал что-то плохое, а потому что посмел быть не с той. _«Если тебе приспичило залезть под юбку этой грязнокровки — делай это так, чтобы никто не видел. Умерь свой пыл и не выставляй нашу семью на посмешище. Удовлетворяй свои низменные потребности втайне, как это делают все порядочные люди, когда им вздумается погрязнуть в грязи.»_ Драко перечитал этот абзац три раза. «Залезть под юбку». «Низменные потребности». «Грязнокровка». Слова отца жгли бумагу, жгли глаза, жгли душу. Он писал о Гермионе — о женщине, которую Драко любил больше жизни, — как о вещи. Как о грязи. Как о чем-то, что можно использовать и выбросить. _«Но на Святочный бал ты пойдешь с мисс Паркинсон. Это не обсуждается. Ты появишься с ней, будешь мил и галантен, и к концу вечера объявишь о помолвке. Леди Паркинсон уже дала предварительное согласие. Род Малфоев и род Паркинсон объединятся, как и должно было случиться много лет назад.»_ Помолвка. С Пэнси. Отец решал его жизнь. Опять. Как решал всегда — с кем дружить, что изучать, как себя вести. А теперь — на ком жениться. _«Не заставляй меня приезжать в Хогвартс и лично решать этот вопрос. Ты знаешь, я умею быть убедительным.»_ Угроза. Прямая, открытая, без прикрас. Либо ты делаешь, как я сказал, либо я приеду и заставлю тебя. _«Любящий отец, Люциус Малфой"»_ «Любящий». Это слово было самым страшным в этом письме. Драко перечитал письмо целиком еще два раза. Первый раз — чтобы понять. Второй раз — чтобы поверить. С каждым прочтением внутри закипала холодная, тяжелая ярость. Она поднималась из глубины живота, сжимала горло и стучала в висках. Ярость на отца — за его слова, за его требования, за его слепоту. Ярость на Пэнси — за то, что написала матери, за то, что не смогла принять его выбор. Ярость на себя — за то, что не может ничего изменить, за то, что все еще боится отца, за то, что называл Гермиону этим словом раньше, за то, что позволял другим называть. «Грязнокровка». Он называл ее этим словом. Годы. Он говорил это ей в лицо, за спиной, в мыслях. Он позволял своим друзьям говорить так. Он смеялся, когда другие смеялись. Отец написал это слово, думая о ней. О Гермионе. О женщине, которая улыбалась Драко этим утром во сне. О женщине, которая пахла мылом и чернилами и сидела у него на коленях в библиотеке. О женщине, которая сказала «ты лучшее, что случилось в моей жизни» и смотрела так, будто он — и правда лучшее, что случилось в ее жизни. «Грязнокровка». Драко скомкал пергамент. Сжал его с такой силой, что ногти впились в ладони, и швырнул в камин. Бумага вспыхнула мгновенно — ярко, жадно, будто только и ждала этого. Пламя на секунду осветило его лицо — бледное, сведенное судорогой, с горящими глазами. Осветило и погасло, оставив после себя только горстку черного пепла, который тут же рассыпался и исчез среди углей. Драко смотрел на огонь. На то, как пепел кружится в потоках горячего воздуха. На то, как пламя пожирает последние остатки письма. — Плохие новости? — раздался ленивый голос слева. Блейз. Он сидел в соседнем кресле, завернувшись в одеяло, с книгой в руках, и смотрел на Драко поверх страниц. В глазах его было любопытство, смешанное с беспокойством, хотя голос звучал ровно. — Нет. — Врешь. — Забини, отстань. Блейз посмотрел на него долгим взглядом. Тем самым, который Драко знал много лет — взглядом, который говорил «я вижу тебя насквозь, но не буду лезть, если ты не хочешь». Он ничего не сказал. Только кивнул — коротко, понимающе — и вернулся к книге. В гостиной снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то за окнами проплыла стайка ранних рыб, на миг осветив помещение голубоватым светом. Драко смотрел в огонь и думал. О том, как скажет Гермионе. И о том, что не скажет ничего. О том, что отец прав — он не сможет противиться, не сможет пойти против семьи, против рода, против всего, во что его учили верить. О том, что Гермиона заслуживает большего, чем он. И о том, что он не сможет ее отпустить. Мысли кружились, как пепел в камине, и ни одна не находила выхода. Где-то в спальнях начали просыпаться люди. Послышались шаги, голоса, шум воды. Начинался новый день. Драко закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл. Встал, поправил мантию и пошел будить Нотта — делать вид, что все нормально. Что ничего не случилось. Что он не получил письмо, которое разорвало его жизнь на «до» и «после». Но внутри уже поселилась тяжесть. Холодная, липкая и гнетущая. Она не уйдет. Она будет расти. Пока он не решит, как быть. * * * * * Завтрак прошел в молчании. Большой зал гудел, как обычно — сотни голосов сливались в общий шум, который для Драко всегда был просто фоном, но сегодня давил на уши, раздражал и бесил. Над столами летали совы, роняя письма и свертки. Кто-то смеялся — громко, заливисто, будто в мире не было ничего плохого. Кто-то спорил о квиддиче. Кто-то жаловался на домашнее задание по трансфигурации, размахивая руками так, что чуть не опрокинул тыквенный сок. Потолок, зачарованный показывать небо, сегодня был серым и тяжелым. Темные тучи нависали так низко, что казалось, вот-вот коснутся голов учеников. Они обещали снегопад к вечеру — первый настоящий снегопад этой зимы. В воздухе чувствовалось напряжение, будто природа тоже замерла в ожидании чего-то. Драко сидел за слизеринским столом, уставившись в тарелку. Перед ним стоял завтрак — омлет, бекон, тосты, которые он взял по привычке, но есть не хотелось. Рядом стоял второй поднос — для нее. Гермиона пришла, как всегда. Она появилась в дверях зала, и даже в своем нынешнем состоянии Драко не мог не заметить, как она прекрасна. На губах играла легкая улыбка — та самая, которую он любил больше всего на свете. Она прошла мимо стола Гриффиндора, даже не взглянув в сторону Поттера и Уизли. Поттер проводил ее взглядом — он все еще не мог принять, что его лучшая подруга выбрала врага. Уизли не смотрел. Гермиона не обратила на них внимания. Она подошла к слизеринскому столу. Села рядом с Драко. Как всегда, так, что их плечи почти касались. Глаза ее сияли, когда она повернулась к нему. Она была в хорошем настроении — возможно, выспалась, возможно, получила хорошую оценку за эссе, возможно, просто радовалась новому дню, в котором увидит его. Она