Кошка среди Змей

На следующий вечер гостиная Слизерина была непривычно тихой. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая теплые, танцующие блики на темные каменные стены, отделанные дубовыми панелями. Языки пламени лизали поленья, выстреливая искрами, которые тут же гасли, не долетая до каменного пола. Мягкие кожаные кресла — темно-зеленые и черные — были расставлены полукругом, приглашая к разговору, к отдыху и к тишине. За огромными окнами в пол медленно проплывали светящиеся рыбы Черного озера. Их чешуя мерцала в темноте — серебристой, голубоватой, иногда золотистой, — и эти вспышки проникали сквозь стекло, освещая гостиную призрачным, подводным светом. Вода за окнами жила своей жизнью — колыхались водоросли, проплывали стайки мелких рыбешек, где-то вдалеке мелькнул темный силуэт покрупнее — может, русалка, может, большой кальмар. В гостиной пахло деревом — старым, благородным, от кресел и панелей. Пахло старыми книгами — от шкафов, занимавших целую стену. И чуть-чуть — озером, той особенной, свежей сыростью, которая проникала даже сквозь зачарованные стекла. Драко сидел в кресле у камина. Он устроился глубоко, почти утонув в мягкой коже, и смотрел в огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их теплее, живее, чем они были последние дни. После вчерашнего вечера в раздевалке на душе стало легче — он наконец рассказал. Всё. Он рассказал о письме отца. О помолвке с Пэнси. Об ультиматуме. О том, как отец называл ее — «грязнокровка». О том, как приказывал «залезать под юбку втайне». О том, как угрожал приехать. Он рассказал — и стало легче. Не намного, не до конца, но легче. Гермиона сидела с Драко на подлокотнике его кресла, положив ноги ему на колени. Просто так. Просто чтобы касаться. Просто чтобы быть рядом. На ней был тот самый серый свитер — мягкий, уютный, который она надевала, когда хотела чувствовать себя в безопасности. Волосы распущены, падают на плечи. В свете камина и рыб она казалась почти нереальной — прекрасной, спокойной, своей. — Значит, письмо от отца, — задумчиво произнес Блейз, развалившийся в соседнем кресле. Он держал в руке бокал с огневиски — налил себе, когда разговор стал слишком серьезным. — Помолвка с Паркинсон. Ультиматум. Он покачал головой, делая глоток. Огонь отражаясь в темной жидкости, играл на его лице. — Люциус Малфой умеет быть убедительным, да. Я помню, как мой отец рассказывал о нем. Говорил, что лучше иметь его другом, чем врагом. — Не то слово, — буркнул Драко. Гермиона молчала. Она не задавала вопросов. Не требовала подробностей. Не пыталась утешить пустыми словами вроде «все будет хорошо» или «не переживай». Она просто сидела рядом — грела его своим присутствием, своей близостью и верой в него. Изредка она касалась пальцами его руки. Проводила по костяшкам, по запястью, по венам, которые пульсировали под кожей. И каждое такое касание говорило больше, чем любые слова. — И что будешь делать? — спросил Нотт из своего угла. Он сидел в кресле у книжного шкафа и читал «Придиру». Теперь уже открыто, не скрываясь. Ярко-розовая обложка с вопящими заголовками выглядела дико в чинной обстановке слизеринской гостиной, но Нотту, кажется, было плевать. Он листал страницы с таким видом, будто изучал древний фолиант. Драко пожал плечами. — Не знаю. Еще шесть дней до бала. Буду думать. — А потом? — А потом — бал. — Он криво усмехнулся. — Надеюсь, до этого отец не приедет. — Приедет, если не получит ответ, — заметил Блейз. — Люциус не из тех, кто ждет. — Знаю. В комнате повисла тишина. Тяжелая, густая как смола. Только огонь потрескивал в камине — ритмично и успокаивающе. За окнами плескалась вода — рыбы проплывали, оставляя за собой светящиеся следы. Гермиона чуть сжала пальцы на его руке. Он ответил — переплел их, прижался губами к ее костяшкам. — Ладно, — Блейз хлопнул себя по коленям, нарушая тишину. — Хватит о грустном. Давайте о приятном. Рассказывайте, кто с кем идет на бал. Он отставил бокал, устраиваясь поудобнее. В глазах его зажглись веселые искры — он явно собирался подкалывать всех, до кого дотянется. — Мы с Тео, например, идем вдвоем. — Он обвел рукой себя и Нотта. — Как два джентльмена без спутниц. Будем стоять у стеночки и пить пунш. — Потому что ты никого не нашел, кто согласился бы терпеть твой характер, — усмехнулся Нотт, не отрываясь от журнала. Голос его звучал ровно, но в уголках губ пряталась улыбка. — А ты потому что ждешь, что Лавгуд пригласит тебя? Нотт покраснел и уткнулся в «Придиру» с таким видом, будто хотел прожечь его взглядом. — Заткнись, Забини. — А что? — Блейз развел руками, изображая невинность. — Я ничего. Я только за. Луна Лавгуд — отличная пара. У вас будут самые креативные дети в Хогвартсе. Представляете? Маленькие Нотты с блестками и верой в мозгошмыгов. — Забини! — Что? Я молчу. Я просто мечтаю. Гермиона фыркнула, прикрывая рот ладонью. Плечи ее тряслись от смеха, но она пыталась сохранить серьезное лицо — из солидарности к Нотту. Драко усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему. Тепло разлилось в груди. Вот они — его друзья. Его странная, безумная, любящая семья. Блейз с его подколками, Нотт с его смущением, Гермиона с ее тихим смехом. — А вы? — Блейз перевел взгляд на них. — Я так понимаю, идете вместе? — Вместе, — подтвердил Драко. Он посмотрел на Гермиону, и в глазах его впервые за вечер появилось тепло. — Мы идем вместе. И плевать, что скажут. — О, будут говорить, — усмехнулся Блейз. — Много. Громко. Скандально. Весь Хогвартс только об этом и судачит с тех пор, как ты, Грейнджер, при всех его поцеловала. — Я знаю. — Гермиона улыбнулась той самой улыбкой, кошачьей и опасной. — Пусть говорят. — А в чем пойдешь? — поинтересовался Блейз. — Платье уже готово. — Она загадочно улыбнулась. — Сюрприз. — О-о-о, сюрприз. — Блейз подмигнул