Кошка среди Змей

Она плыла по коридорам вечернего Хогвартса, и это было невыносимо скучно. Плакса Миртл — призрак, когда-то бывший ученицей, а теперь обреченный на вечное существование в стенах, которые стали ее тюрьмой, — скользила сквозь каменные стены, не находя себе места. Ее полупрозрачное тело мерцало в темноте, отбрасывая призрачный свет на древние камни. Она уже тысячу раз видела эти коридоры, эти факелы, эти портреты, которые делали вид, что спят, но на самом деле подсматривали за всем, что происходит в замке. Она знала каждый уголок, каждую трещину, каждую тень. Знала, где обычно целуются парочки, где прячутся нарушители, где Филч расставляет свои дурацкие ловушки. И каждую ночь одно и то же. Одно и то же. Скука. Тоска. Уныние. Она застонала — протяжно, жалобно, как умела только она, — но никто не услышал. Как всегда. Никто не слышал Плаксу Миртл, пока она не начинала рыдать в голос или топить чью-то книгу в унитазе. — Ни одной драмы, — прошептала она себе под нос, переворачиваясь в воздухе вверх ногами и глядя в пустой потолок, где плясали тени от догорающих факелов. — Ни одного скандала. Ничего, что можно было бы подслушать, подглядеть, посмаковать. Все влюбленные парочки попрятались по своим норам, все ссоры закончились, все тайны раскрылись. Какая тоска! Какая безнадежная, бесконечная тоска! Она завыла — тихо, для себя, просто, чтобы развеять тишину. Этот вой был ее визитной карточкой, ее утешением и ее единственным развлечением в долгие бессонные ночи. — У-у-у-у-у-у… Звук разнесся по пустому коридору, отразился от стен, вернулся к ней эхом. Никто не отозвался. Никто не испугался. Никто даже не вздрогнул во сне. — Умереть и то было интереснее, — добавила она философски, прекратив выть. — Хотя я уже умерла. И что? И ничего. Только унитазы холодные и вода везде. Вода, вода, вода… Она подплывала к своему туалету. К своему убежищу. К единственному месту в этом огромном замке, которое она могла назвать своим. Здесь пахло сыростью, плесенью и чем-то еще, что она не могла определить, но что успокаивало. Здесь она могла сидеть часами и смотреть, как течет вода из кранов, которые она всегда оставляла открытыми. Как она заливает пол, как поднимается пар, как капли падают на кафель — кап, кап, кап. Это успокаивало. Напоминало о том дне, когда все закончилось. Миртл вздохнула, готовясь нырнуть в стену и занять свое любимое место над раковиной… И вдруг… — О! Миртл замерла в воздухе, забыв завывать, забыв вздыхать, забыв обо всем на свете. По коридору, освещенному догорающими факелами, шел ОН. Ее любимый слизеринский принц. Драко Малфой. Миртл смотрела на него, и ее призрачное сердце (она любила думать, что оно у нее есть) начинало биться чаще. Высокий, стройный, с бледной аристократичной кожей, которая светилась в полумраке. Идеальные черты лица — острые скулы, тонкий нос, четкая линия челюсти. Серебристо-белокурые волосы, уложенные с той небрежной элегантностью, которая бывает только у тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. И походка. Эта походка — плавная, уверенная, хищная. От нее у Миртл всякий раз замирало все, что у нее когда-то было внутри. — О-о-о, — протянула она, подаваясь вперед, прижимая призрачные ладошки к груди. — Мой красавчик. Мой слизеринский блондинчик. Мой принц. Куда это ты направляешься в такой поздний час? Кто ждет тебя в темноте? Может быть… я? Она мечтательно закатила глаза, представляя, как он замечает ее, подходит, говорит что-то романтичное… Она уже хотела подлететь к нему, заговорить, напугать — просто для развлечения, — как заметила кое-что интересное. Впереди, у огромного окна, выходящего на замерзший двор Хогвартса, стояла ОНА. Пэнси Паркинсон. Миртл скривилась, будто съела лимон. Эта. Эта слизеринская стерва, которая вечно смотрела на нее с таким презрением, будто призрак был ниже грязи под ее идеальными туфельками. Которая фыркала, когда Миртл проплывала мимо, и говорила своим подружкам: «Опять эта завывала, сделайте что-нибудь, чтобы она исчезла». Как будто Миртл могла просто исчезнуть! Как будто она не пыталась! Как будто она не хотела исчезнуть! — О-о-о, — снова протянула Миртл, теперь с совершенно другой интонацией — хитрой, злорадной, предвкушающей. — А вот это уже интересно. Она нырнула за ближайшую колонну, прижимаясь к холодному камню и стараясь стать максимально невидимой. Что, как призрак, она умела прекрасно. Можно было и совсем исчезнуть, но тогда и видно ничего не будет. А ей хотелось видеть. Очень хотелось. Драко остановился. Метрах в двадцати от Пэнси. Спрятался за другую колонну, вжался в тень и замер наблюдая. — Так-так-так, — прошептала Миртл, потирая призрачные ручки с таким наслаждением, будто они были настоящими. — Наш принц следит за нашей стервой. Что бы это значило? Ссора? Интрижка? Тайное свидание? Или она что-то натворила, и он за ней шпионит? О, как же я люблю такие моменты! Как же я люблю, когда люди делают глупости, а я могу на это смотреть! Она наблюдала, затаив дыхание (которого у нее не было, но она любила делать вид, что есть), как Пэнси стоит у окна. В лунном свете ее фигура казалась почти красивой — идеальная осанка, темные волосы, в идеальной прическе, зеленое платье, облегающее фигуру. Но Миртл видела другое. Она видела, как дрожат плечи Пэнси. Как она