коснулась его руки под столом — легко, тепло и привычно. Пальцы переплелись, и Драко на мгновение позволил себе сжать их в ответ. Ощутить тепло ее ладони, пульс под тонкой кожей, знакомую мозоль на указательном пальце — от пера. Но не улыбнулся. Не поцеловал ее в висок, как делал каждое утро последние две недели. Не шепнул на ухо что-то глупое и нежное, от чего она краснела и смеялась. Просто сидел и смотрел в тарелку, где омлет давно остыл, а бекон плавал в застывшем жире. Вилка в его руке механически ковыряла еду, не поднося ко рту. Мысли были далеко — в подземельях, у камина, где сгорело письмо отца. — Драко? — тихо спросила она. Голос ее был мягким и обеспокоенным. Он чувствовал, как ее взгляд скользит по его лицу — по бледным щекам, по темным кругам под глазами, по плотно сжатым губам. Она искала ответы. Искала объяснения. Искала его. — Что случилось? — Ничего. — Ты врешь. Она сказала это без злости, без обиды — просто констатировала факт. Как всегда говорила правду. Как всегда видела его насквозь. — Грейнджер, — голос его прозвучал резче, чем он хотел. Острее. Холоднее. — Я сказал — ничего. Она замерла. Он почувствовал, как ее пальцы дрогнули в его руке. Как она застыла рядом — дыхание остановилось на секунду, потом вырвалось коротко, прерывисто. Тело ее напряглось, будто она готовилась к удару. В глазах ее мелькнула боль. Быстрая, острая, как удар ножом. Она появилась и исчезла за долю секунды, спрятанная глубоко внутрь, под слои самоконтроля, которые она выстраивала годами. Но Драко увидел. Он всегда видел ее. Всегда чувствовал, что происходит у нее внутри, даже когда сам был слеп и глух ко всему остальному миру. Она справилась с собой. — Хорошо. — Она убрала руку. Медленно, мягко, без обиды. — Когда захочешь поговорить — я рядом. Она взяла круассан с тарелки — тот, который он взял для нее, как делал каждое утро — и откусила маленький кусочек. Жевала медленно, глядя прямо перед собой. Не на него. Плечи ее были расправлены, спина прямая — она не показывала слабости. Только пальцы, сжимающие круассан, чуть дрожали. Он ничего не ответил. Просто сидел и смотрел в свою тарелку, чувствуя, как внутри разъедает холодная, липкая пустота. Рядом Блейз переглянулся с Ноттом, но ничего не сказал. Пэнси на другом конце стола злорадно улыбалась — она видела, что между ними что-то не так. Драко ненавидел ее за эту улыбку. Ненавидел отца за письмо. Ненавидел себя за то, что не мог ничего изменить. Завтрак тянулся бесконечно. * * * * * На зельеварение Драко сел на свое место — рядом с Гермионой, за гриффиндорским столом. Это уже никого не удивляло. Никто даже не оборачивался. Когтевранцы и пуффендуйцы привыкли, гриффиндорцы смирились, слизеринцы приняли. Он сидел, смотрел в котел, механически помешивал зелье. Рука двигалась сама собой — раз, два, три, против часовой стрелки, как учил Снейп. Зелье послушно меняло цвет, густело и пузырилось. Добавить лунный камень — ровно три щепотки. Убавить огонь. Помешивать, пока не появится фиолетовый оттенок. Но Драко не видел зелья. Перед глазами стояло письмо. Слова отца, выжженные в памяти. «Грязнокровка». «Помолвка». «Низменные потребности». «Залезть под юбку». Рука сжимала мешалку сильнее, чем нужно. Костяшки побелели. — Мистер Малфой, — раздался голос Снейпа откуда-то справа, — если вы продолжите терзать зелье с такой страстью, оно взорвется. И мисс Грейнджер придется отскребать вас от стен. Драко вздрогнул. Ослабил хватку. Мешалка чуть не выпала из пальцев. — Простите, профессор. Снейп стоял рядом, возвышаясь над ним черной тенью. Руки сложены на груди, лицо непроницаемо, как всегда. Но в черных глазах читалось что-то — не беспокойство, нет, Снейп не беспокоился об учениках. Скорее любопытство. Он смотрел на Драко так, будто видел что-то знакомое. Будто узнавал в нем себя — много лет назад, в другой жизни, с другой болью. — Помешивайте аккуратнее, — только и сказал он. Голос его был ровным, без эмоций. — И добавьте еще щепотку лунного камня. Цвет недостаточно насыщенный. — Да, профессор. Снейп отошел, и Драко снова остался наедине с котлом и своими мыслями. Гермиона сидела рядом. Он чувствовал ее присутствие каждой клеткой тела — тепло, исходящее от нее, легкое движение воздуха, когда она дышала. Она работала над своим котлом сосредоточенно, не глядя на него. Руки ее двигались уверенно, точно — она знала, что делает. Зелье под ее руками приобретало идеальный оттенок, пузырилось ровно, как в учебнике. Но он знал — она чувствует каждое его движение, каждую эмоцию, каждую мысль. Они были связаны чем-то большим, чем просто близость. Чем-то, что не требовало слов. Раз, когда их взгляды встретились случайно, она чуть заметно улыбнулась. Тепло. Ободряюще. Без осуждения. «Я здесь», — говорила эта улыбка. «Я никуда не уйду. Ты не один. Что бы ни случилось, я рядом». Он не ответил на улыбку. Просто отвел взгляд и уставился в котел, где зелье начинало приобретать нужный оттенок фиолетового. Добавил щепотку лунного камня, помешал три раза, убавил огонь. В груди что-то сжималось. Тяжелый, холодный ком, который рос с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой. Она была рядом. Она была здесь. Она улыбалась ему, несмотря на его молчание, на его резкость, на то, что он оттолкнул ее помощь за завтраком. Она не злилась, не обижалась, не требовала объяснений. Она просто ждала. А он не мог решиться сказать ей правду. Не мог сказать, что отец называет ее грязнокровкой. Что отец требует помолвки с Пэнси. Что отец угрожает приехать и «решить вопрос». Что он, Драко Малфой, наследник древнего рода, трус, который боится даже заговорить об этом. Не мог. Потому что если он скажет — придется признать, что он слаб. Что он не может защитить ее. Что все его слова о том, что он готов на все, были ложью. И от этого внутри становилось еще тяжелее. Зелье в котле закипело, требуя внимания. Драко механически добавил еще ингредиентов, помешал, убавил огонь. Рядом Гермиона делала то же самое — их движения были синхронными, как у людей, которые научились работать вместе, дышать вместе, быть вместе. Снейп проходил мимо, бросил взгляд на их котлы. — Мисс Грейнджер — превосходно, как всегда. — В голосе его не было