Драко. — Малфой, ты готов? — К чему? — К тому, что Грейнджер появится в чем-то таком, от чего у всех отвиснут челюсти, а ты будешь отгонять поклонников палочкой. И, возможно, проклинать тех, кто будет слишком долго смотреть. Драко усмехнулся. Представил это — Гермиону в красивом платье, Гермиону, на которую смотрят, Гермиону, которой восхищаются. Ревность кольнула где-то в груди, но тут же утонула в гордости. И это только возбуждало. — Я готов. — Он похлопал по карману, где лежала палочка. — Палочка наточена. Проклятия выучены. — Какие проклятия? — насторожилась Гермиона. — Обездвиживающие. Оглушающие. Превращающие в лягушек. — Драко! — Шучу. — Он улыбнулся. — Почти. Она фыркнула и пихнула его ногой в бок. Легко, без злости. — Скромность — не твоя сильная сторона. — Зачем мне скромность, если у меня есть ты? Блейз закатил глаза. — О, Мерлин, они сейчас начнут. — Он театрально прикрыл лицо ладонью. — Тео, прикрой уши. Сейчас будут признания в любви и прочая сладость. — Я читаю, — буркнул Нотт, не поднимая головы. — Ты делаешь вид, что читаешь, а сам подслушиваешь. Я вижу, как у тебя уши горят. Нотт промолчал, но уши его — предательские, бедные уши — запылали еще ярче. Он вжался в кресло, делая вид, что очень занят статьей о мозгошмыгах. Гермиона хихикнула. В свете камина она была прекрасна — расслабленная, счастливая, своя. Драко смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое заставляло забывать о письме отца, о помолвке, о всех проблемах мира. Он достал из кармана брюк маленький флакончик. Темное стекло, изящная крышка, внутри — густая бордовая жидкость, переливающаяся в свете огня. — Что это? — Гермиона удивленно посмотрела на флакон. — Помнишь, ты говорила, что хочешь покрасить ногти перед балом? — Он пожал плечом с напускной небрежностью, хотя внутри все дрожало от волнения. — Я подумал… почему бы и нет. — Ты купил мне лак для ногтей? — Глаза ее расширились. Она села прямее, уставившись на флакон. — Драко… — Не покупал. — Он покрутил флакончик в пальцах. — Попросил мать прислать. У неё целая коллекция. Она любит такие вещи. — Он посмотрел на цвет. — Этот называется «Бордовый закат». Мой любимый. Под цвет твоей помады. Гермиона смотрела на него так, будто он только что подарил ей звезду с неба. — Ты хочешь… покрасить мне ногти? — Если ты позволишь. Она молча протянула ему ногу. Он опустил взгляд, сосредоточенно открыл флакон, обмакнул кисточку. Начал наносить лак — медленно, аккуратно, мазок за мазком. Бордовый цвет ложился ровно, покрывая ноготь, делая его ярким и праздничным. Блейз присвистнул. Громко, на всю гостиную. — Малфой, ты серьезно? Красишь ногти своей девушке? — А что такого? — Драко не отрывался от дела. — Ты — Драко Малфой, наследник древнего рода, будущий глава семьи, а сидишь и красишь ногти. — Блейз развел руками, изображая вселенскую трагедию. — Что сказал бы твой отец? — Мой отец много чего говорит. — Драко усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я перестал слушать. Гермиона сжала его плечо — поддержка, одобрение. — Забини, если ты не заткнешься, — продолжил Драко, поднимая глаза, — я покрашу ногти и тебе. Тем же цветом. И будешь ходить с бордовыми ногтями на балу. Блейз театрально прикрыл рот ладонью. — Молчу-молчу. Я — могила. — Могила не умеет подкалывать. Нотт фыркнул из своего угла, прикрываясь журналом. Плечи его тряслись от смеха, но он пытался сохранить серьезный вид. Гермиона рассмеялась — легко, счастливо. Откинулась на спинку кресла, расслабленная и довольная. — Знаешь, Драко, у тебя талант. — К покраске ногтей? — Он аккуратно наносил лак на мизинец. — К заботе. — Она посмотрела на него. — Ты умеешь заботиться так, что это не выглядит заботой. Ты просто… делаешь. Без лишних слов. Без пафоса. Просто потому что хочешь, чтобы мне было хорошо. Он поднял на нее глаза, встретившись взглядом. — Только для тебя, Грейнджер. — Голос его был тихим, но твердым. — Только для тебя. Она откинула голову, подставляя лицо теплу камина, и прикрыла глаза. Нога ее лежала в его ладонях, и он аккуратно, мазок за мазком, покрывал ногти бордовым лаком. Лак ложился ровно, блестел в свете огня и делал ее ноги еще красивее, еще желаннее. В гостиной было тихо и уютно. Блейз молча потягивал огневиски, наблюдая за ними с ленивой улыбкой. Нотт делал вид, что читает, но то и дело поглядывал поверх журнала. — Знаешь, — лениво протянул Блейз, нарушая тишину, — я думал, что никогда не увижу Малфоя таким. — Каким? — спросил Драко, не отрываясь от дела. Он как раз заканчивал второй слой на большом пальце. — Счастливым. — Блейз сделал глоток огневиски. — Я знаю тебя с первого курса. Видел разным — злым, веселым, надменным, раздраженным, влюбленным. Но счастливым — никогда. До сих пор. Драко промолчал. Но на губах его играла улыбка — мягкая и настоящая. — А ты, Грейнджер, — продолжил Блейз, поворачиваясь к ней, — как тебе удалось его приручить? Поделись секретом. — Я не приручала. — Она лениво посмотрела на Блейза. — Он сам. — И теперь красит тебе ногти. — И теперь красит мне ногти. — Она улыбнулась. — Жизнь — удивительная штука. — Жизнь — удивительная штука, — эхом повторил Блейз. — Кто бы мог подумать, что Малфой будет сидеть в слизеринской гостиной и красить ногти гриффиндорке, пока его лучший друг пьет огневиски, а второй — читает про мозгошмыгов. — Забини, — подал голос Нотт из угла, не поднимая головы. В голосе его звучала угроза. — Если ты не заткнешься, я начну читать вслух. — Только попробуй. — «Мозгошмыги — это невидимые существа, которые проникают в уши людей и высасывают из них мысли, — начал Нотт монотонно, с выражением, будто читал лекцию. — Особенно часто они атакуют тех, кто много спорит и не верит в существование мозгошмыгов…» — Тео! — Что? Я читаю. — Ты невозможен. — Я нейтральный. Нейтральные могут