вздрагивает, будто от холода или от слез. Как поднимает руку к лицу, вытирает что-то. Она плачет. — Плачет, — констатировала Миртл с наслаждением, смакуя каждую букву. — Наша ледяная королева плачет. Наша высокомерная стерва, которая смотрит на всех свысока, стоит у окна и рыдает в одиночестве. Это уже что-то новенькое. Обычно она только нос воротит и командует. А тут — слезы. Интересно, интересно… Пэнси постояла еще минуту. Потом резко вытерла лицо — зло, отчаянно, будто сердилась на себя за эту слабость. Расправила плечи, попыталась принять свой обычный надменный вид. Но это плохо удавалось — плечи снова опустились, голова поникла. Она развернулась и пошла. Не к лестнице в подземелья. Не к себе, в тепло, в безопасность общей гостиной. В другую сторону. По коридору, ведущему прочь от спален. Туда, где было темно, сыро и холодно. — Куда это она? — удивилась Миртл, высовываясь из-за колонны. — Там же только… только… Она ахнула. — Только мой туалет! Пэнси шла к туалету. Прямо к нему. К ее туалету. К единственному месту, которое Миртл считала своим. — Она идет ко мне? — прошептала Миртл, и в голосе ее смешались удивление, возмущение и предвкушение. — Эта стерва идет в мой туалет? В мою гостиную? В мое убежище? А потом она увидела, как из-за колонны вышел Драко. И пошел за Пэнси. Держась в тени, стараясь не шуметь, но явно следуя за ней. — О-о-о! — Миртл буквально затряслась от возбуждения. Ее призрачное тело задрожало, замерцало ярче. — Они идут ко мне! Оба! В МОЙ туалет! Это будет лучшая ночь в моей призрачной жизни! Она нырнула в стену, появляясь с другой стороны, и поплыла параллельно коридору, наблюдая за обоими сразу. Сквозь камень, сквозь штукатурку, сквозь вековую пыль — она видела их обоих, как на ладони. Пэнси шла медленно, спотыкаясь. Пару раз она останавливалась, прислонялась к стене, и Миртл видела, как вздымается ее грудь — она пыталась справиться со слезами, пыталась взять себя в руки. Не получалось. Драко шел сзади, не отставая, но и не приближаясь. Лицо его было мрачным и сосредоточенным. — Что у них стряслось? — шептала Миртл, перелетая от стены к стене. — Почему она плачет? Почему он следит? О, это будет великая драма! Я чувствую! Я нутром чую! Пэнси дошла до двери туалета. Толкнула ее. Дверь жалобно скрипнула — протяжно, тоскливо, будто тоже плакала. Пэнси вошла внутрь. Дверь закрылась за ней с тем же скрипом. Драко остановился снаружи. Прислонился к стене рядом с дверью. Замер. Миртл замерла тоже. Прямо над дверью, в стене, откуда было видно все. — Заходи, заходи, — шептала она, паря в камне. — Чего ждешь, принц? Там драма! Там скандал! Там она плачет! Там то, ради чего стоит жить! Ну же! Драко ждал. Минута. Две. Пять. — Ну сколько можно! — возмутилась Миртл, начиная терять терпение. — Она там размазывается, а ты тут стоишь как истукан! Герой! Рыцарь! Заходи уже, идиот! Наконец Драко выругался — Миртл услышала сквозь стену его сдавленное «черт» — и толкнул дверь. Миртл юркнула следом. Но не внутрь, а в стену рядом с дверью, чтобы оказаться внутри, но остаться незамеченной. Она обожала подглядывать. Это было ее любимое занятие после завываний. Она могла часами сидеть в стене и смотреть, как живые делают свои глупости. Целуются, ссорятся, мирятся, плачут. Это напоминало ей, что она когда-то тоже была живой. Миртл просочилась сквозь каменную стену и замерла, прижавшись к холодной поверхности. Ее призрачное тело пульсировало слабым светом, но она старалась сделать его как можно тусклее — чтобы не заметили, чтобы не спугнуть, чтобы увидеть все. То, что она увидела, заставило ее замереть. Пэнси сидела на полу. Прямо в воде, которую Миртл заботливо оставила включенной. Вода доходила ей почти до щиколотки — холодная, грязная, с плавающими в ней ошметками неизвестно чего. Ее идеальное платье, то самое темно-зеленое, в котором она красовалась сегодня в гостиной, намокло, отяжелело, облепило фигуру безобразными складками. Дорогая ткань, стоившая, наверное, целое состояние, безнадежно портилась в грязной воде. Волосы, над укладкой которых Пэнси провела час, разметались мокрыми, спутанными прядями. Они прилипали к лицу, к шее, лезли в рот. Тушь потекла черными ручьями по щекам, размазалась по подбородку, по шее, по воротнику. Дорогой макияж, который должен был делать ее королевой, превратил ее в шута. Она раскачивалась вперед-назад. Медленно, ритмично как маятник. Вперед-назад. Вперед-назад. Руки обхватывали колени, прижатые к груди. Плечи вздрагивали. Губы шевелились беззвучно. И выглядела она такой разбитой, такой несчастной, такой потерянной, что даже Миртл, которая терпеть ее не могла, которая ненавидела ее за высокомерие и презрение, почувствовала что-то вроде жалости. Что-то кольнуло там, где раньше было сердце. — Бедняжка, — прошептала Миртл одними губами, забыв на секунду, что эта девушка поливала ее грязью при каждой встрече. Драко подошел к ней. Медленно, осторожно, будто к испуганному зверю. Вода хлюпала под его ногами, но он не обращал внимания. Опустился на корточки прямо перед ней — брюки промокли, но ему было все равно. — О-о-о, — прошептала Миртл, устраиваясь поудобнее в углу под потолком. Она поджала под себя призрачные ноги, облокотилась на невидимую подушку и приготовилась смотреть. — Сейчас будет интересно. Я это чувствую. Очень