похвалы, только констатация факта. — Мистер Малфой — удовлетворительно. Могло быть хуже. Драко кивнул, не поднимая головы. Гермиона чуть заметно улыбнулась — не ему, в котел. Эта улыбка была для себя, для своего зелья, для своего маленького триумфа. Он видел эту улыбку краем глаза. И от нее внутри что-то переворачивалось. Она была прекрасна. Она была умна. Она была сильна. Она заслуживала кого-то, кто не боится собственного отца. Кого-то, кто может дать ей все, не оглядываясь на древние традиции и дурацкие понятия о чистоте крови. Она заслуживала не его. Но он не мог ее отпустить. Зелье в котле забулькало ровно и успокаивающе. В подземельях было тихо, только шипение огня под котлами и редкие замечания Снейпа нарушали тишину. Драко сидел и смотрел в фиолетовую жидкость, которая медленно вращалась в котле. Рядом дышала Гермиона, но между ними была стена. Прозрачная, невидимая, но ощутимая физически. Он чувствовал ее кожей, каждым нервом. Она разделяла их, не давала прикоснуться, не давала ему заговорить, не давала быть вместе. И Драко не знал, как ее сломать. Знал только, что должен. Ради нее. Ради себя. Ради них. Но не сегодня. Сегодня он просто сидел и смотрел в котел, позволяя тишине и фиолетовому цвету зелья заполнять пустоту внутри. * * * * * Сегодня день решил добить Драко окончательно, так как тренировка по квиддичу тоже была провальной. С того момента, как он переступил порог раздевалки, атмосфера наэлектризовалась до предела. Он одевался молча, резкими, дергаными движениями — натягивал форму, застегивал защиту, хватал метлу так, будто она была виновата во всех его бедах. Обычно он перебрасывался шутками с командой, обсуждал тактику, настраивался на игру. Сегодня не сказал ни слова. Блейз, сидевший на соседней скамье, наблюдал за ним с растущим беспокойством. Остальные члены команды переглядывались, но молчали — связываться с Малфоем в таком состоянии не хотел никто. Выход на стадион не принес облегчения. Холодный воздух ударил в лицо, но Драко не почувствовал его. Небо было серым, тяжелым, низкие тучи нависали над полем, все ещё обещая снегопад. Ветер завывал, трепал концы шарфов и мантий формы, раскачивал флажки на трибунах. Зрителей не было — только команда и пустые скамьи, на которые падали первые редкие снежинки. Драко взлетел первым. Резко, без разминки, врезая метлу ввысь так, что остальные только проводили его взглядами. Он летал жестко. Агрессивно. И опасно. Вираж следовал за виражом, скорость нарастала, ветер свистел в ушах, но внутри все равно было тесно — от злости, от отчаяния, от слов отца, которые жгли память. — Малфой, держи строй! — крикнул капитан снизу. — Мы отрабатываем оборону, а не индивидуальные выкрутасы! Драко проигнорировал. Он видел снитч — золотую вспышку у восточных трибун — и рванул туда, забыв, что сегодня тренировка, а не игра. Ловец, бедный второкурсник на будущую замену, который только начал играть, попытался последовать за ним, но быстро отстал. — Малфой, твою мать! — заорал капитан. — Дай парню тренироваться! Драко поймал снитч. Сжал в кулаке так, что золотые крылышки больно впились в ладонь. Развернулся и понесся обратно. — Ты почему не летел? — накинулся он на мелкого, когда поравнялся с ним. — Я его видел за километр, а ты даже не дернулся! — Я… я пытался, но ты был быстрее… — Быстрее? — Драко усмехнулся — зло, холодно. — Ты просто ленивая задница, которая не хочет работать. Еще раз пропустишь снитч — вылетишь из команды. Парень побледнел и отвернулся. Драко полетел дальше. Бладжеры носились по полю — загонщики отрабатывали удары. Один из них, здоровый шестикурсник, зарядил по бладжеру так, что тот понесся прямо на Драко. Увернуться было легко — он видел такие удары во сне. Но вместо того чтобы просто уйти, Драко развернулся и заорал на загонщика: — Ты куда бьешь, придурок?! В меня целишься?! — Это тренировка, Малфой, — огрызнулся тот. — Бладжеры летают, куда хотят. — Плохо отбиваешь — вот и летают, куда хотят. Еще один такой удар — и будешь бегать круги вместо тренировки. Загонщик сплюнул и отвернулся. Драко полетел к воротам. Вратарь, спокойный парень с седьмого курса, отбивал квоффлы, которые бросали охотники. Драко вклинился в их строй, перехватил квоффл и запустил в ворота. Вратарь отбил. — Руки из жопы растут! — заорал Драко. — Такой мяч пропустить! — Я отбил, идиот, — огрызнулся вратарь. — Отбил, потому что я плохо бросил. А если нормально брошу — пропустишь! — Малфой, какого черта ты ко всем цепляешься? — не выдержал кто-то из команды — кажется, тот самый загонщик. Драко развернулся на метле так резко, что она едва не вылетела из-под него. — Я цепляюсь? — Голос его звенел от злости. — Я пытаюсь сделать так, чтобы вы не позорили факультет на играх! А вы расслабленные, размороженные, тренируетесь спустя рукава! — Мы тренируемся нормально, — вступился капитан, подлетая ближе. — Это ты сегодня сам не свой. Что случилось? — Ничего не случилось. — Драко отвернулся. — Просто делайте свою работу. — Малфой… — Заткнись и тренируйся! Он рванул прочь, набирая скорость, и следующие полчаса просто летал — быстро, зло, выматывая себя до предела. Орал и командовал будто он тут капитан. Ветер резал лицо, снежинки таяли на разгоряченной коже, мышцы горели, но внутри все равно оставался холод. Отец. Письмо. Помолвка. Пэнси. «Грязнокровка». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Он пытался заглушить их скоростью, ветром и болью в мышцах. Не получалось. К концу тренировки команда обходила его стороной. Игроки переглядывались, пожимали плечами, но близко не подлетали. Даже Блейз, обычно невозмутимый и всегда готовый поддержать друга, держался на расстоянии. Он несколько раз ловил взгляд Драко, но ничего не говорил — только качал головой и отворачивался. Снег наконец-то выполнил обещание. Крупные хлопья падали на поле, залепляли глаза, оседали на плечах. Видимость упала, тренировку пора было заканчивать. Капитан дал свисток. — Всем в раздевалку! — крикнул он. — Завтра в то же время! Команда начала приземляться. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал свои ошибки, кто-то просто молчал, устало волоча метлы. Драко приземлился первым. Спрыгнул с метлы, даже не оглядываясь, и зашагал к раздевалке. Форма прилипла к телу — мокрая от пота и тающего снега. Волосы растрепались, падали на лицо. Дышал он тяжело, с хрипом, но не от усталости — от злости, которая все еще кипела внутри. — Малфой, подожди! — крикнул кто-то сзади. Он не обернулся. Толкнул дверь раздевалки, вошел внутрь и захлопнул ее за собой. Здесь было тепло, пахло потом, мазями и старым деревом. Скамьи вдоль стен, крючки для формы, несколько душевых кабинок в углу. Драко бросил метлу в угол — грубо, не глядя. Метла звякнула, ударившись о стену, и упала на пол. Он не поднял ее. Сел на скамью. Уперся локтями в колени и опустил голову. В груди горело. В висках стучало. Перед глазами все еще стояло письмо — слова отца, выжженные в памяти. «Залезть под юбку этой грязнокровки». «Низменные потребности». «Помолвка с Паркинсон». Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Дверь скрипнула — кто-то вошел. Драко не поднял головы. Слышал, как раздевалка наполняется голосами, шагами, шумом воды в душевых. Команда вернулась. — Малфой, ты в порядке? — спросил кто-то. Он не ответил. — Оставь его, — сказал другой голос — кажется, Блейза. — Не трогай. Шаги удалялись. Голоса стихали. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то просто мылся в душе. Драко сидел и смотрел в пол. Он не знал, сколько времени прошло. Может, минута. Может, полчаса, час. Голоса стихли, вода перестала литься, двери хлопали — команда уходила. — Драко, — голос Блейза прозвучал рядом. — Ты идешь? — Иди без меня. — Ты уверен? — Иди, Забини. Пауза. Блейз смотрел на него долгим взглядом — Драко чувствовал это, даже не поднимая головы. — Ладно. — В голосе друга слышалось беспокойство, но он не стал настаивать. — Если что — я в гостиной. Шаги удалились. Дверь хлопнула в последний раз. Драко остался один. Тишина давила. Только вода капала где-то в душевой — кто-то забыл закрыть нормально кран. Кап. Кап. Кап. В такт пульсу в висках. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Форма все еще была мокрой, холод пробирался к коже, но он не чувствовал ничего. Внутри была только пустота. Холодная, тяжелая и бесконечная. И мысли — злые, липкие, не отпускающие. Что он скажет ей? Как посмотрит в глаза, зная, что отец называет ее этим словом? Как будет целовать ее, зная, что должен объявить о помолвке с другой? Гермиона. Ее имя стучало в сердце как спасение. Как якорь. Как единственное, что еще держало его на плаву. Но якорь тянул на дно. Драко закрыл глаза. Сжал кулаки. Снова открыл. Он сидел и ждал. Сам не зная, чего. Время потеряло смысл. Оно растянулось, стало тягучим, как патока, и вязло в мыслях, не давая двигаться дальше. Где-то за стенами, наверное, уже стемнело — зимой темнеет рано, а после тренировки прошло много времени. В раздевалке горел только один тусклый светильник в углу, отбрасывая длинные тени на деревянные скамьи и каменный пол. Метла все ещё валялась в углу, брошенная кое-как. Драко даже не посмотрел в ее сторону. Форма была мокрой от пота, липла к телу, пропиталась холодом, но ему было плевать. Он сидел, ссутулившись, уставившись в одну точку на полу — туда, где трещина в доске пересекалась с темным пятном от пролитого когда-то зелья. И прокручивал в голове слова отца. «Грязнокровка». Слово билось в висках, как живое. Он слышал его голосом отца — ледяным, презрительным, не терпящим возражений. Видел, как отец выплевывает это слово, глядя на него, Драко, с тем выражением, которое означало «ты меня разочаровал». «Залезть под юбку». Руки сжались в кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Боль была почти приятной — она отвлекала, давала хоть что-то, кроме этой липкой, тяжелой пустоты внутри. «Удовлетворяй свои низменные потребности». Отец говорил о Гермионе. О ней. О женщине, которая улыбалась ему сегодня утром, несмотря на его молчание. Которая сидела рядом на зельеварении и грела его одним своим присутствием. Которая пахла мылом и чернилами и смотрела на него так, будто он — лучшее, что случилось в ее жизни. А отец называл это «низменными потребностями». «Помолвка с Паркинсон». Драко зажмурился. Перед глазами встала Пэнси — ее обиженное лицо, ее злые взгляды за завтраком, ее торжествующая улыбка сегодня утром, когда она увидела, что между ними что-то не так. Помолвка. С Пэнси. На всю жизнь. А Гермиона? Что будет с Гермионой? Мысли кружились, как стая воронов, и ни одна не находила выхода. Дверь скрипнула. Драко не поднял головы. Думал, Блейз пришел забрать его или снова позвать в гостиную. Блейз умел ждать, но сегодня, видимо, решил, что хватит. Но шаги были легче, тише. Не мужские. И запах — тот самый, знакомый до дрожи, до боли в груди, до судороги в пальцах. — Драко. Ее голос. Тихий, мягкий и обеспокоенный. Он проник сквозь броню, сквозь пустоту, сквозь тяжелые мысли и заставил поднять голову. Гермиона стояла в дверях раздевалки. На ней все ещё была школьная форма — мантия накинута поверх рубашки, не застегнута, просто прикрывая плечи. В руках — книга, старая, в кожаном переплете, которую она прижимала к груди. Она смотрела на него с тревогой. В глазах ее не было жалости — только беспокойство, только тепло и только она. — Как ты узнала, что я ещё здесь? — спросил он хрипло. Голос сорвался, сел, превратился в сиплый шепот. — Блейз сказал. — Она шагнула внутрь, закрывая за собой дверь. — Сказал, что ты остался здесь. И что тебе… нужно побыть одному. Но я подумала, что одному тебе будет хуже. — Блейз много болтает. — Блейз волнуется. — Она прислонилась спиной к двери, не отрывая от него взгляда. — Я тоже. Драко отвернулся. Не мог смотреть на нее. Не мог видеть это тепло, эту заботу — когда внутри все было выжжено дотла словами отца. — Я не хочу говорить. — Я и не собиралась говорить. Она оттолкнулась от двери и подошла ближе. Медленно, осторожно, будто приближалась к раненому зверю. Положила книгу на скамью и встала перед ним. Поймала его лицо в ладони, проведя большими пальцами нежно по скулам и подняла вверх, пытаясь поймать его взгляд. — Ты устал, — сказала она тихо. Пальцы ее коснулись его висков — легко, почти невесомо. — Ты злой. Ты расстроен. Я вижу. — Она помолчала. — Но если ты не хочешь говорить — не говори. — Тогда зачем ты