читать все, что хотят. Блейз запустил в него подушкой. Нотт ловко увернулся, даже не отрываясь от журнала. Гермиона хихикнула. Смех ее был тихим, но заразным. Драко улыбнулся, продолжая свое занятие. Он закончил с ногтями на одной ноге. Поднес ее ступню к свету и полюбовался работой. Бордовый блестел, переливался, делал ее пальчики ещё изящнее и ещё красивее. — Одна готова, — сказал он довольно. — Смотри. Она приподнялась, посмотрела на свою ногу. Улыбка расплылась на лице — широкая, счастливая, удивленная. — Драко… это прекрасно. — Она повертела ступней, разглядывая ногти со всех сторон. — Ты правда очень талантлив. — Я старался. — Спасибо. Правда. — Всегда пожалуйста. — Он наклонился и поцеловал ее коленку. Она улыбнулась и снова откинулась на спинку. В гостиной снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да Блейз с Ноттом переругивались вполголоса. Это был момент идеального покоя. Который рухнул в одно мгновение. Дверь гостиной открылась. Не хлопнула, не скрипнула — просто бесшумно скользнула в сторону, впуская холод из коридора. Но Драко почувствовал это за секунду до того, как увидел вошедших. Воздух изменился. Стал тяжелым, давящим и враждебным. Он поднял голову. В дверях стояли две девушки. Пэнси Паркинсон — в идеально сидящем темно-зеленом платье, с идеальной укладкой, с идеальным макияжем. Каждый волосок лежал на месте, каждая складка платья была выверена, каждая тень на веках — безупречна. Но под глазами ее залегли тени, которые не мог скрыть никакой тональный крем. Губы были сжаты в тонкую линию. Она смотрела прямо перед собой, стараясь не встречаться взглядом с Драко и Гермионой, но Драко видел, как дрожит ее подбородок, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подол платья. Рядом с ней стояла Далия Розье. Высокая, темноволосая, с острыми чертами лица, которые делали ее похожей на хищную птицу. Глаза цвета стали — холодные, пустые и опасные. На ней была черная мантия, расстегнутая, открывающая платье того же цвета, облегающее фигуру как вторая кожа. Она стояла, чуть выставив бедро, с видом королевы, заглянувшей в ночлежку. Взгляд ее скользнул по комнате. По Блейзу — лениво, с пренебрежением. По Нотту — с удивлением, увидев в его руках «Придиру». По Драко — задержался, оценивая, примеряя, осуждая. И остановившись на Гермионе он изменился. В одно мгновение холодное безразличие превратилось в такое концентрированное презрение, такую ледяную ненависть, что, казалось, воздух вокруг Гермионы должен был замерзнуть. Розье смотрела на нее, как на насекомое, которое случайно заползло в ее дом. Как на грязь, которую нужно стереть с пола. Как на врага, которого следует уничтожить. Гермиона замерла. Но она не отвела взгляда. Не опустила глаза. Смотрела прямо на Розье — спокойно, ровно, без вызова, но и без страха. Пэнси, напротив, смотрела в сторону. На огонь в камине. На книги в шкафу. На пол. Куда угодно, только не на них. В каждом ее движении чувствовалась боль — глухая, тяжелая, не отпускающая ни на секунду. Она держалась прямо, но это давалось ей с трудом. Казалось, еще секунда — и она сломается, рассыплется на куски прямо здесь, на глазах у всех. В гостиной повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, сейчас начнёшь задыхаться. — О, — протянула Розье, нарушая молчание. Голос ее был сладким, как яд, и острым как лезвие. — А у нас гости. Она повела носом, будто принюхиваясь. Движение было театральным, наигранным, рассчитанным на публику. — Чем это пахнет? — Она наморщила идеальный носик. — Грязью? Точно. Грязью. И, кажется, чем-то магловским. Какая мерзость. Гермиона напряглась. Драко почувствовал это — как мышцы ее спины закаменели, как нога, покоящаяся на его колене, дернулась. Но она не подала виду, что услышала. — Далия, — тихо сказала Пэнси. Голос ее звучал устало, надломленно. — Не надо. — Что — не надо? — Розье повела плечом, не сводя глаз с Гермионы. — Я просто констатирую факт. В нашей гостиной — грязнокровка. Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги пошли сразу — по лицам, по позам, по напряжению в воздухе. Блейз отложил книгу. Медленно, осторожно. Лицо его стало непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то опасное. Нотт замер с «Придирой» в руках. Драко встал. Медленно. Плавно. Хищно. Каждое движение было выверено, каждое — опасно. Глаза его потемнели, превратившись в серый лед. Скулы заострились, желваки заходили под кожей. Он сделал шаг вперед, заслоняя собой Гермиону. — Розье, — голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась сталь. Холодная, острая, готовая ударить. — Еще одно слово — и ты пожалеешь. — О, Малфой, — усмехнулась она. Усмешка вышла кривой и злой. — Защищаешь свою игрушку? Мило. Очень мило. Только не забывай, кто ты есть. И кто она. — Я знаю, кто я. — Он шагнул ближе. Метр. Полметра. Расстояние удара. — А вот ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь. Розье открыла рот, чтобы ответить. В глазах ее загорелся злой огонь — она явно готовилась к битве, к перепалке и к выяснению отношений. Но Пэнси тронула ее за руку. Легко. Почти невесомо. И Розье замолчала. — Пойдем, — сказала Пэнси тихо. Голос ее дрожал. — Не стоит. В этом голосе было столько боли, столько отчаяния, что даже Розье, со всей своей ненавистью, не нашлась что ответить. Посмотрела на подругу — в глаза, в которых застыли слезы, которые Пэнси отказывалась проливать. Потом снова на Драко. Презрительно скривила губы. — Как скажешь. — Она развернулась и пошла к лестнице в спальни. Каблуки ее звонко стучали по каменному полу, отбивая ритм, полный злости. Пэнси задержалась на секунду. Посмотрела на Драко. В этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Боль — глубокая, рваная, не заживающая. Обида — на него, на себя, на весь мир. Злость — на то, что он выбрал не ее. Отчаяние — от того, что ничего нельзя изменить. Любовь — старая, выросшая за годы дружбы, не желающая умирать. Ненависть — такая же сильная как любовь. Надежда — глупая, детская, что все еще может измениться. Все сразу. В одном взгляде, длиной в секунду. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать. Губы дрогнули. Но слов не нашлось. Перевела взгляд на Гермиону. Та сидела в кресле, глядя прямо на нее. Спокойно. Ровно. Без вызова, без страха и без ненависти. Просто смотрела — и ждала. Пэнси смотрела на нее. Изучала. Оценивала. Сравнивала. А потом первой отвела глаза. Развернулась и ушла. Даже не оглянувшись. Дверь за ней закрылась. Бесшумно, но Драко показалось, что хлопнула она так, что задрожали стены. Тишина в гостиной стала еще тяжелее. Огонь в камине, казалось, потускнел. Языки пламени стали ниже, будто тоже испугались. Рыбы за окнами уплыли — даже они почувствовали напряжение, повисшее в воздухе. Гермиона медленно опустила ноги на пол. — Мне, наверное, лучше уйти, — сказала она тихо. Голос ее звучал ровно, но Драко слышал в нем усталость. — Нет. — Он повернулся к ней. — Оставайся. — Драко, я не хочу создавать проблемы. Для тебя. Для твоих отношений с однокурсниками… — Ты не создаешь. Это они создают. Не ты. — Твои однокурсники… — Не все. — Он кивнул в сторону Блейза и Нотта, которые сидели тихо, делая вид, что не слушают, но Драко знал — слушают. — Эти — нет. — Я знаю. — Она улыбнулась им благодарно. Улыбка вышла слабой, но искренней. — Но Пэнси… ей больно. Я вижу. Драко поморщился. Внутри кольнуло — чувство вины перед той, кто была его подругой долгие годы. — Я знаю. — Голос его звучал глухо. — Я знаю, что ей больно. Но я не могу сделать ей меньше больно, не сделав больно тебе. А я не хочу делать больно тебе. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом. В глазах ее было что-то — тепло и благодарность? — Ты хороший, Драко Малфой, — сказала она тихо. — Ты знаешь это? — Я стараюсь. Для тебя. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой, от которой у него внутри все таяло. Потом вздохнула. — Я все равно пойду. Не сейчас, но скоро. Мне нужно… подумать. Переварить. — Я провожу. — Драко… — Провожу, — повторил он твердо. Она не стала спорить. Они попрощались с Блейзом и Ноттом. Блейз кивнул — коротко, понимающе. В глазах его было что-то вроде уважения. Нотт помахал рукой из-за журнала — единственным жестом, который позволял себе нейтральный друг. И вышли в коридор. В подземельях было холодно и тихо. Факелы горели тускло. Они отбрасывали длинные, пляшущие тени на каменные стены, делая коридоры похожими на лабиринт в кошмарном сне. Они шли молча. Держась за руки. Пальцы Гермионы постепенно согревались в его ладони. Поднялись по лестнице. Прошли мимо спящих портретов. Свернули в коридор, ведущий к башне Гриффиндора. — Прости, — сказал Драко, когда они остановились у портрета Полной Дамы. — За что? — За то, что тебе пришлось это видеть. За то, что она… За то, что это вообще происходит. За то, что я не могу защитить тебя от этого дерьма. Гермиона остановилась. Развернула его к себе, взяв за плечи. — Слушай меня, — сказала она твердо. Голос ее звучал жестко, без колебаний. — Ты не отвечаешь за чувства Пэнси. Ты не отвечаешь за слова Розье. Ты не отвечаешь за то, что какие-то идиоты не могут принять чужой выбор. Ты отвечаешь только за себя. И ты сегодня был прекрасен. — Я? — Ты. — Она улыбнулась. — Встал и защитил меня. Не побоялся. Не отступил. Не дал ей меня оскорбить. — Это было легко. — Он пожал плечами. — Я бы сделал это снова. Сто раз. — Не ври. — Она прижалась к нему, обняла за талию, уткнулась лицом в его грудь. — Я видела твое лицо. Ты злился. Ты сдерживался из последних сил. Ты хотел ее ударить — я видела. — Потому что не хотел, чтобы ты видела эту сторону меня. — Голос его дрогнул. — Темную. Злую. Малфоевскую. — Драко. — Она подняла голову, заглядывая в глаза. — Я видела все твои стороны. Самые светлые. Самые темные. Самые слабые. Самые сильные. Он смотрел на нее и в глазах его что-то менялось — боль уходила, уступая место теплу. А потом он поцеловал ее. Нежно. Она ответила — так же нежно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, она прошептала: — А лак? Ты не докрасил. Он усмехнулся. Усмешка вышла теплой, почти счастливой. — Завтра докрасим. — Он поцеловал ее в лоб. — Теперь у тебя есть повод прийти снова. — Хитрец. — Я Малфой. Она фыркнула и чмокнула его в губы на прощание. — Спокойной ночи, Драко. — Спокойной ночи, Гермиона. Она ушла к портрету и Драко остался один в пустом коридоре. — Пароль? — донеслось от портрета. — «Малфой — идиот», — ответил голос Гермионы. Драко рассмеялся. Тихо и довольно. Стоял, смотрел на закрывшийся проход, и думал о том, как сильно он ее любит. И о том, что через шесть дней — бал. Шесть дней. А потом — неизвестность. Но сейчас, глядя на портрет Полной Дамы, чувствуя на губах ее вкус, он знал одно: что бы ни случилось, она будет рядом. А значит, все будет хорошо. Он улыбнулся сам себе, развернулся и пошел обратно в подземелья. На губах все еще оставался вкус Гермионы — сладкий, теплый и обещающий. В груди разливалось приятное тепло, которое не могли омрачить даже сегодняшние события. Она сказала, что знает его. Она защитила его от Пэнси и Розье своим спокойствием. Драко шел по коридору и чувствовал себя почти счастливым. Коридоры были пусты. Факелы догорали — пламя в них опустилось до маленьких, трепещущих язычков, которые отбрасывали длинные, пляшущие тени на каменные стены. Эти тени двигались, извивались, жили своей жизнью, делая знакомые коридоры чужими и немного зловещими. Где-то вдали часы пробили половину одиннадцатого — до отбоя оставалось полчаса, но Хогвартс уже затихал, готовясь ко сну. Только ветер гулял по пустым переходам, завывая в щелях старых