интересно. Она слушала их разговор, затаившись. Каждое слово падало в тишину, и Миртл впитывала их как губка. «Почему она?» «Чем она лучше меня?» «Я была с тобой все эти годы!» Миртл слушала и чувствовала, как в ее призрачной груди что-то сжимается. Она знала это чувство. Знала его до костей, до самого дна той воды, в которой тонула. — Бедная девочка, — вздохнула Миртл, опять забыв на минуту, что Пэнси ее бесит. — Влюбиться в того, кто не любит в ответ… Я знаю это чувство. О, как я его знаю. Она вспомнила свою школьную жизнь. Свои несчастные влюбленности в мальчиков, которые даже не замечали ее. Свои мечты, свои надежды, свои слезы в подушку. И тот день… тот ужасный день, когда все закончилось. Когда она услышала, как над ней смеются. Когда она зашла в этот туалет в последний раз. Когда вода сомкнулась над головой. — Но это же не повод тонуть, — добавила она философски, глядя на Пэнси сверху. — Хотя я, конечно, понимаю. Иногда кажется, что боль никогда не закончится. Что легче просто… исчезнуть. Она замолчала наблюдая. И тут Пэнси крикнула это слово. «Грязнокровка». Миртл ахнула. Прижала призрачные ладошки к щекам так сильно, что они почти продавили лицо насквозь. — О-о-о, не надо было, девочка. — Она замотала головой. — Не надо. Ты же видишь — он любит ту, другую. Ты сейчас все испортишь. Все, что между вами еще оставалось. Драко взорвался. Его голос загремел под сводами туалета, заглушая шум воды, отражаясь от стен, усиливаясь эхом. Он кричал так, что, казалось, стены сейчас рухнут. Миртл зажала уши — не потому что было больно, а потому что слишком эмоционально. Слишком много страсти в одном месте. Она любила драмы, но такие… такие были редкими. Такие случаются раз в сто лет. — Я люблю ее! А тебя — нет! Миртл замерла. Слова повисли в воздухе, тяжелые как камни. — О-о-о, — выдохнула она, чувствуя, как по ее призрачной спине бегут мурашки. — Сейчас будет… сейчас будет что-то ужасное. Я чувствую. Вспышка. Белая, ослепительная, выжигающая глаза. Она озарила весь туалет на долю секунды — каждый угол, каждую трещину, каждую каплю воды. Миртл зажмурилась, но свет проник сквозь веки, оставляя на сетчатке выжженные пятна. — Ай! — пискнула она, протирая глаза призрачными кулачками. — Что это было? Что она сделала? Когда зрение вернулось, она увидела. Драко падал. Медленно, как в страшном сне, он оседал на пол. Прямо в воду. Прямо в ту самую воду, которую Миртл так любила. Вода брызнула во все стороны, принимая его тело, обнимая его, заливая. И на его белой рубашке, идеально белой, расплывалось красное пятно. Большое. Яркое. Страшное. — О-о-о-о-о! — завыла Миртл, вылетая из укрытия. — О-о-о-о-о-о! Она заметалась под потолком, не зная, что делать. Ее призрачное тело металось из угла в угол, оставляя за собой светящийся след. В голове был хаос — мысли путались, разбивались, не складывались в связное. Пэнси склонилась над Драко. Она что-то кричала — Миртл видела, как двигаются ее губы, как искажается лицо, но слов не слышала. Только вой воды в ушах и собственный вой. Пэнси трясла его за плечи. Пыталась залечить рану дрожащими руками — палочка металась, не попадая по цели. Но пальцы не слушались, слезы заливали глаза, и у нее ничего не получалось. Кровь все текла, смешиваясь с водой, растекаясь темным пятном. — Кровь! — вопила Миртл, заламывая руки. — Кровь в моем туалете! Столько крови! Это же… это же романтично! Но ужасно! Но романтично! Но что делать?! Что делать?! Она металась между дверью и телом Драко. Надо звать на помощь! Надо лететь к директору! К декану Снейпу! К мадам Помфри! Она же лекарь, она спасет его! — Директор! — заверещала она. — Да, директор! Дамблдор! Он все может! Он старый, но мудрый! Сейчас, я быстро! Она рванула к двери, уже представляя, как влетает в кабинет директора, как будит его, как он вскакивает и бежит спасать… Но замерла на пороге. Драко пошевелился. Миртл обернулась. Он действительно пошевелился. Пальцы его дрогнули, веки затрепетали. Медленно, с огромным трудом, он открыл глаза. Мутные, невидящие, но открыл. Он посмотрел куда-то вверх. Прямо на то место, где парила Миртл. — Миртл… — прохрипел он. Голос был тихим, едва слышным сквозь шум воды, но Миртл услышала. Она всегда слышала, когда произносили ее имя. Миртл ахнула. Прижала ладошки к груди. Он знает ее имя! Он позвал ее! Ее! Плаксу Миртл, над которой все смеются, которую все презирают, которую никто не замечает — позвал! — Да, милый, да! — Она подлетела ближе, паря прямо над ним, заслоняя своим призрачным телом тусклый свет. — Я здесь! Я здесь, мой принц! Я спасу тебя! Я полечу к директору, я приведу помощь, я… — Гермиону, — выдохнул он. — Позови… Гермиону. Миртл замерла. Слова повисли в воздухе. — Что? — переспросила она, думая, что ослышалась. — Но тебе нужен врач! Тебе нужна мадам Помфри! Тебе нужно в больничное крыло, тебе нужны зелья, тебе нужен… — Только ее, — прошептал Драко. Глаза его снова закрылись — веки дрожали, но не открывались. Голос становился тише с каждым словом. — Никаких… учителей. Никаких… врачей. Только… Гермиону. Пожалуйста. Миртл застыла в воздухе. Она смотрела на него — бледного, окровавленного, умирающего — и переваривала информацию. А потом ее лицо расплылось в такой улыбке, что, будь она живой, это выглядело бы пугающе. Глаза ее засветились, призрачные