Кошка среди Змей

Время тянулось бесконечно. Драко стоял, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и чувствовал, как каждый вдох отдается пульсирующей болью в животе. Вода продолжала заливать пол — она поднялась уже почти до щиколоток, холодная и грязная. Кристаллы поблескивали при каждом его движении, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Зелье Гермионы держало, не давая ране кровоточить и притупляя самые острые ощущения, но он чувствовал, как силы уходят с каждой минутой, как тело слабеет, как мысли начинают путаться. Гермиона стояла рядом, не обращая внимания на воду. Она держала его за руку — крепко, будто боялась, что он исчезнет, — и периодически проверяла не открылись ли снова раны. Лицо ее было бледным, глаза красными от усталости, но она не жаловалась. Только сжимала его пальцы и смотрела на дверь. Пэнси по-прежнему сидела в углу. Она не двигалась, не плакала, не раскачивалась больше — просто застыла, уставившись в одну точку невидящими глазами. Иногда ее губы шевелились, но звука не было. Казалось, она вообще перестала замечать реальность. — Ой, смотрите! — вдруг пискнула Миртл, выныривая из стены с такой скоростью, что призрачные брызги полетели во все стороны. — Она идет! Луна идет! Я ее нашла! Миртл светилась ярче обычного — от возбуждения, от важности миссии, от того, что наконец-то участвует в настоящей драме. — Она не спала! — продолжала тараторить Миртл, кружа под потолком. — Представляете? Не спала в двенадцать ночи! Она читала! Какую-то странную книгу с картинками! Там были нарисованы какие-то существа с щупальцами! Она сказала, что это мозгошмыги! Какая странная девочка! Мне она нравится! Она со мной разговаривает! Не как некоторые! — Она бросила выразительный взгляд на застывшую Пэнси. Драко перевел взгляд на дверь. И замер. В проеме стояла Луна Лавгуд. Она словно сошла с другой планеты — или из другого сна, более светлого и доброго, чем этот кошмарный туалет. На ней была пижама. Не просто пижама, а нечто невероятное, что могло существовать только в мире Луны Лавгуд. Мягкая, струящаяся ткань нежно-розового цвета с голубыми разводами переливалась в лунном свете, будто облака на рассветном небе, подсвеченные первыми лучами солнца. Короткие рукава были отделаны фестонами — крошечными кружавчиками, которые колыхались при каждом движении. Штанишки, чуть ниже колена, были расшиты мелкими блестками — сотнями, тысячами крошечных сверкающих точек, которые вспыхивали и гасли, когда она двигалась. На ногах — пушистые тапочки в виде кроликов с длинными ушами. Один кролик уже промок и смотрел грустно, второй еще держался. Волосы, обычно собранные в пучок или косички, сейчас были распущены. Светлые, почти белые в лунном свете, с нежными розовыми и голубыми прядками, они падали на плечи мягкими волнами, и в них тоже были вплетены блестки, которые сияли при каждом движении головы. Казалось, в ее волосах запуталось звездное небо. Она смотрела на открывшуюся перед ней картину с таким выражением, будто ничего удивительного не происходило. Будто видеть окровавленного слизеринца, гриффиндорку в мокрой пижаме, девушку в кататоническом ступоре и призрака, мечущегося под потолком, в туалете Плаксы Миртл в двенадцать часов ночи — это самое обычное дело. Будто она каждый вечер такое наблюдает. — Ого, — сказала она мечтательно, оглядывая помещение. — Какая интересная композиция. Очень драматично. И вода. Много воды. Миртл, ты отлично постаралась с кранами. — Спасибо! — просияла Миртл. — Я старалась! — Луна! — Гермиона шагнула к ней, мокрая, уставшая, но с горящими глазами. Вода хлюпала под ногами, пижама облепила тело, но она не обращала внимания. — Спасибо, что пришла. Прости, что вырвали тебя из постели, но это срочно. Очень срочно. — Я не