пришла? — Чтобы быть рядом. Простые слова. Всего три слова. Но они ударили сильно. Он смотрел на нее. В эти глаза — темные, глубокие и бесконечные. На губы — чуть припухшие, искусанные от волнения. На прядь волос, упавшую на щеку. А потом — сломался. Драко притянул ее к себе. Резко, почти грубо. Уткнулся лицом в ее грудь — прямо в мягкую ткань рубашки, под которой билось ее сердце. Руки обвили ее талию, сжали так, будто она была единственным, что удерживало его от падения в пропасть. Она не отстранилась. Не спросила ничего. Не сказала «что случилось» или «все будет хорошо». Просто обняла его в ответ. Одну руку запустила в его волосы — пальцы перебирали мокрые пряди, гладили затылок, массируя кожу. Другой рукой водила по спине — по напряженным мышцам, по мокрой от пота и снега форме, по лопаткам, по позвоночнику. — Тш-ш-ш, — шептала она. Голос ее был тихим, успокаивающим, как колыбельная. — Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. Он дрожал. Мелко, почти незаметно. Дрожь пробирала все тело — от перенапряжения, от холода, от того, что внутри наконец-то начало отпускать. Он вдыхал ее запах. И постепенно, очень медленно, ярость уходила. Боль оставалась. Она никуда не делась — письмо отца, его слова, его требования — все это оставалось. Но боль становилась тупее, легче, когда она была рядом. Она гладила его по голове, перебирала волосы, водила пальцами по затылку. Ее дыхание было ровным и спокойным — и он невольно подстраивался под него, дышал в такт, успокаиваясь. — Ты весь мокрый, — сказала она через несколько минут. Голос ее звучал мягко, но в нем слышалась настойчивость. — Тебе нужно в душ. — Не хочу. — Знаю. — Она поцеловала его в макушку. Губы ее были теплыми и мягкими. — Но нужно. Ты простынешь. Заболеешь. А я не хочу, чтобы ты болел. — Плевать. — А мне не плевать. Он поднял голову. Посмотрел на нее — на ее серьезные глаза, в которых плескалось столько заботы, что у него перехватило дыхание. На мягкую улыбку, которая пряталась в уголках губ. На выбившуюся прядь волос, упавшую на щеку. — Иди в душ, — сказала она. — Я подожду. — Здесь? — Здесь. Он смотрел на нее еще секунду. Потом кивнул. Встал, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения на жесткой скамье. И побрел в душевую. В душевой было темно. Драко нащупал рычаг, повернул — вода зашипела, закапала, потом полилась ровной струей. Он встал под нее, не раздеваясь — форма намокла еще сильнее, но ему было все равно. Потом, через минуту, стянул с себя мокрую ткань, бросив ее на пол. Остался стоять под горячей водой, закрыв глаза. Вода была горячей, почти обжигающей. Она лилась по лицу, груди, спине, смывая грязь, пот и усталость. И мысли — тяжелые, липкие и гадкие. Отец. Письмо. Паркинсон. Помолвка. Они кружились в голове, но вода заглушала их, делала тише и дальше. Гермиона. Она была здесь. Она ждала. Она не спрашивала, не давила, не требовала объяснений. Просто была рядом. Просто обнимала. Просто шептала «я здесь». Самая сильная женщина, которую он знал. Самая умная. Самая красивая. Самая любимая. И она была здесь. С ним. Несмотря ни на что. Драко стоял под водой, пока та не начала остывать. Потом выключил кран. Стоял несколько секунд, собираясь с мыслями, чувствуя, как вода стекает по телу, как пар поднимается к потолку. Наконец взял полотенце — большое, мягкое, пахнущее свежестью — и обернул вокруг бедер. Вышел в раздевалку. Гермиона сидела на скамье, там же, где он сидел раньше. Книга лежала рядом. Она смотрела на дверь душевой и, когда он вышел, медленно поднялась. Взгляд ее скользнул по его груди. Медленно. Тягуче. По каплям воды, стекающим по коже, по рельефу мышц, по шраму на ребрах — от падения с метлы, когда он разбился, пытаясь поймать снитч на пятом курсе. По влажной коже, блестящей в тусклом свете. Задержался на полотенце — низко сидящем на бедрах, едва прикрывающем. В горле у Драко пересохло. А потом она подняла руки и распустила волосы. Медленно. Они прядь за прядью высвобождались из небрежного пучка, в который она собрала их сегодня. Каштановые волны рассыпались по плечам, падая на грудь, и спину, обрамляя лицо. Контрастировали с белой тканью рубашки, делали ее еще более женственной, еще более прекрасной. Одним движением она освободила плечи от мантии и скинула ее на пол. Ей было плевать. И это было безумно дерзко. Она смотрела ему в глаза. Пальцы ее поднялись к воротнику. Расстегнули верхнюю пуговицу. Медленно, с расстановкой. Вторую. Третью. До пояса юбки. Рубашка распахнулась, открывая кружево — темное, почти черное, обрамляющее грудь. Кружево, которое он видел тогда в нише, когда стоял перед ней на коленях. Которое снилось ему потом ночами, заставляя просыпаться в холодном поту. Кружево, под которым угадывалась кожа, дыхание, жизнь. Она стояла перед ним — раскрасневшаяся, с распущенными волосами, в распахнутой рубашке, сквозь которую виднелось белье, и смотрела на него взглядом, от которого у Драко в паху запульсировало желание. — Мистер Малфой, — произнесла она. Голос ее был низким, тягучим и мурчащим… В нем звучала та самая кошачья опасность, от которой у него подкашивались колени. — Грейнджер… — выдохнул он. — Что ты… — Я вспомнила про одну интересную книгу, — перебила она, делая шаг к нему. — Из библиотеки, отдел для взрослых… Очень старая. Очень интересная… Еще шаг. Она приближалась медленно как кошка. Бесшумно. Плавно. Гипнотически. — Там есть одна занимательная теория. — Она остановилась в шаге от него. Так близко, что он чувствовал тепло ее тела, исходящее сквозь тонкую ткань рубашки. Чувствовал запах ее возбуждения. — О том, что физическая близость помогает снимать стресс. Улучшает настроение. Укрепляет связь между людьми. Она подняла руку. Медленно. Очень медленно. Коснулась пальцами, самыми кончиками, его груди — там, где все еще блестели капли воды. Провела по мокрой коже. По мышцам, напрягшимся под ее прикосновением. По соску, который тут же затвердел, сжался и отозвался на ласку. — Хочу проверить эту теорию, — прошептала она, глядя ему в глаза. Взгляд ее был темным и глубоким. — На практике. Драко смотрел на нее и не верил. После всего, что случилось сегодня — после письма, после ярости, после отчаяния, после