окон. Драко спустился на первый этаж, прошел мимо Большого зала, где уже погасили свечи, свернул к лестнице, ведущей в подземелья… И замер. В конце коридора, у огромного окна, выходящего на замерзший двор, стояла Пэнси. Он узнал бы ее силуэт где угодно — идеальная осанка, которой могли бы гордиться королевские особы, темные волосы, уложенные в безупречную прическу (хотя сейчас кое-где выбились пряди), зеленое платье, в котором она была сегодня в гостиной. Оно облегало ее фигуру, подчеркивая достоинства, но сейчас казалось неуместным в этом пустом, холодном коридоре. Она стояла неподвижно, глядя в темноту за стеклом. Луна отражалась в замерзшей воде озера, создавая призрачное серебристое сияние, которое падало на ее лицо. И даже на таком расстоянии Драко видел, как дрожат ее плечи. Она плакала. Или почти плакала. Ее спина, обычно прямая как струна, сейчас была слегка ссутулена. Руки безвольно висели вдоль тела. Вся ее поза выражала такое отчаяние, что у Драко внутри кольнуло. Он замер, вжавшись в стену за углом. Сердце забилось быстрее — не от страха, от неловкости. Первым желанием было развернуться и уйти. Найти другой путь в подземелья. Не сталкиваться с ней. Не видеть этого. Она взрослая девочка, черт возьми. Сама отвечает за свои поступки. Ей семнадцать лет, она не ребенок, чтобы за ней следить. Тем более он все еще зол на нее. За письмо матери. За то, что та донесла отцу. За сегодняшнюю сцену с Розье. За то, что назвала Гермиону этим словом. Она сама выбрала этот путь. Сама. Драко сделал шаг назад, готовясь уйти. Но ноги не двигались. Он смотрел, как она стоит у окна, как ветер из щелей треплет ее волосы, выбивая все новые пряди из когда-то идеальной укладки. Как она вздрагивает от холода, но не уходит. Как поднимает руку, вытирает щеку — резко, зло, будто сердится на себя за эти слезы. И что-то внутри — то самое, что заставляло его защищать Гермиону, что заставляло его чувствовать чужую боль, — дернулось. Сжалось в тугой комок где-то под ребрами. Пэнси была его подругой. Они выросли вместе. С самого первого дня в Хогвартсе она была рядом — сначала просто знакомая девочка из хорошей семьи, потом подруга, потом часть его компании. Они учились вместе, смеялись над одними штуками, сплетничали, обсуждали других учеников. Она всегда была рядом — назойливая, требовательная, ревнивая до безумия, но своя. Преданная. Надежная. А теперь она стояла одна в пустом коридоре и плакала. Из-за него. Драко выругался сквозь зубы — тихо, зло и безнадежно. Шагнул вперед, прячась за колонну, и начал следить. Не из праздного любопытства — из тревоги, которая разрасталась в груди с каждой секундой. Пэнси постояла еще минуту. Потом вытерла лицо рукой — раз, другой, третий. Расправила плечи, пытаясь принять свой обычный надменный вид. Но это ей плохо удавалось — плечи снова опустились, голова поникла. Она развернулась и пошла. Не к лестнице в подземелья. Не к себе, в тепло, в безопасность общей гостиной. В другую сторону. По коридору, ведущему прочь от спален. К туалетам. К туалету Плаксы Миртл. Драко нахмурился, выходя из-за колонны. Что ей там делать? Это же самое жуткое место в замке — старый, заброшенный туалет, где вечно течет вода, где пахнет сыростью и плесенью, где обитает призрак, от которого у всех мурашки по коже. Миртл, к счастью, сейчас не было — она часто шастала по замку по ночам, пугая нарушающих отбой учеников, подглядывая за влюбленными парочками. Но сам туалет… это место не для Пэнси. Не для его Пэнси, привыкшей к комфорту и чистоплотности, к дорогой косметике и шелковым простыням. Он пошел за ней. Держась в тени, стараясь не шуметь. Шаги его были почти бесшумными — навык, выработанный годами ночных похождений по замку. Пэнси шла медленно, спотыкаясь. Пару раз она останавливалась, прислонялась к стене, и Драко видел, как вздымается ее грудь — она пыталась справиться со слезами, пыталась взять себя в руки. Не получалось. Она дошла до двери туалета. Толкнула ее. Дверь жалобно скрипнула — протяжно, тоскливо, будто тоже плакала. Пэнси вошла внутрь. Дверь закрылась за ней с тем же скрипом. Драко остановился снаружи. Прислонился к стене рядом с дверью, затаил дыхание. Прислушался. Тишина. Потом — всхлип. Приглушенный, сдавленный, такой отчаянный, что у Драко сердце сжалось. И звук льющейся воды. Миртл. Опять. Она вечно оставляла воду включенной. При жизни топила свои слезы в этом туалете, и теперь, видимо, вода напоминала ей о смерти. Или просто развлекалась. Драко ждал. Прислонившись спиной к холодному камню, глядя в пустой коридор, где тени плясали свой бесконечный танец. Минута. Две. Пять. Пэнси не выходила. Сквозь шум воды он слышал ее всхлипы — тихие, надрывные и бесконечные. Она плакала там, одна, в темноте, на холодном полу, и никто не мог ей помочь. Кроме него. Драко выругался снова — на этот раз громче, злее. Ударил кулаком по стене. Боль в костяшках отрезвила, заставила собраться. Он толкнул дверь и вошел. В туалете было сыро и холодно. Сырость здесь въелась в каждый камень, в каждую трещину, в каждую пору воздуха. Она висела тяжелой пеленой, оседала на коже липким холодом, проникала в легкие с каждым вдохом. Капало с потолка — ритмично, монотонно, безнадежно. Кап. Кап. Кап. Звук отдавался от кафельных стен, многократно усиливаясь, превращаясь в навязчивый ритм, от которого невозможно было спрятаться. Вода лилась из всех кранов. Миртл постаралась на славу — открыла их на полную, и теперь потоки воды заливали раковины, переливались через край, падали на пол каскадами, создавая на кафеле целые озера. Где-то в углу прорвало трубу — оттуда била струя, ударяясь о стену и разбрызгиваясь во все стороны. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь грязные, покрытые вековой пылью окна, все это выглядело как декорации к трагедии. Серебристый свет отражался от воды, создавая причудливые блики на стенах и потолке. Тени дрожали, двигались, жили своей жизнью. И в центре всего этого, в самом сердце водяного хаоса, сидела Пэнси. Драко увидел ее не сразу — сначала только силуэт, маленький и сжавшийся, у дальней стены, под окном, из которого лился лунный свет. Она сидела на полу. Прямо в луже воды, не замечая, что ее идеальное платье, стоившее, наверное, половину годового бюджета средней семьи, намокает, впитывает грязную воду, тяжелеет. Что волосы, над укладкой которых она провела час, прилипают к лицу мокрыми прядями, теряя форму. Что потекшая тушь черными дорожками стекает по щекам, размазывается по коже, делает ее похожей на кого-то чужого и незнакомого. Она поджала колени к груди, обхватила их руками и раскачивалась вперед-назад. Медленно, ритмично как маятник. Вперед-назад. Вперед-назад. Этот ритм был страшнее любых слов — механический, бессознательный и безнадежный. Маленькая. Одинокая. Разбитая. Драко замер на пороге. Внутри кольнуло — так остро, так больно, что он физически ощутил этот удар где-то под ребрами. Это была не та боль, что от заклинания, — это была боль чужого страдания, которую он впустил в себя. Он сделал шаг вперед. Вода хлюпнула под ногами, холодные брызги попали на щиколотки. Пэнси не обернулась. Не услышала. Или услышала, но ей было все равно. Еще шаг. Еще. Вода доходила уже до щиколоток, пропитывала манжеты брюк, затекала в туфли. Холод пробирал до костей, но Драко не замечал его. Он подошел к ней вплотную. Опустился на корточки — прямо в воду, не заботясь о брюках, о том, что завтра придется все сушить. Холод мгновенно охватил ноги, но он не обратил внимания. — Пэнси, — позвал он тихо. Голос прозвучал непривычно мягко — он и сам не знал, что умеет так говорить. Без стали, без холода, без защиты. Она дернулась. Подняла голову. И Драко увидел ее лицо вблизи. Глаза ее были красными, опухшими — веки распухли так, что глаза превратились в щелочки. Тушь размазалась по всему лицу черными разводами, смешалась со слезами, с водой, с грязью, делая ее похожей на печального клоуна из детского кошмара. Губы дрожали — мелко, неконтролируемо, так, что она не могла их сжать. Кожа была бледной, почти синюшной от холода. — Уходи, — прошептала она. Голос сел, сорвался, превратился в хрип. — Уходи, Драко. — Не уйду. — Уходи. — Она попыталась отодвинуться, но уперлась спиной в стену. — Я не хочу, чтобы ты меня видел… такой. — Поздно. — Он усмехнулся криво, горько. — Уже вижу. Она отвернулась. Спрятала лицо в коленях, сжалась еще сильнее, пытаясь стать невидимой, маленькой и незаметной. Плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Драко сидел рядом на корточках, не зная, что делать. Руки его беспомощно висели вдоль тела, мысли путались. С Гермионой было проще. Гермиона принимала его заботу, не отталкивала, позволяла быть рядом. А Пэнси всегда была колючей, даже в лучшие времена. Она не умела принимать помощь. Не умела быть слабой. — Пойдем в спальни, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, успокаивающе. — Здесь холодно. Сыро. Простынешь. — Не пойду. — Пэнси… — Сказала — не пойду! Голос ее сорвался на крик — резкий, истеричный, режущий слух. Но тут же затих, сменившись всхлипом. Она зажмурилась, пытаясь справиться с собой. Губы ее шевелились беззвучно — может, ругательства, может, молитвы. Драко молчал. Ждал. Она дрожала. Мелко, часто — от холода, от слез, от отчаяния, от всего сразу. Зубы ее стучали, и этот звук был самым страшным — звук беззащитности, которую она никогда никому не показывала. Он протянул руку. Осторожно, медленно, будто приближался к раненому зверю. Взял ее ладонь в свою. Пальцы ее были ледяными. Не просто холодными — ледяными, как у трупа. Они дрожали в его руке, и Драко сжал их крепче, пытаясь передать хоть немного своего тепла. — Пойдем, — повторил он мягче, чем когда-либо говорил с ней. — Пожалуйста. Она не отдернула руку. Медленно, очень медленно, она подняла голову. Посмотрела на их переплетенные пальцы. Потом на него. В глазах ее, красных и опухших, плескалось столько боли, что у Драко перехватило дыхание. — Почему? — спросила она тихо. Голос звучал хрипло, надломленно. — Что — почему? — Почему она? — В глазах ее снова заблестели слезы — свежие, горячие, готовые пролиться. — Чем она лучше меня? Чем эта… гриффиндорка? Эта заучка с ее книгами и идеальной успеваемостью? Которая носит старую форму и не умеет краситься? Которая… — Пэнси… — Нет, скажи! — Она выдернула руку. Движение было резким и отчаянным. — Я была с тобой все эти годы! Всегда! С первого курса! Я ждала, я надеялась, я жила тобой! Я знаю все твои привычки, все твои любимые блюда, все твои… твои дурацкие выходки! А ты… ты даже не смотрел в мою сторону. Ни разу. Никогда. Голос ее срывался, повышался, снова падал до шепота. — А она пришла — и ты упал к ее ногам. — Она горько усмехнулась. — Ты на колени перед ней встал, Драко. Ты, Малфой, который никогда ни перед кем не вставал. Ты стоял на коленях. И я знаю это. Я знаю, потому что мне рассказала поганая Миртл. Ты стоял на коленях перед грязнокровкой. Последнее слово она выплюнула с такой ненавистью, что Драко дернулся. Но промолчал. Сейчас не время. — Почему? — повторила она. — Почему не я? Драко молчал. Что он мог сказать? Правду? Что любит Гермиону? Что Пэнси для него всегда была просто другом, частью компании, привычным фоном? Что не выбирают, что сердце само знает, кого любить, а кого — нет? — Я не знаю, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, виновато. — Так вышло. — Так вышло? — Она горько усмехнулась. Смех вышел страшным — сквозь слезы, сквозь дрожь. — Так вышло. У тебя все «так выходит», Драко. А я… я разбита. Ты понимаешь? Я разбита вдребезги. И не собрать. Она снова заплакала — тихо, безнадежно, уткнувшись