спала, — спокойно ответила Луна, переступая порог. Вода хлюпнула под ее кроличьими тапками громко и противно. Один кролик окончательно поник, второй боролся за жизнь. Луна даже не взглянула на них. — Читала новые исследования про мозгошмыгов. Вы знали, что они особенно активны в полнолуние? Их привлекает лунный свет. Они думают, что это какой-то гигантский мозгошмыг, и пытаются с ним подружиться. — Правда? — спросила Миртл, заинтересованно подплывая ближе. — Абсолютная. Я сама видела, как они танцевали на подоконнике в прошлое полнолуние. Правда, луна сегодня не полная. Почти, но не совсем. Поэтому они, наверное, спят. Гермиона пропустила Луну внутрь, подводя ее к Драко, а сама обернулась к Миртл. Лицо ее было сосредоточенным и командирским. — Миртл, — сказала она твердо. — Будь добра, приведи так же тихо и незаметно Забини. Нужно увести отсюда Пэнси. Она не может здесь оставаться. Миртл аж подпрыгнула от важности поручения. — Забини? Слизеринского красавчика? Темного, высокого, который всегда так лениво улыбается? — Она захихикала. — Будет сделано! Я мигом! Я быстрее ветра! Я быстрее мысли! Я… — Миртл! — остановила ее Гермиона. — Тихо и незаметно. Никого не будить. Никого не пугать. Просто приведи его. — Есть, капитан! — Миртл отдала честь и нырнула в стену, оставляя за собой светящийся след. — Какая ночь! Какая чудесная ночь! — донеслось уже из-за камня. Луна тем временем подошла к Драко. Она разглядывала его с неподдельным интересом — не как пациента, не как жертву, а как что-то необычное, достойное изучения. Ее огромные платинового цвета глаза скользили по его лицу, по груди, по животу, где из-под мокрой рубашки торчали кристаллы. — Здравствуй, Драко, — сказала она приветливо. Голос ее звучал мягко, будто она разговаривала с котенком или с особенно красивым цветком. — Ты весь в кристаллах. Это очень красиво. Тебе идет. Драко моргнул. Он ожидал чего угодно — ужаса, жалости, вопросов. Но не комплимента. — Спасибо, — ответил он первое, что пришло в голову. — Не за что. — Луна наклонилась ещё ближе, рассматривая его живот. Ее светлые волосы коснулись его мокрой рубашки, блестки засверкали в опасной близости от ран. — Ого, они размножаются. — В голосе ее звучало искреннее восхищение. — Прямо как мои блёстки. Только больнее. Пэнси постаралась? Она выпрямилась и кивнула в сторону застывшей в углу девушки. Пэнси даже не пошевелилась. — У нее всегда был интересный вкус в проклятиях, — продолжала Луна задумчиво. — Помню, на третьем курсе она превратила волосы Лаванды Браун в живых змей. Лаванда тогда кричала три часа. А змеи были такие симпатичные, маленькие, зелененькие. Я даже попросила Лаванду оставить одну, но она отказалась. Сказала, что я ненормальная. — Луна, — перебила Гермиона, подходя ближе. Голос ее звучал устало, но твердо. — Нам очень нужна твоя помощь. Правда. Без тебя мы не справимся. — Я знаю, — кивнула Луна, поворачиваясь к ней. — Миртл сказала. Нужно снять Джеминио, да? — Да. — Гермиона закусила губу. — Я пробовала сама. Ничего не вышло. А если трогать кристаллы руками, они размножаются. — Это потому что у них эмоциональный заряд, — объяснила Луна тоном профессора, читающего лекцию. — Пэнси вложила в них свою боль. Кристаллы вообще хорошо впитывают эмоции. Мои блестки, например, впитывают счастье. Поэтому они такие веселые. Она снова наклонилась к Драко, внимательно разглядывая кристаллы. — А эти — грустные, — констатировала она. — Очень грустные. И злые немножко. Но больше грустные. Потому что Пэнси грустно. Она тебя любит, а ты любишь Гермиону. Кристаллы это чувствуют. Драко не нашелся что ответить. — Ты можешь снять это заклинание? — спросил он прямо, быстро меняя тему. — Реально можешь? Луна посмотрела на него долгим взглядом. В ее огромных глазах не было