того, как он оттолкнул ее утром, — она стояла перед ним, предлагая себя. Предлагая забвение. Предлагая тепло. Предлагая что? — Гермиона… — голос его сорвался, превращаясь в хриплый шепот. — Тш-ш-ш. — Она прижала палец к его губам. Мягко и нежно. — Не говори ничего. Он сглотнул. Ком в горле мешал дышать. Кивнул. Она улыбнулась — той самой улыбкой, кошачьей, опасной и любимой. Той, что он помнил, когда она взяла его губы в Большом зале при всех. Той, ради которой он был готов на все. И потянулась к его губам. Медленно. Будто у них была вечность, а не эта раздевалка, пропахшая потом, мазями от синяков и старым деревом, с тусклым светом единственного светильника, который отбрасывал длинные тени на каменные стены. Гермиона целовала его не так, как обычно. Не жадно, не голодно и не требуя. Сегодня она целовала его мягко, глубоко, изучающе. Ее губы двигались по его губам медленно, смакуя, будто она пробовала его на вкус впервые. Верхняя губа, нижняя, уголок рта — она исследовала его, запоминала и наслаждалась. Язык наконец скользнул внутрь — нежно и дразняще. Встретился с его языком в медленном танце, не торопясь и не настаивая. Просто касание, просто обещание, просто «я здесь». Он выдохнул ей в рот. Звук вырвался из самой глубины — хриплый, сдавленный, полный облегчения и боли одновременно. Руки сами потянулись к ней, чтобы прижать, сжать, удержать, вцепиться в нее, как в спасательный круг. Но она перехватила их. Мягко. Твердо. Отвела в стороны, прижимая его ладони к стене за спиной. — Тш-ш-ш, — прошептала она, отрываясь от его губ. Глаза ее были темными, глубокими, с расширенными зрачками, занимающими почти всю радужку. — Не торопись. Дай мне. Он смотрел на нее, не в силах возразить. Не в силах пошевелиться. Не в силах дышать. Она отстранилась на шаг. Медленно. Плавно. Оглядывая его. Драко стоял перед ней — только в полотенце, мокрый после душа, с каплями воды, стекающими по груди, по животу, по бедрам. В тусклом свете его кожа казалась бледной, почти светящейся как мрамор. Мышцы были напряжены — каждая линия, каждый контур застыл под кожей в ожидании. Он ждал. Не понимая, что будет дальше. Не смея шевельнуться. Гермиона смотрела на него. Впервые она видела его так — обнаженным почти полностью, уязвимым и открытым. Без мантии, без рубашки, без брони. Без маски высокомерного слизеринца, без насмешливой ухмылки, без защитной колкости. Только он — Драко Малфой, каким она его еще не знала. Каким его никто не знал. Она подняла руку. Медленно провела пальцами по его ключице — по влажной коже, по выступающей кости, которая так остро обозначалась под тонкой кожей. Вниз, к груди. Обвела контур мышц, чувствуя, как они напрягаются под ее прикосновением, как-то замирают, то дрожат. — Ты красивый, — сказала она тихо. Не как комплимент — как констатацию факта. Как будто говорила «небо голубое» или «вода мокрая». Он хотел что-то сказать — наверное, съязвить, наверное, отшутиться, наверное, спрятаться за привычной маской. Но она прижала палец к его губам. — Молчи. Он замолчал. Она изучала его. Медленно. Не торопясь. Смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение и каждую его реакцию. Пальцы скользили по груди — вниз, к прессу, к кубикам, которые она чувствовала под кожей от каждого его вздоха. Она проследила линию мышц, чувствуя, как твердая плоть уступает под ее нажимом, как напрягается, как живет. Остановилась на шраме — длинном, неровном, на левых ребрах. Белая полоса на бледной коже, тянущаяся от середины груди почти к пояснице. — Откуда это? — спросила она, проводя пальцем по белому рубцу. Медленно, от начала до конца, изучая каждый миллиметр. — Метла. — Голос его был хриплым и сдавленным. — Пятый курс. Разбился, пытаясь поймать снитч. На полной скорости врезался в трибуну. — Глупо. — Знаю. Она наклонилась и поцеловала шрам. Медленно. Бережно. Губами прижалась к старой ране, будто могла залечить ее поцелуем, будто могла забрать себе ту боль, что он пережил тогда. Он вздрогнул. Все тело его дернулось — резко и неконтролируемо. Руки, прижатые к стене, сжались в кулаки. Дыхание сбилось. Она продолжала изучать его. Губами и руками. Целовала грудь — там, где билось сердце, часто и неровно, готовое выпрыгнуть из груди. Целовала ключицы — выступающие, острые, такие мальчишеские и такие мужские одновременно. Целовала шею — там, где пульсировала жилка, готовая лопнуть от напряжения, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Целовала плечи — широкие, сильные, которые держали его метлу, его мир и его боль. Руки ее скользили по его спине — по лопаткам, острым и напряженным, по позвоночнику, выступающему под кожей, по пояснице, где мышцы переходили в ягодицы. Она чувствовала, как каждая клетка его тела под ее пальцами напрягается, как отзывается. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать все. Только дыхание сбивалось, становясь все чаще и прерывистее. Только грудь вздымалась, сталкиваясь с ее грудью при каждом вдохе. Только пальцы сжимались в кулаки до белых костяшек, чтобы не схватить ее, не прижать и не перехватить инициативу. Она чувствовала это — его борьбу с собой. Зверя, рвущегося с цепи. Желание, которое он сдерживал из последних сил. Потребность контролировать, которую он отдавал ей в руки. И улыбалась. Она спускалась ниже. Губами и языком по груди, по прессу, по дорожке волос, уходящей под полотенце. Целовала каждый кубик, каждый мускул, каждую складочку кожи. Дышала на влажную кожу, щекотала и дразнила, слыша, как его дыхание срывается на стоны. Когда ее пальцы коснулись края полотенца, он перехватил ее руку. — Сюда могут войти. — Не могут. — Она подняла на него глаза — темные, глубокие, с расширенными зрачками, с поволокой желания. — Я закрыла дверь. — Команда может вернуться. — бросил он. — Не вернется. — Она усмехнулась. В улыбке ее было столько уверенности, столько кошачьей грации, что у него перехватило дыхание. — Блейз обещал, что никто не придет. Он караулит у входа. — Блейз? — Драко моргнул, пытаясь осмыслить. — Вы сговорились? — Мы заботимся о тебе. — Она высвободила руку из его ослабевшей хватки и снова коснулась полотенца. — Каждый по-своему. Он — караулит. Я — лечу. — Чего ты хочешь? — спросил