щеки порозовели. — О-о-о! — протянула она, хлопая в ладоши так, что брызнули призрачные искры. — Только ее! Он хочет только ее! Даже умирая, он зовет только ее! Это же… это же любовь! Настоящая любовь! Самая романтичная, самая прекрасная, самая великая драма в истории Хогвартса! Она закружилась под потолком, забыв о крови, о воде, об умирающем парне. — Я буду свидетельницей! — верещала она. — Я расскажу всем! Как он звал ее! Как умирал с ее именем на губах! Как она прибежала и спасла его! О, это будет легенда! Она остановилась. Посмотрела вниз, на Пэнси, которая все еще рыдала над Драко, пытаясь остановить кровь. Руки ее дрожали так сильно, что палочка выпадала из пальцев. Лицо превратилось в сплошное мокрое пятно — от слез, от воды, от отчаяния. — А ты, дорогая, — сказала Миртл с ноткой злорадства, которая, впрочем, смягчалась каплей жалости, — проиграла. Он выбрал не тебя. И даже умирая, он зовет не тебя. Пэнси даже не подняла головы. Она сидела в воде, рядом с телом Драко, и тихо выла — беззвучно, страшно и обреченно. Миртл на секунду задержалась, глядя на эту картину. Потом тряхнула головой. — Ладно, некогда! — пискнула она. — Надо лететь! Гермиона! Где там эта Грейнджер? Ах да, в башне Гриффиндора! Лечу! И она вылетела в коридор, оставляя за собой светящийся след и звук восторженного визга, смешанного с тревогой. Миртл вылетела в коридор и понеслась со скоростью, на которую только была способна. Сквозь стены, сквозь лестницы, сквозь портреты, которые возмущенно кричали ей вслед. Она не обращала внимания. Впервые за столько лет у нее было важное дело. Настоящее, живое, невыдуманное дело. — Прочь с дороги! — визжала она, проходя сквозь каменные перекрытия. — Я лечу спасать любовь! Камень холодил ее призрачное тело, но она не чувствовала ничего, кроме возбуждения. Азарт гнал ее вперед быстрее ветра. — Башня Гриффиндора! Башня Гриффиндора! — напевала она на лету, путаясь в этажах. — Где же эта дурацкая башня? Почему они не могут жить в нормальном месте, как все нормальные люди? Почему они строят свои гнезда под потолком? Ненавижу высоту! Хотя я призрак, мне все равно… Она вылетела на седьмой этаж, врезалась в стену, отскочила, покружилась на месте и наконец нашла нужный коридор. — Ага! Вот оно! Портрет Полной Дамы! Я помню! Она влетела в коридор, ведущий к портрету, и забарабанила в стену рядом с ним. Призрачные кулачки стучали по камню, не производя ни звука, но Миртл это не останавливало. — Открывай! Открывай, старая перечница! Дело жизни и смерти! Самой настоящей смерти! Которая уже почти случилась! Открывай немедленно! — Пароль? — донеслось из-за портрета. Голос Полной Дамы был сонным, недовольным и скрипучим. — Какой пароль?! — заверещала Миртл, заламывая руки. — Тут человек умирает! Кровь! Вода! Любовь! Трагедия! Открывай, или я буду являться тебе каждую ночь и выть над ухом! Я буду петь! Я буду рассказывать истории о своих унитазах! Я буду… Портрет неохотно отъехал в сторону. Полная Дама смотрела на Миртл с выражением глубочайшего презрения, смешанного с любопытством. — Надеюсь, это действительно важно, — процедила она. — Важнее не бывает! — выпалила Миртл и нырнула в гостиную. Красные тона ударили в глаза. Теплый свет камина, мягкие кресла, расшитые золотом подушки, длинные столы — все это мелькнуло перед ней, когда она понеслась к лестнице, ведущей в спальни девочек. Она пролетела сквозь перила, сквозь ступеньки, сквозь дверь и ворвалась в спальню. — Грейнджер! — завопила она что есть мочи. — Гермиона Грейнджер! В комнате было темно. Только лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя серебристые полосы на полу. Четыре кровати с балдахинами, четыре тумбочки, четыре шкафа. И четыре фигуры, которые зашевелились под одеялами. — Какого черта? — раздался сонный, раздраженный голос Лаванды Браун. Она приподнялась на локте, щурясь в темноту. — Миртл? Ты что тут делаешь? Ночь на дворе! — Грейнджер! — не унималась Миртл, паря над кроватями и заглядывая под каждый балдахин. — Где Грейнджер? Это срочно! Это важнее жизни! — Который час? — простонала Парвати, пряча голову под подушку. — Время не имеет значения! — взвизгнула Миртл. — Грейнджер! Одна из фигур на дальней кровати села. Темные волосы рассыпались по плечам, падая на белую пижаму. Глаза заспанно моргали, пытаясь сфокусироваться на светящемся призраке. — Миртл? — Голос Гермионы был хриплым со сна. Она потерла глаза кулаком. — Что случилось? Который час? Почему ты здесь? — Драко! — выпалила Миртл, подлетая к ней так близко, что их почти разделяло только призрачное свечение. — Твой слизеринский блондинчик! Мой любимый принц! Он ранен! Гермиона мгновенно проснулась. Сон слетел с нее, как старая кожа. Глаза распахнулись, стали огромными, темными и испуганными. Она вскочила с кровати так резко, что одеяло упало на пол. — Что? — Голос ее сорвался. — Где? Как? Что случилось? — В моем туалете! — Миртл заламывала руки, ее призрачное тело пульсировало ярче от волнения. — Эта змея Паркинсон! Та самая стерва в зеленом платье! Она хотела убить его! Заклинание! Белая вспышка! Я почти ослепла! А когда прозрела — он падал! Прямо в воду! Прямо в мою воду! И кровь! Очень много крови! Она текла, смешивалась с водой, становилась розовой, а потом красной, а потом… — Он жив? — перебила