обиды на его сомнение — только легкое любопытство, будто она наблюдала за забавным животным. — Ты сомневаешься, — констатировала она. — Это нормально. Многие сомневаются. Мои блестки, например, сначала во мне сомневались. А теперь мы лучшие друзья. Они считают, что я самая лучшая. Им можно верить, они никогда не врут. Блестки вообще не умеют врать. — Луна — лучший специалист по Джеминио, которого я знаю, — твердо сказала Гермиона, бросая на Драко предупреждающий взгляд. В этом взгляде читалось четкое «не спорь, она наша единственная надежда». — Если кто и может снять это проклятие без последствий, то только она. Она работает с этим заклинанием каждый день. — Каждый вечер, — поправила Луна. — Днем блестки спят. Им нужен отдых. Она задумалась на секунду, глядя куда-то в сторону. — Хотя вообще-то я единственный специалист по Джеминио, которого я знаю, — добавила она задумчиво. — Может, в Хогвартсе есть и другие. Но они не делают блестки. А блестки — это важно. Они делают мир ярче. Драко сглотнул. Боль в животе пульсировала, силы уходили, а перед ним стояла девушка в пижаме с блестками и рассуждала о чувствах кристаллов. Это было безумие. Полное безумие. Но другого выхода не было. — Ладно, — выдохнул он. — Делай. Луна улыбнулась — той самой своей улыбкой, мечтательной и отстраненной, которая могла означать что угодно: от искренней радости до полного погружения в собственные мысли. В свете луны эта улыбка казалась почти инопланетной — такой далекой, такой нездешней, но в то же время странно успокаивающей. — Отлично, — сказала она, разглядывая Драко с неподдельным интересом натуралиста, нашедшего новый вид жуков. — Только не двигайся. И не трогай кристаллы. Они похоже любят, когда их трогают, но это плохо кончится. Я по глазам вижу — они нежные, но обидчивые. Она подняла палочку и подошла вплотную. Теперь она стояла так близко, что Драко видел каждую деталь ее необычной внешности. Блестки на ресницах — крошечные, переливающиеся, как утренняя роса на паутине. Они мерцали при каждом моргании, создавая вокруг глаз эффект звездной пыли. На щеках тоже были блестки — едва заметные, нежно-розовые, будто кто-то рассыпал над ней волшебную пыльцу. Пахло от нее лавандой и чем-то сладким, как сахарная вата из магловских парков аттракционов, которые Драко тайком посещал в детстве, пока отец не узнал и не запретил «эти плебейские развлечения». Запах был настолько неожиданным в этом туалете, пропахшем сыростью и кровью, что Драко на секунду показалось, будто он перенесся в другое место. — Какие же красивые, — прошептала Луна, глядя на кристаллы в его животе. Глаза ее расширились от восхищения. — Правда, очень красивые. Даже жалко… Пэнси вложила в них столько боли. Это чувствуется. Она протянула руку, почти касаясь самого крупного кристалла, но в последний момент отдёрнула. — Луна… — осторожно начала Гермиона. В голосе ее слышалась смесь благодарности и легкого нетерпения. — Да-да, я уже работаю. — Луна ничуть не обиделась. — Нельзя торопиться, когда имеешь дело с эмоциями. Они обидятся и закроются. Тогда кристаллы будет не снять, только вырезать. А это больно. Она подняла палочку. Совершенно обычную, ничем не примечательную палочку из светлого дерева — Драко даже удивился, почему он ожидал чего-то необычного. Может, палочки с блестками? Или светящейся в темноте? Но нет — самая обычная, каких сотни в Хогвартсе. — Фините Джеминио, — произнесла она спокойно, будто читала стихи на уроке литературы. — Кристаллы, вы можете быть свободны. Размножение отменяется. Оставайтесь собой. Но она не остановилась на этом. Луна закрыла глаза и продолжила шептать что-то — быстрые, ритмичные слова на языке, которого Драко не знал. Язык был странным — певучим, тягучим, с непривычными гортанными звуками. Он