лицом в колени. Плечи ее ходили ходуном, спина содрогалась от рыданий, которые она пыталась сдерживать и не могла. Драко сжал зубы так, что скулы заходили. В груди разливалась тяжесть — вина, жалость, отчаяние от собственного бессилия. Он протянул руку. Коснулся ее мокрой щеки. Пальцы провели по размазанной туши, по соленой влаге, по холодной коже. Она дернулась, но не отстранилась. — Пойдем, — сказал он. — Давай я отведу тебя в спальни. Там тепло. Там сухо. Там можно согреться и… — Нет! — Она оттолкнула его руку. Резко, зло. — Не хочу я в спальни! Не хочу видеть их! Не хочу видеть Далию, которая будет смотреть на меня с жалостью, хотя сама спит с кем попало! Не хочу видеть пустое кресло напротив, где ты должен быть, но тебя нет, потому что ты с ней! Не хочу ничего! — Пэнси… — Ты не понимаешь! — Она вскочила на ноги. Движение было резким, неловким — она поскользнулась на мокром полу, ноги разъехались, и она едва не упала. Драко тоже поднялся и подхватил ее, прижал к себе на секунду, но она вырвалась, оттолкнула его. — Ты никогда не понимал! — закричала она. Голос эхом заметался по туалету, отражаясь от стен, усиливаясь, превращаясь в какофонию звуков. — Ты жил в своем мире, где все крутится вокруг тебя! Где твои проблемы — единственные важные! Где твои чувства — единственные настоящие! А я… я просто была фоном! Да, Драко? Я была фоном в твоей идеальной жизни! — Это не так. — А как? — Она смотрела на него в упор, и в глазах ее горела такая боль, что у него сердце сжалось до размеров горошины. — Скажи мне, как? Ты хоть раз видел во мне женщину? Хоть раз хотел меня так, как хочешь ее? Хоть раз смотрел на меня так, как смотришь на нее — будто я — самое ценное, что есть в твоей жизни? — Пэнси, не надо… — Я любила тебя! — крикнула она. Крик разнесся по туалету, заглушил на секунду даже шум воды. Он повис в воздухе, тяжелый, отчаянный. — Все эти годы я любила тебя! — Голос ее срывался, но она продолжала, будто не могла остановиться. — Каждый день! Каждую минуту! Я просыпалась с мыслью о тебе и засыпала с мыслью о тебе! Я выбирала платья, думая, понравится ли тебе! Я училась, чтобы ты гордился мной! Я терпела твои выходки, твою холодность, твое равнодушие — потому что надеялась! Она сделала шаг к нему. Еще один. — А ты… ты даже не замечал. — Голос упал до шепота. — Ты смотрел сквозь меня. Всегда. А потом пришла она — и ты стал другим. Ты смотришь на нее так, как никогда не смотрел на меня! Ты говоришь с ней так, как никогда не говорил со мной! Ты… ты касаешься ее так, будто она — хрустальная! А я… я просто… Она замолчала. Задыхалась от слез, от слов, от боли. Драко стоял перед ней, мокрый, продрогший до костей, и не знал, что сказать. Слова застревали в горле, не находя выхода. — Я не хотел делать тебе больно, — выдавил он наконец. Голос звучал хрипло, виновато. — Но сделал. — Она вытерла лицо рукой, размазывая тушь еще сильнее. Теперь ее лицо превратилось в сплошное черное пятно с двумя красными глазами. — Сделал, Драко. Очень больно. Так больно, что я не знаю, как жить дальше. — Прости. Это слово было таким маленьким, таким недостаточным. Но других не было. Она посмотрела на него долгим взглядом. Долгим-долгим. Изучала его лицо — мокрое, бледное, с темными кругами под глазами, с заострившимися скулами. Потом шагнула ближе. Подняла руку — медленно, очень медленно, будто боялась спугнуть. Коснулась его щеки. Пальцы ее были холодными, мокрыми, дрожащими. Они гладили его скулу, линию челюсти, подбородок — нежно, почти благоговейно. — Ты красивый, — сказала она тихо. Голос звучал мечтательно, будто она говорила сама с собой. — Ты всегда был красивым. Я смотрела на тебя и думала — однажды он поймет. Однажды он увидит. Однажды он посмотрит на меня так, как я смотрю на него. Она замолчала. Смотрела на него, и в глазах ее была такая тоска, такая безнадежная любовь, что у Драко внутри все перевернулось. — Однажды, — прошептала она. — Я так ждала этого однажды. Убрала руку. И в этот момент Драко почувствовал, что самое страшное еще впереди. — Прости меня, Драко, — прошептала она. Голос ее был таким тихим, таким надломленным, что он едва различил слова сквозь шум воды. — За все. За письмо матери. За сегодня. За то, что была такой… такой дурой. Она смотрела на него снизу вверх — глаза ее, красные и опухшие, блестели в лунном свете. В них не было злости, не было обиды — теперь только вина. Только отчаяние. Только просьба о прощении, которую она не смела произнести вслух. — Это не твоя вина. — Он покачал головой. Вода капала с его волос на лицо, смешивалась с потом, с холодом. — Тебя так воспитали. Тебе с детства внушали, что правильно, а что нет. Что хорошо, а что плохо. Что Малфой должен быть с Паркинсон. Что гриффиндорцы — враги. Что чистота крови — это всё. Ты не виновата, что верила в это. — Не надо! — Она отшатнулась, будто он ударил ее. Глаза ее расширились, в них мелькнула боль — другая, новая, более острая. — Не надо мне рассказывать, что я чувствую на самом деле! Ты не знаешь! Ты никогда не спрашивал! — Пэнси… — Ты никогда не спрашивал, чего я хочу! — Голос ее снова сорвался на крик, эхом разнесся по туалету, отразился от стен, вернулся усиленный. — Никогда не интересовался, что у меня в голове! Что у меня в сердце! Ты просто принимал меня как должное — как часть декораций, как мебель, как фоновый шум! А она… она пришла — и ты стал другим! Ты смотришь на нее! Ты слушаешь ее! Ты спрашиваешь! Ты никогда не был со мной… таким! Она толкнула его в грудь. Удар был несильным — Пэнси всегда была хрупкой, а сейчас, обессиленная слезами, и вовсе едва стояла на ногах. Но Драко не ожидал. Ноги его поскользнулись на мокром полу, и он рухнул в воду. Холод обжег спину мгновенно — одежда намокла за секунду, впитав в себя грязную воду, рубашка прилипла к