Гермиона, уже натягивая мантию поверх пижамы. Руки ее дрожали, пуговицы не слушались, но она не замечала. — Жив! — Миртл кивнула, и от этого движения ее призрачные волосы разлетелись во все стороны. — Но ранен! Тяжело! Очень тяжело! Я думала, он умрет прямо там, в моей воде! Прямо на моих глазах! Это было бы так трагично, так романтично, так… — Где он? — Гермиона схватила палочку с тумбочки и какой-то свёрток из ящика. Пальцы сжали их так крепко, что костяшки побелели. — В моем туалете! Я же сказала! — Миртл подлетела к двери. — И знаешь что? — Что? — Гермиона уже бежала к выходу, на ходу дозастегивая мантию. — Он позвал тебя! — Глаза Миртл сияли ярче всех факелов в Хогвартсе. — Он открыл глаза — такие мутные, такие страдальческие, но такие красивые! — и сказал: «Миртл, позови Гермиону». Сказал по имени! Меня! Представляешь? Он знает мое имя! Он позвал меня! А потом сказал: «Только ее. Никаких учителей. Никаких врачей. Только Гермиону». Гермиона замерла на пороге. — Он так сказал? — Да! — Миртл всплеснула руками. — Это же любовь, Грейнджер! Настоящая любовь! Самая настоящая из всех, что я видела! А я столько лет в замке живу, я много чего видела! Я видела, как Филч плакал над своей кошкой! Я видела, как близнецы Уизли взрывали туалеты! Я видела, как Поттер разговаривал со змеями! Но такого! Такого я не видела никогда! Гермиона вылетела из спальни. Миртл за ней. Они неслись по пустым коридорам Хогвартса — призрак и живая девушка, объединенные одной целью. Ноги Гермионы стучали по каменному полу, эхо разносилось по пустым переходам. Миртл летела впереди, показывая дорогу, и безостановочно комментировала: — Налево! Теперь направо! Лестница! Осторожно, ступеньки! Их тут тринадцать, я считала! Я все в этом замке считала! Мне больше нечем заняться! Лестница! Еще одна! Вниз! Быстрее! Гермиона бежала, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались, разбивались, не складывались в связное. — Я столько лет ждала такой драмы, Грейнджер! — продолжала Миртл, не замолкая ни на секунду. — Ты даже не представляешь! Столько лет скуки, тоски, унитазов! И вот — такое! Это лучше, чем когда Филч гонялся за близнецами Уизли! Лучше, чем когда Поттер целовался с мелкой Уизли! Лучше, чем когда Снейп… хотя про Снейпа я молчу, это отдельная драма! Это… это шедевр! Это вершина моего призрачного существования! Гермиона не отвечала. Она просто бежала. Вниз по лестницам, через коридоры, мимо спящих портретов. — Он такой красивый, твой Драко! — продолжала Миртл, паря рядом. — Даже когда истекает кровью! Лежит в воде, бледный, мокрый, а все равно красивый! Такие скулы! Такой профиль! Такие волосы! Я бы за ним хоть на край света! Хоть в Азкабан! Хоть куда! Но он выбрал тебя. — В голосе Миртл послышалась легкая зависть, но она быстро сменилась восторгом. — Ты счастливая, Грейнджер! Очень счастливая! Тебя любят так, как в книгах пишут! Как в балладах поют! Как… — Миртл! — выдохнула Гермиона на бегу, хватая ртом воздух. — Заткнись! — Ах да, конечно! — Миртл ничуть не обиделась и зачем-то снова начала диктовать маршрут. — Сюда! Направо! Теперь прямо! Еще лестница! Осторожно, здесь ступенька сломана! Я знаю, я тут каждый день летаю! Еще чуть-чуть! Уже близко! Они свернули в последний коридор. Здесь было темно — факелы почти догорели, оставив только тлеющие угольки. Пахло сыростью, камнем и чем-то еще… металлическим. — Я слышу воду! — пискнула Миртл. — Там вода везде! Я специально оставила краны открытыми — так уютнее, так спокойнее, так… ну ты понимаешь! И вот теперь там кровь… — Она на секунду замялась. — Но это ничего! Вода смоет! Вода все смывает, Грейнджер! Я знаю! Они влетели в коридор, ведущий к туалету. Дверь была приоткрыта. Оттуда лился тусклый свет и доносился шум воды. — Там! — Миртл указала призрачным пальцем. — Он там! Скорее! Гермиона распахнула дверь и вбежала внутрь. Миртл застыла на пороге. Она смотрела, как Гермиона падает на колени рядом с Драко. Как касается его лица дрожащими руками. Как что-то шепчет, склоняясь над ним. Как Пэнси, сидящая рядом, отползает в сторону, прижимаясь к стене. Вода плескалась вокруг них, красная от крови. — О-о-о, — прошептала Миртл, прижимая призрачные ладошки к груди. Глаза ее сияли, как два фонаря. — Какая драма. Какая трагедия. Какая любовь. Она замерла в дверях, впитывая каждую деталь. Запоминая. Наслаждаясь. — Я буду помнить это вечно, — прошептала она. — Вечность. У меня теперь есть что вспоминать. И она нырнула к стене, чтобы наблюдать дальше — невидимая, неслышимая, но присутствующая. Потому что такие моменты нельзя пропускать. Даже если ты призрак. Даже если ты уже столько лет как мертва. Такие моменты — ради них стоило умереть заново. * * * * * Сознание возвращалось медленно. Сначала был холод. Ледяная вода, в которой он лежал, проникала под одежду, заставляла дрожать каждую клетку тела. Драко чувствовал, как она пропитывает брюки, рубашку — все стало тяжелым, мокрым и чужим. Потом боль — острая, режущая, пульсирующая где-то в животе. Она приходила волнами как прибой: то затихала почти до терпимого, то накатывала с новой силой, выбивая воздух из легких, заставляя сжимать зубы до скрежета. А потом — голос. — Драко! Драко, пожалуйста, очнись! Пожалуйста! Гермиона. Он узнал бы этот голос где угодно — в толпе, в бою, в аду. Он