он хрипло. Голос сел окончательно, превратился в сиплый, сдавленный шепот. Она замерла. Посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, открытым и честным. — Я тебе должна, — сказала она просто. Он усмехнулся — впервые за весь день. Усмешка вышла кривой, усталой, но настоящей. В ней не было горечи — только тепло. — Ничего ты мне не должна, Грейнджер. — Хорошо. — Она улыбнулась — той самой улыбкой, опасной и любимой. — Тогда я просто хочу. Я — хочу. Так что выключи уже эту дурацкую скромность и дай мне то, что я хочу. Он открыл рот, чтобы ответить, возразить, сказать что-то — наверное, что она не обязана, что он не заслуживает, что она слишком хороша для него. Но она не дала. Она опустилась на колени. Медленно. Плавно. Грациозно как кошка. Не отрывая от него взгляда ни на секунду. Юбка коснулась грязного пола, но она не обратила внимания. Колени — каменного, холодного, но она не почувствовала. В глазах ее был только он. Драко смотрел на нее сверху вниз — на каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам водопадом, на раскрасневшиеся щеки, на губы, чуть припухшие от поцелуев, блестящие и влажные. На то, как она опускается перед ним на грязный пол раздевалки, не думая о юбке, о коленях, о приличиях, о том, что кто-то может войти. Она смотрела на него снизу вверх. В глазах ее было торжество пополам с желанием. Она знала, что делает. Знала, что он хочет этого. Знала, что он позволит. Она потянула за край полотенца. Медленно. Очень медленно. Ткань скользнула вниз — по бедрам, по ногам, открывая его полностью. Он был возбужден — сильно, до боли, до дрожи в коленях. Член стоял, пульсируя в такт сердцу, готовый и ждущий. Головка блестела от выступившей смазки, вены вздулись, натягивая кожу. Она не отвела взгляда. Посмотрела на него — открыто, изучающе и с интересом. Как на произведение искусства. Как на что-то прекрасное и желанное. Потом снова на Драко. — Красиво, — сказала она тихо. — Очень красиво. Он хотел что-то сказать — наверное, что она сошла с ума, наверное, что не надо, наверное, что… — но она уже склонилась к нему. И он забыл все слова. Ее губы коснулись его — сначала легко, почти невесомо. Просто прикосновение, просто знакомство, просто «здравствуй». Она пробовала новый вкус. Изучала текстуру. Привыкала к ощущению горячей, пульсирующей плоти на губах. Он был горячим. Таким горячим, что, казалось, обжигал. Таким живым, что кружилась голова. Таким желанным, что внизу живота у нее самой все сжималось в тугой узел. Она лизнула. Кончиком языка медленно, от основания к головке. Провела по всей длине, чувствуя, как он дернулся, как напрягается каждая мышца его тела. Драко выдохнул — рвано и прерывисто. Звук вырвался из самой глубины — не стон, не вздох, нечто среднее. Руки его вцепились в стену позади с такой силой, что, казалось, камень должен был треснуть. Чтобы не схватить ее за волосы, не направить, не ускорить. Чтобы дать ей делать то, что она хочет. Она не торопилась. Она брала свое время. Наслаждалась каждой секундой, каждым его вздохом, каждой дрожью. Ее ладони легли на его ягодицы — сжали, массируя, чувствуя, как твердые мышцы перекатываются под пальцами. Ногти слегка впились в кожу — остро, дразняще и обещающе. Он подался на рефлексе вперед, бедра дернулись сами, и она воспользовалась этим. Она взяла член в рот целиком. Медленно приняла его, глубоко, насколько могла. Горячая слюна смочила его, рот сомкнулся вокруг плоти, язык прижался снизу. Он застонал. Громко, не сдерживаясь. Она чувствовала его вкус — солоноватый, терпкий, мужской. Чувствовала, как пульсирует плоть на языке, как напрягается, как живет. Чувствовала его дрожь, передающуюся через тело, через губы, через каждое прикосновение. Медленно отпустила. Член блестел от слюны, влажный и горячий. Она провела языком по головке — кругами, медленно, дразняще. Обвела уздечку, чувствуя, как он дергается. Лизнула щелочку, собирая выступившую смазку. Снова взяла в рот — не целиком, только головку. Поиграла языком, посасывая, дразня. Отпустила. Снова взяла — глубже. И снова. Он дрожал. Весь, с головы до пят. Дрожь пробирала мышцы, сводила судорогой пальцы, вцепившиеся в стену, сбивала дыхание, которое вырывалось хриплыми, рваными стонами. — Гермиона… — выдохнул он. Имя прозвучало как молитва, как заклинание, как крик о помощи. Она подняла на него глаза — и улыбнулась, не отпуская. Член все еще был у нее во рту, губы сомкнуты вокруг него, а глаза — темные, глубокие, с расширенными зрачками — смотрели на него снизу вверх. В них было торжество, желание и столько любви, что у него подкосились колени. Эта улыбка, полная желания и власти, едва не добила его. Она снова взяла глубже. Рот ее сомкнулся вокруг него плотнее, язык двигался, дразня, лаская, сводя с ума. Она задавала ритм — медленный, тягучий, мучительный. Он не мог ускориться, не мог контролировать, не мог ничего — только принимать то, что она давала. А она давала много. Она брала его глубоко — насколько могла, расслабляя горло, привыкая к его размеру, к его вкусу, к его запаху. С каждым движением принимала все больше, все глубже, пока не уперлась головкой в стенку горла. Она сглотнула, не отпуская. Мышцы горла сжались вокруг головки — и он застонал, громко, почти закричал. Ее руки сжимали его ягодицы, заставляя аккуратно толкаться, когда ей этого хотелось. Она направляла его, задавала ритм, контролировала глубину. Сжимала, массировала, ласкала — успокаивающе, ободряюще, подбадривающе. Одной рукой она потянулась к его яйцам. Сжала — осторожно, нежно, поглаживая. Он дернулся, едва не выскользнув из ее рта. — Гермиона… — снова выдохнул он. Голос сел окончательно, превратился в хриплый, сдавленный шепот. — Я… я не… я сейчас… Она ускорилась. Она чувствовала, как он близко. По дрожи, пронизывающей все его тело. По сбитому дыханию, которое вырывалось хриплыми стонами. По тому, как член пульсировал у нее во рту, набухая и готовясь. По тому, как пальцы его впивались в стену до белых костяшек, до крови, до боли. Она хотела этого. Хотела дать ему это. Хотела, чтобы он забыл обо всем — о чем не готов был пока говорить, — хотя бы на эти минуты. Хотела, чтобы он чувствовал только ее. Только это. Только