телу ледяной тканью. Вода плеснула во все стороны, попала в лицо, в глаза, в рот. Драко с трудом поднялся, опираясь на край раковины, хватая ртом воздух. — Пэнси, прекрати… — Не прекращу! — Она снова толкнула его — в грудь, в плечи куда попало. Кулаки ее били вслепую, хаотично, в истерике. Удары были слабыми, но частыми — она колотила его, не видя ничего вокруг, захлебываясь слезами и криком. — Ты не знаешь! Не понимаешь! Не чувствуешь! Ты никогда ничего не чувствовал ко мне! — Хватит! — Он перехватил ее руки, сжал запястья, пытаясь остановить. Она билась в его хватке, вырывалась, но он держал крепко. — Откуда тебе знать, что я чувствую?! — закричала она, вырываясь. Слезы текли по ее лицу, смешиваясь с тушью, с водой, с грязью. — Если ты даже ни разу не спросил! Ни разу за все годы! Ты думаешь, это воспитание? Думаешь, мне внушили? А может, это я сама! Может, я правда люблю тебя, идиот! По-настоящему! Всем сердцем! Всей душой! А ты… ты даже не заметил! — Пэнси, успокойся… — Не смей мне говорить «успокойся»! — Она выдернула руки с такой силой, что он пошатнулся. — Не смей! Ты и твоя… твоя грязнокровка! Слово повисло в воздухе. Тяжелое. Липкое. Ядовитое. Драко замер. Глаза его потемнели — серая сталь превратилась в черный лед. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Все тепло, вся жалость, все сочувствие, которые он испытывал к ней минуту назад, исчезли в одно мгновение. — Не смей, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалась такая сталь, такая холодная ярость, что, казалось, воздух вокруг должен был замерзнуть. — Никогда. Не смей. Так. Ее. Называть. — А что? — Пэнси усмехнулась сквозь слезы. Усмешка вышла кривой, страшной, безумной. — Правда глаза режет? Она грязнокровка, Драко. Грязнокровка. И ты… — Замолчи. — …променял меня на грязнокровку! На заучку, которая даже краситься не умеет! Которая носит старые вещи и пахнет библиотекой! Которая… — Замолчи! Он шагнул к ней. Она отступила, но уперлась спиной в стену. Дальше было некуда. — Ты не имеешь права! — Голос его гремел под сводами туалета, заглушая шум воды. — Ты не имеешь права называть ее так! Ты ничего о ней не знаешь! Ты не знаешь, какая она! Ты не знаешь, как она улыбается, когда счастлива! Как она пахнет! Как она смотрит на меня! Ты ничего не знаешь! — А ты знаешь? — крикнула она в ответ, не отводя взгляда. — Ты знаешь ее две недели! Две недели, Драко! А меня — всю жизнь! Всю жизнь я была рядом! Я знаю тебя лучше, чем она когда-либо узнает! — И что? — Он приблизился вплотную. Лицо его было в нескольких дюймах от ее лица. — Я люблю ее. Понимаешь? Люблю. Каждую ее клетку. Каждую ее мысль. Каждую ее улыбку. А тебя — нет. Никогда не любил. И не полюблю. Хватит себя обманывать. Хватит мучить себя. ХВАТИТ. Пэнси замерла. Смотрела на него — и в глазах ее что-то умерло. Это было видно физически — как гаснет свет, как исчезает надежда, как пустота заполняет все пространство внутри. Зрачки расширились, лицо побелело еще сильнее, губы перестали дрожать — застыли в странной, неестественной неподвижности. — Ты… ты правда так думаешь? — прошептала она. Голос ее был пустым. Абсолютно пустым. Без эмоций, без слез, без жизни. — Да. Она стояла неподвижно. Вода текла из кранов, заливала пол, поднималась все выше. Капало с потолка — кап, кап, кап. Луна скрылась за тучей, и комната погрузилась в кромешную тьму. Только шум воды и дыхание двух людей нарушали тишину. Драко не видел, как в руке Пэнси оказалась палочка. Он не видел движения — в темноте невозможно было разглядеть. Он только почувствовал. Вспышка. Белая, ослепительная, выжигающая сетчатку. Она озарила весь туалет на долю секунды — и в этом свете Драко увидел лицо Пэнси. Искаженное ужасом, слезами, отчаянием. И направленную на него палочку. А в ту же секунду — удар в живот. Будто сотни осколков льда вонзились в тело разом. Холод. Жжение. Режущая боль, от которой перехватило дыхание, которая разрывала изнутри, которая не давала вдохнуть. Драко отшатнулся. Ноги его подкосились, но он удержался, схватившись за живот. Рука нащупала что-то мокрое — не воду, не слезы. Горячее. Липкое. Текущее между пальцев. Кровь. Он поднял голову. Пэнси стояла в двух шагах, сжимая палочку дрожащими пальцами. Вся ее поза выражала ужас — плечи сведены, голова втянута, колени подгибаются. Глаза ее были распахнуты так широко, что, казалось, занимали все лицо. В них не было ничего, кроме животного страха. Губы шевелились беззвучно. — Я… я не… — прошептала она. Голос не слушался, срывался, превращался в сипение. — Драко… я не хотела… я не знаю, как… это вышло само… я не… Он хотел ответить. Хотел сказать, что все в порядке. Что она не виновата. Что он знает — она не хотела. Что все будет хорошо. Но ноги подкосились. Холодная вода приняла его — беззвучно, жадно, будто ждала этого момента. Драко рухнул на спину, и вода сомкнулась над ним, заливая уши, затекая в нос, в рот. Он захлебнулся, закашлялся, перевернулся на бок, пытаясь вдохнуть. Боль в с месте удара пульсировала в такт сердцу. С каждым ударом — новая волна огня. Над ним склонилось испуганное лицо Пэнси. Она что-то кричала — он видел, как двигаются ее губы, как искажается лицо, как текут слезы, смешиваясь с водой на щеках. Но звук не доходил. Только звон в ушах — высокий, пронзительный, заглушающий все. — …рако! Драко, пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Я не хотела! Я не… Слова пробивались сквозь звон отдельными обрывками. Он видел ее руки — они тянулись к нему, но боялись коснуться. Видел палочку, выпавшую из пальцев и уплывающую по воде. Видел кровь — свою кровь, — растекающуюся по воде темным пятном. Она становилась все больше. Все чернее. Драко хотел сказать ей, что все хорошо. Что она не виновата. Что он не злится. Но сил не было. Белый свет погас. Наступила темнота.