узнал бы его даже сквозь шум воды, сквозь звон в ушах, сквозь туман, застилающий сознание. Этот голос был якорем, который вытаскивал его из темноты. Где-то над ним, в стене, раздался тихий восторженный вздох. — О-о-о, — прошелестела Миртл, паря в камне и прижимая призрачные ладошки к груди. — Она пришла! Она здесь! Сейчас будет самое интересное! Драко заставил себя открыть глаза. Веки были тяжелыми, будто к ним привязали камни. Но он справился. Ради нее. Она была рядом. Стояла на коленях прямо в воде, не замечая холода, не заботясь, что ее пижама — тонкая, хлопковая, с дурацкими совиными мордочками, которые он высмеял бы в любой другой ситуации — намокает, что мантия, накинутая поверх, промокла насквозь. Лицо ее было бледным, почти таким же белым, как луна за окном. Глаза огромными, темными, полными такого ужаса, такого отчаяния, такого страха за него, что у Драко сердце сжалось сильнее, чем от раны. — Гермиона… — прохрипел он. Голос прозвучал чужим — тихий, сиплый, с металлическим привкусом крови. — Я здесь. — Она выдохнула эти слова, и в них было все облегчение мира. Руки ее дрожали, когда она касалась его лица, его щек, его губ. — Я здесь, слышишь? Я здесь. — О, какие нежности! — пропела Миртл из стены. — Какая драма! Какая любовь! Я сейчас расплачусь! Хотя я всегда плачу, это моя работа! Он попытался улыбнуться. Губы не слушались, но он очень старался. — Вижу. Она всхлипнула — то ли от облегчения, то ли от страха, то ли от всего сразу. Слеза скатилась по щеке, упала ему на лоб, смешалась с водой. Потом она взяла себя в руки. Всегда берет. Всегда сильная. — Не двигайся, — сказала она тверже, и в голосе появились командирские нотки, которые он так любил. — Дай я посмотрю. Он не двигался. Смотрел на нее. На мокрые волосы, прилипшие к вискам темными прядями. На раскрасневшиеся от холода щеки. На губы, которые она кусала, пытаясь сосредоточиться и не разреветься. И чувствовал, как боль отступает на второй план. Потому что она была рядом. Потому что она существовала. Краем глаза он заметил движение у стены. Пэнси. Она сидела в углу, прижав колени к груди, и раскачивалась вперед-назад — монотонно, бесконечно, как механическая кукла. Платье, когда-то идеальное, дорогое, превратилось в грязную мокрую тряпку, облепившую тело безобразными складками. Волосы разметались, прилипли к лицу, к шее, закрывали половину лица. Потекшая черными ручьями по щекам тушь, по подбородку, по шее, делая ее похожей на призрак из детских кошмаров. Она смотрела на них — и в глазах ее не было ничего. Пустота. Абсолютная, бесконечная, вымораживающая пустота. Зрачки расширены, губы шевелятся беззвучно. — А эта… — Миртл скривилась, выглядывая из стены. — Эта стерва, которая чуть не убила моего принца! Сидит теперь, раскачивается. Поделом ей! Хотя… — Она задумалась. — Выглядит она ужасно. Даже мне ее жалко. Почти. — Пэнси… — позвал он. Голос прозвучал тихо, но в тишине туалета его услышали все. Она не отозвалась. Только раскачивалась быстрее. Вперед-назад. Вперед-назад. Пальцы ее вцепились в колени так, что ногти, наверное, впивались в кожу даже сквозь мокрую ткань. — Она в шоке, — тихо сказала Гермиона, даже не оборачиваясь к Пэнси. — Я видела такое у маглов. После аварий. После катастроф. Она не соображает, что происходит. Вообще. Она сейчас не здесь. — Привела меня в сознание, — прохрипел Драко, вспоминая мутные мгновения между темнотой и явью. Чьи-то руки на лице. Чей-то голос, зовущий по имени. — Почти остановила кровь. До тебя. — Значит, не совсем не соображает. — В голосе Гермионы не было злости. Только усталая констатация факта. Драко сглотнул. Во рту было сухо, металлический привкус крови мешался с горечью желчи. — Гермиона, — сказал он, сжимая ее руку. Пальцы слушались плохо, но он очень старался. — Слушай меня внимательно. Она замерла. Глаза ее встретились с его глазами — темные, глубокие и внимательные. — Никто не должен знать. — Что? — То, что здесь произошло. — Он говорил с трудом, каждое слово давалось с болью, с хрипом и с усилием. — Никто. Ни учителя, ни директор, ни… ни мой отец. Особенно отец. — О-о-о, — прошептала Миртл, подаваясь вперед. — Тайна! Заговор! Скрывают от учителей! Это уже не просто драма, это криминал! Я обожаю криминал! Гермиона нахмурилась. Между бровей залегла знакомая морщинка. — Драко, ты ранен. Тебя прокляли. Тебе нужна помощь профессионалов. Мадам Помфри, Снейп, кто-то… — У меня есть ты. — Он сжал ее пальцы так крепко, как мог. — Этого достаточно. — Но… — Если узнают учителя — Пэнси исключат. — Он кивнул в сторону девушки в углу. Движение вышло слабым, но Гермиона поняла. — Выгонят из школы. Позор на всю семью. Ее жизнь будет кончена. Гермиона молчала, но он видел, как она просчитывает варианты. — Если узнает отец… — Драко поморщился — то ли от боли, то ли от мысли о Люциусе. — Он ее уничтожит. И ее семью. Ты не знаешь моего отца, Гермиона. Он не прощает. Никого и никогда. Он сделает так, что Паркинсоны исчезнут из чистокровного общества. А Пэнси… он сломает ее. Медленно. Методично. Как ломают дорогие игрушки, которые перестали нравиться. Гермиона смотрела на него, и в глазах ее было понимание. Она видела это — ту часть его жизни, которую он так старательно прятал. — И нас, — добавил он тихо, почти шепотом. — Если узнают, что я был с ней