сейчас. Она брала его глубоко, ритмично, жадно. Язык работал, лаская снизу. Губы сжимались плотно, создавая идеальный вакуум. Слюна текла, смешиваясь с его смазкой, делая движения скользкими, горячими и безумными. Она чувствовала, как растет его напряжение. Как каменеют мышцы. Как пульс бьется в члене бешеным ритмом. И он сломался. Он кончил с хриплым стоном, который попытался сдержать и не смог. Звук вырвался из самой глубины — дикий, отчаянный и освобождающий. Тело его выгнулось дугой, голова запрокинулась, ударившись о стену. Колени подогнулись — он бы упал, если бы не стена за спиной. Имя ее сорвалось с губ — хрипло, отчаянно и любяще. Она принимала все. Глоток за глотком, не отстраняясь, не отпуская, пока последняя дрожь не прошла по его телу, пока последняя капля не стекла по ее горлу. Она пила его — его боль, его отчаяние, его освобождение. Делала своим. Забирала себе. Только тогда она медленно отпустила его. Провела языком в последний раз, собирая остатки. Облизнула губы — медленно, смакуя. Подняла глаза. Он смотрел на нее сверху вниз. Растрепанный — волосы мокрыми прядями падали на лицо. Раскрасневшийся — щеки горели, шея пошла пятнами. С безумными глазами — расширенными, невидящими, полными такого обожания, что у нее самой перехватило дыхание. Дышал тяжело, прерывисто, не в силах выровнять дыхание. Грудь вздымалась, мышцы то напрягались, то расслаблялись. Она улыбнулась — довольно и сыто. Как кошка, дорвавшаяся до сливок. — Ну как? — спросила она. Голос ее был хриплым, севшим, но довольным. — Помогло? Он смотрел на нее несколько секунд. А потом сполз по стене. Просто стек вниз, теряя контроль над ногами, и сел рядом с ней на пол — прямо на грязный, пыльный, холодный пол раздевалки. Притянул ее к себе. Рвано, жадно и сильно. Обнял, уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая знакомый запах. Мыло. Чернила. Она. — Ты… — выдохнул он в ее макушку. — Ты невероятна. — Знаю. — Ты с ума меня сводишь. — Знаю. Она обняла его в ответ, прижимаясь крепче. Руки ее гладили его спину — по влажной коже, по напряженным мышцам, по выступающим позвонкам. Так они и сидели — на полу, в грязной раздевалке, пропахшей потом и мазями, с тусклым светом единственного светильника. Обнявшись и слушая дыхание друг друга, чувствуя, как бьются сердца в унисон. — Гермиона. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что ты есть. — Голос его дрогнул. — За то, что пришла. За то, что не спрашиваешь. За то, что просто… рядом. Она поцеловала его в шею — легко, нежно, в пульсирующую жилку. — Всегда пожалуйста, Драко. Всегда. Где-то за дверью послышались шаги. Короткий стук — три раза. Блейз сигналил, что пора. Драко вздохнул. Поморщился, не желая отпускать этот момент, это тепло, эту близость. Но встал. Протянул руку Гермионе, помогая подняться. Она оперлась, встала, одернула юбку, поправила рубашку, убрала волосы с лица. — У тебя помада размазана, — заметил он, усмехаясь. В голосе его впервые за день появились теплые нотки. — А у тебя довольный вид. — Знаю. Она фыркнула и чмокнула его в губы — быстро, но так, что у него снова подкосились колени. — Идем? — спросила она. — Идем. Дай мне десять минут. — Он взял ее за руку, поднес к губам, поцеловал ладонь — нежно и благодарно. Потом приложил ее ладонь к своей щеке, закрыл глаза на секунду, вбирая это тепло и снова посмотрел на нее. Глаза его бегали по ее лицу — изучали, запоминали, любили. — Иди. Я сейчас выйду. Отпусти Забини. Она провела ладонью по его щеке — вниз, к подбородку, к шее, к груди. Задержалась на секунду, чувствуя, как бьется его сердце под пальцами. И убрала руку. Взяла мантию, книгу — ту самую, в кожаном переплете — и вышла. Драко несколько секунд так и стоял, подпирая стену. В голове было пусто и легко. Впервые за весь день. Потом рывком оторвался от стены и пошел одеваться. Когда он вышел, Гермиона стояла одна у входа в раздевалку. Читала книгу — ту самую — с таким видом, будто ничего не случилось. Будто она просто ждала его после тренировки, буднично. В свете факелов она выглядела невозможной. Волосы рассыпались по плечам, щеки все еще горели румянцем, на губах играла легкая улыбка. — А что за книга, кстати? — непринужденно спросил он, подходя. Голос его звучал ровно, но в глазах плясали чертики. Она подняла глаза от страниц. Улыбнулась — медленно, опасно. — О, она бы тебе понравилась. — Она закрыла книгу, провела пальцем по обложке. — Там много картинок. Он подошел ближе, заглядывая через плечо. На развороте были изображены… он моргнул. — Это что, позиции? — Иллюстрированное руководство по магической интимной близости, — подтвердила она с самым невинным видом. — Издание семнадцатого века. Очень познавательно. — Грейнджер… — Он не знал, смеяться или краснеть. — Твой уровень, Малфой, — добавила она, и на лице ее появилась игривая усмешка. Та самая, которую ему сразу захотелось стереть поцелуем. — Там одни картинки. — Ведьма. — Он тепло усмехнулся и обнял ее за талию, притягивая к себе. — Знаю. — Она прижалась к нему, заглядывая в глаза. — Но твоя. — Моя. — Он поцеловал ее в лоб. — Всегда моя. Где-то недалеко кашлянул Блейз — деликатно, но настойчиво. — Нам пора, — сказала Гермиона, но не отпустила его. — Пора. — До бала неделя. — Неделя. — Он вздохнул, но во вздохе этом не было тяжести. — Мы справимся. — Мы справимся, — повторила она. — Вместе. Она поцеловала его в последний раз — быстро, но крепко — и взяла за руку. Они пошли в замок — Драко, все еще уставший, но с легкой улыбкой на лице, и Гермиона с книгой в руках и довольным выражением. Блейз, стоявший на посту у поворота, проводил их долгим взглядом. — Живой? — спросил он у Драко. — Живой. — Полегчало? — Полегчало. Блейз перевел взгляд на Гермиону. Та улыбнулась ему той самой улыбкой — кошачьей и опасной. — Грейнджер, — сказал Блейз с уважением. — Ты чудо. — Знаю, Забини. — Она чмокнула его в щеку на прощание. — Спокойной ночи. И ушла в сторону башни Гриффиндора, оставив двух слизеринцев смотреть ей вслед. — Малфой, — сказал Блейз, когда она скрылась за поворотом. — Ты это… держись за нее. — Держусь. — Крепче держись. — Крепче некуда. Блейз хлопнул его по плечу, и они пошли в подземелья. До бала оставалась неделя.