ночью один… что между нами был этот разговор… О тебе… Отец использует это. Чтобы разлучить нас. Ты понимаешь? Он найдет способ сделать так, чтобы мы больше никогда не увиделись. — Какая интрига! — всплеснула руками Миртл, чуть не вываливаясь из стены. — Злобный отец, запретная любовь, тайное проклятие! Это лучше, чем в книгах! Я должна это запомнить! Я должна рассказать всем! Ну, не всем, но хотя бы тем, кто слушает… а кто слушает Плаксу Миртл? Никто… — Она погрустнела, но тут же воспряла духом. — Но я все равно запомню! Она понимала. Драко видел это по глазам Гермионы — как вспыхнуло понимание, как сменило страх, как уступило место той самой железной решимости, которая делала ее Гермионой Грейнджер. — Хорошо, — сказала она твердо. Голос ее звучал ровно, без колебаний. — Никто не узнает. Она отпустила его руку и потянулась к чему-то, лежащему рядом с ней в воде. Сверток. Небольшой, завернутый в плотную ткань, перетянутый веревкой. Она принесла его с собой. — Что это? — спросил он. — Аптечка. — Она разворачивала ткань дрожащими, но уверенными пальцами, открывая содержимое: несколько флаконов с разноцветными жидкостями, бинты, какие-то баночки с мазями. — Я всегда держу под кроватью. На случай, если Поттер с Уизли решат убиться на квиддиче. Или если Поттер в очередной раз полезет в драку с Малфоем. — Она криво усмехнулась. — Ни разу не пригодилось. — А теперь пригодилось мне. — Заткнись и не двигайся. — Какая практичная девушка! — восхитилась Миртл. — Всегда при себе носит аптечку! Моя мама тоже так делала. Правда, она носила пластыри и валерьянку, а не магические зелья. Но суть та же! Он усмехнулся — и тут же зашипел от боли. Усмешка оказалась плохой идеей, в животе отозвавшейся острой вспышкой. Гермиона уже расстегивала его рубашку. Пальцы ее были холодными от воды, но он чувствовал каждое прикосновение — к коже, к ребрам, к краям раны. Она раздвинула края ткани, вглядываясь в то, что было под ними. — О Мерлин, — выдохнула она. Драко опустил взгляд. Из живота, чуть ниже ребер, с левой стороны, торчали кристаллы. Они были прекрасны в своей чудовищности. Тонкие, как иглы, острые, как лезвия, они поблескивали в тусклом свете, отражая воду и луну. Одни были маленькими — с булавочную головку, усеивали кожу вокруг раны, как блестящая сыпь. Другие — побольше, с мизинец, торчали под разными углами. Два самых крупных — длиной с указательный палец — вонзились особенно глубоко, и вокруг них запеклась кровь, темная, почти черная в этом освещении. — О-о-о! — Миртл подлетела ближе, разглядывая кристаллы. — Как красиво! Как блестит! Я хочу такие же! Миртл хочет блестеть! — Она надулась. — Но призраки не блестят. Только светятся. Нечестно. — Кровь почти не идет, — заметил он, стараясь говорить ровно. — Пэнси постаралась. — Заткнись. — Гермиона уже открывала флакон с мутноватой жидкостью. — Сейчас будет жечь. — Что это? — Кровоостанавливающее. Сильное. Для открытых переломов, для глубоких ран. Фред Уизли как-то пробил ногу на тренировке, и Помфри сказала, что без такого зелья он бы истек кровью за пять минут. Я попросила рецепт. На всякий случай. — Ты гений. — Я знаю. Она обкапала рану вокруг. Жидкость была холодной, даже ледяной на его разгоряченной коже. Но через секунду место соприкосновения запульсировало жаром — глубоким, внутренним, проникающим в самые ткани. Драко стиснул зубы, вцепившись пальцами в ткань брюк. Кровь перестала сочиться совсем. Рана спеклась, затянулась тонкой пленкой, сквозь которую все еще торчали кристаллы. Теперь они казались впаянными в живую плоть — чужеродные, опасные, но зафиксированные. — У тебя будет новый шрам, — тихо сказала Гермиона, рассматривая его бок. В голосе ее слышалась усталость и что-то похожее на нежность. Драко усмехнулся. На этот раз осторожно, без резких движений. — Назову его в честь тебя. — В мою честь? — Она подняла бровь. — Да. — Он попытался придать голосу торжественность. — Шрам «Гермиона-которая-меня-спасла». Или просто «Гермиона». Коротко и ясно. — Ка-а-а-а-а-а-ак романтично! — завыла Миртл, хватаясь за сердце. — Назвать шрам в честь любимой! Это самое прекрасное, что я слышала за столько лет! Даже когда Оливер Вуд разбил себе бровь на тренировке и назвал шрам «Снитчем», было не так трогательно! Она фыркнула, но в глазах ее блеснуло что-то теплое, почти улыбка. — Идиот. — Твой идиот. Мне нужно подняться, — сказал он, пытаясь сесть. Тело слушалось плохо, мышцы дрожали от холода и перенапряжения. — Драко, нет, ты не можешь, ты потерял много крови, тебе нельзя двигаться… — Могу. — Он уперся рукой в пол, пытаясь приподняться. — Помоги. Она помогла. Обхватила его за плечи — сильными для такой хрупкой девушки руками — и приподняла. Драко оперся на нее, чувствуя, как дрожит ее тело от напряжения и холода. Вода хлюпала вокруг, когда они поднимались. Гермиона довела его до стены, прижала спиной к холодному камню. Камень был ледяным, но это помогало — притупляло боль и давало точку опоры. Зелье делало свое дело. Боль притупилась, стала далекой, почти чужой — где-то там, в другом теле, в другой жизни. В теле появилась странная легкость — адреналиновая, обманчивая и этим опасная. Он знал, что это ненадолго, что когда пройдет, будет в тысячу раз хуже. Но сейчас было достаточно. Драко опустил взгляд на свой живот. Кристаллы торчали из раны, поблескивая в полумраке. Они казались почти красивыми — ледяные иглы, вонзившиеся в живую плоть. Художественное проклятие. Подарок от Пэнси. — Красиво, — прошептал он. — Что? — не поняла Гермиона. — Кристаллы. — Он кивнул на свою рану. — Пэнси всегда любила все блестящее. Украшения, камни, дорогие безделушки. И вот… — Драко, сейчас не время для шуток. — Я серьезно. — Он действительно был серьезен. — Она даже проклятие сделала красивым. По-своему. — Он прав! — поддержала Миртл из стены. — Они очень красивые! Я бы такие на стену повесила! Если бы у меня была стена… и если бы я могла вешать… Он протянул руку. Медленно, почти завороженно. Коснулся одного из кристаллов — самого маленького, торчащего с краю. Кончики пальцев только коснулись поверхности — и кристалл взорвался. В прямом смысле. Разделился на два. Маленький, с булавочную головку, в одно мгновение стал двумя такими же маленькими, и оба впились в кожу рядом, причиняя новую, хоть и приглушенную зельем боль. — Твою ж… — выдохнул Драко, отдёргивая руку. — Какого черта? — Ой! — пискнула Миртл. — Они размножаются! Как кролики! Только больнее! Гермиона уже склонилась над раной, рассматривая кристаллы. Глаза ее сузились, она явно переключилась в режим «решение проблемы». — На них заклинание Джеминио, — сказала она тихо. — Удваивающее. Я видела такое в книгах по редким проклятиям. Все, к чему прикасаешься, размножается. — Как поэтично, Паркинсон. — выдохнул Драко, глянув на Пэнси. — Физически трогать нельзя. — Гермиона проигнорировала его сарказм. — Они будут размножаться бесконечно, пока не покроют все тело. Нужно снимать магией. — Снимай. Она попробовала. Направила палочку на самый крупный кристалл, сосредоточилась. Губы ее зашептали заклинания — Фините, Реверте, даже Экспеллиармус в какой-то момент, хотя это было бессмысленно. Кристалл даже не дрогнул. — Черт, — выдохнула она, опуская палочку. — Ничего не работает. — Может, нужно сильнее? — Не в силе дело. — Она покачала головой, кусая губы. — Это старая магия. Джеминио само по себе простое, но если его наложили с кровной привязкой… Паркинсоны всегда славились такими штуками. Темные ритуалы, семейные проклятия, передающиеся по наследству. Это может быть завязано на ее крови. — Не получается у принцессы! — прокомментировала Миртл. — Что же делать? Кто спасет нашего принца? О, это интрига! Это напряжение! Я вся в ожидании! Драко задумался. Боль пульсировала в животе, но мозг работал четко, на адреналине, на злости, на желании выжить. — Кто спец в этом заклинании? — спросил он. — Кто может откатить его так же легко, как наложила Пэнси? — Я не знаю… — Гермиона закусила губу так сильно, что выступила кровь. — Нужен кто-то, кто постоянно работает с Джеминио. Кто знает его вдоль и поперек. Кто может снять проклятие, не задев ткани… Она замолчала. Драко замер. Мысль пришла одновременно. Она будто втекла в сознание с водой, с холодом, с лунным светом, льющемся из грязных окон. Они посмотрели друг на друга. — Блёстки! — выдохнули они почти синхронно. Гермиона даже не улыбнулась — слишком серьезная ситуация, слишком много боли вокруг, но в глазах ее мелькнуло что-то похожее на надежду. Настоящую, живую надежду. — Блёстки? — переспросила Миртл, высовываясь из стены. — Какие блёстки? Я люблю блёстки! Они такие красивые! Такие сверкающие! У кого есть блёстки? — Луна, — сказала Гермиона. — Луна Лавгуд. — Да. — Драко сказал это с легким недоверием. — Она же размножает свои блестки с помощью Джеминио! — Глаза Гермионы загорелись. — Ты видел те блестки на Нотте? Они держатся днями! Она накладывает заклинание на каждую блестку, чтобы их было много. Она работает с Джеминио постоянно! Драко вспомнил. Странную девушку с серебристыми глазами и мечтательной улыбкой. Блестки, которые она оставляла везде, где проходила. То, как Нотт смущенно смахивал их с плеча. — Лавгуд? — переспросил он. — Серьезно? — Она гений в своем роде. — Гермиона уже поправляя мокрую мантию. — Просто ее гениальность измеряется не стандартными мерками. Она может помочь. — Луна Лавгуд! — взвизгнула Миртл, хлопая в ладоши. — Сумасшедшая девочка, которая разговаривает с призраками! О, мы с ней подруги! Она меня понимает! Она говорит, что мозгошмыги — это мило! Я лечу! Я приведу ее! — Ты уверена? — спросил Драко. — Нет. — Гермиона посмотрела на него честно. — Но это единственный шанс без привлечения учителей. Ты сам сказал — никто не должен знать. Драко кивнул. — Ладно. Зови Лавгуд. — Ну я полетела… — Миртл замялась, глядя на Пэнси, которая все еще сидела в углу, не шевелясь. — Гермиона посторожит? Посмотрит за этой? — Она кивнула на Пэнси. — Чтобы та не натворила глупостей? — Присмотрит. Спасибо, Миртл, — выдохнул Драко. Миртл аж засветилась ярче от гордости. — Пожалуйста, принц! Я рада помочь! Наконец-то я кому-то нужна! Я быстро-оооо! — провыла она. И она выскользнула за стену, и Драко остался с Пэнси, Гермионой и своими кристаллами. Вода все текла из кранов. Капало с потолка. Где-то в углу продолжала журчать прорванная труба. Луна вышла из-за туч, и туалет наполнился серебристым светом, в котором кристаллы в его животе переливались особенно красиво. Драко усмехнулся этому блеску и перевел взгляд на Пэнси. Та сидела в углу, не шевелясь, и смотрела в одну точку. — Да… Очень поэтично…