напоминал то ли древние руны, то ли птичье пение, то ли шум ветра в ветвях. — Что она делает? — одними губами спросил Драко у Гермионы. — Разговаривает с ними, — так же тихо ответила Гермиона, пожимая плечами. — Она всегда так делает с магией. Говорит, что любое заклинание — живое. С ним нужно договариваться. Драко почувствовал, как по животу пробежала теплая волна. Не горячая, не холодная — именно теплая, как летний ветерок. Она прошла сквозь кожу, сквозь мышцы и самые кости, и кристаллы отозвались. Они перестали пульсировать. Тупая, ноющая боль, которая сопровождала каждый вдох последние… сколько там прошло? Час? Два? Вечность? — эта боль просто исчезла. Кристаллы замерли, будто прислушиваясь к чему-то. Они больше не давили, не резали, не напоминали о себе. Просто были — инородные, но смирные. Луна открыла глаза. Улыбнулась довольно. — Готово, — сказала она, убирая палочку. — Теперь они не будут размножаться. Можно вынимать. Они согласны. — Всё? — не поверил Драко. — Просто «Фините Джеминио» и какой-то… разговор? — С вариацией, — уточнила Луна. Голос ее звучал терпеливо, будто она объясняла очевидное ребенку. — Это важно. Пэнси наложила проклятие с эмоциональным зарядом. Такие нельзя просто отменить — нужно договориться с ними. Объяснить, что так будет лучше для всех. Я договорилась. Кристаллы поняли. Они не злые, просто одинокие. Как Пэнси. Она бросила быстрый взгляд на девушку в углу. Та по-прежнему сидела неподвижно, но Драко показалось, что она чуть повернула голову в их сторону. Может, слушала? Может, слышала? Гермиона уже склонилась над Драко, рассматривая кристаллы профессиональным взглядом целителя. Она провела пальцем по самому крупному — осторожно, едва касаясь. Кристалл даже не дрогнул. — Она права, — сказала Гермиона с явным облегчением в голосе. — Заряд ушел. Они просто… камни теперь. Можно вынимать. — Давай я, — вызвалась Луна, подходя ближе. — У меня легкая рука. Я блестки каждый день вынимаю из волос, из одежды, из ушей Тео… — Из ушей… Тео? — переспросил Драко, не удержавшись. — Иногда залетают. — Луна пожала плечами. — Они любопытные. — Нет, — твердо сказала Гермиона. — Я сама. Ты уже сделала главное. Отдыхай. Луна не обиделась. Вообще. Она кивнула с понимающим видом и отошла на шаг, наблюдая с живым интересом ребенка за новым фокусом. В свете луны ее пижама переливалась особенно красиво — розово-голубые разводы казались живыми, двигались и как будто дышали. Блестки вспыхивали и гасли в такт каким-то только ей известным ритмам. Гермиона взяла первый кристалл — самый маленький, с краю, размером с зубочистку. Пальцы ее дрожали — Драко видел это, видел, как она кусает губы, как сосредоточенно хмурится, как пытается унять эту дрожь. Но движения были уверенными. Она знала, что делала. Она потянула — медленно, очень медленно, следя за реакцией раны, за тем, как края раздвигаются, освобождая инородное тело. Кристалл вышел с тихим хрустом. Звук был неприятным — мокрым, чавкающим, но Драко даже не поморщился. Он смотрел на Гермиону. Только на нее. Из ранки выступила капля крови — темная и густая. Гермиона мгновенно прижала к ней тампон, пропитанный зельем из аптечки. Кровь остановилась почти сразу. — Есть, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько облегчения, будто она сама только что родила этот кристалл. — Молодец, — похвалила Луна. Голос ее звучал мягко и одобрительно. — Ты хорошо чувствуешь, как это делать. У тебя талант. — Спасибо. — Гермиона улыбнулась ей благодарно. Драко смотрел, как она работает — сосредоточенно, аккуратно, не обращая внимания на воду, на холод, на усталость, которая читалась в каждом движении. Один кристалл за другим исчезали из его тела. Маленькие она вынимала быстро — раз, два, три. Средние требовали больше времени — она раскачивала их, тянула, ждала, пока края раны расширятся достаточно. С каждым кристаллом становилось легче. С каждой минутой боль уходила, сменяясь тупой, но терпимой пульсацией. — Знаешь, — вдруг сказала Луна, наблюдая за процессом, — у вас очень интересная аура. — Что? — не понял Драко. Он даже отвлекся от наблюдения за Гермионой. — Аура. — Луна обвела рукой пространство между ним и Гермионой, рисуя в воздухе какие-то невидимые линии. — Она переливается. Как блестки, только ярче. Очень красиво. Я видела такую только один раз. — Где? — спросил Драко, сам не зная зачем. — У моих родителей. — Луна улыбнулась — тепло, совсем не отстраненно. — Когда они смотрели друг на друга. Мама пекла пирог, папа читал газету, но они смотрели друг на друга через всю комнату. И их ауры переливались точно так же. — Она помолчала. — Это любовь. Настоящая. Редкая. Драко посмотрел на Гермиону. Та подняла голову от очередной ранки, встретилась с ним взглядом. В глазах ее была усталость, боль, тревога — и что-то ещё, очень теплое, что у него перехватило дыхание. Она улыбнулась — устало, но искренне. — Спасибо, Луна, — сказала она тихо. — Не за что. — Луна покачала головой, отчего блестки в волосах засияли ярче. — Я люблю смотреть на такие вещи. Они напоминают, что мир не сошел с ума окончательно. Что в нем еще есть красота. Гермиона вынула предпоследний кристалл. Этот был с мизинец. Рана под ним выглядела уже менее страшно — просто рваная дырочка, но чистая, без посторонних включений. Гермиона обработала ее зельем, заклеила пластырем из своей аптечки. — Остался один, — сказала она, глядя на самый крупный кристалл — тот, что сидел глубоко, почти у ребер. — Самый глубокий. — Давай, — кивнул Драко. Голос звучал хрипло, но твердо. — Я выдержу. — Я знаю. Она взялась за последний кристалл. Потянула — медленно, очень медленно, миллиметр за миллиметром. Драко стиснул зубы, чувствуя, как боль нарастает с каждой секундой. Кристалл был глубже других, засел, будто корнями врос в мышцы. Гермиона тянула, раскачивала, тянула снова. На лбу ее выступил пот, смешиваясь с водой, капающей с потолка. Руки дрожали уже не от усталости — от напряжения. — Давай, Гермиона, — шепнула Луна, подаваясь вперед. — Он уже почти сдался. Я вижу. Он боится, но сдается. Гермиона дернула резче. Кристалл вышел с влажным хлюпаньем — длинный, острый, с неровными краями. В свете луны он блеснул кроваво-красным, прежде чем Гермиона отбросила его в сторону. Драко зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в стену. — Есть! Гермиона прижала к ране тампон с зельем — большой, толстый, пропитанный до отказа. Боль, острая и режущая, начала стихать почти сразу, сменяясь привычной пульсацией. — Всё, — выдохнула она, прижимая тампон рукой. — Всё, Драко. Больше нет. Он посмотрел на свой живот. Чисто. Только десяток маленьких ранок, уже обработанных и заклеенных, и одна побольше — под ладонью Гермионы. Но чистых. Без кристаллов. Без проклятия. — Ты… — начал он. — Я знаю. — Она улыбнулась устало, но счастливо. — Я молодец. Я знаю. — Ты невероятна, — выдохнул он. — Самая невероятная женщина на свете. — Согласна, — вставила Луна. Голос ее звучал абсолютно серьезно. — Она всегда была невероятна. Еще с первого курса. Помнишь, Гермиона, как ты объясняла профессору Флитвику, что его метод превращения уксуса в вино устарел? Прямо на уроке. С диаграммами. У тебя тогда была очень яркая аура. Возмущенная, но яркая. Очень красивая. Гермиона фыркнула, но в глазах ее сверкнула гордость. — Я была права. — Ты всегда права, — кивнула Луна. — Это тоже часть твоей ауры. Непреклонность. Упрямство. Желание докопаться до истины. — Она задумалась. — У Драко аура другая. Темная, но с проблесками. Как ночное небо с зарницами. Вы хорошо дополняете друг друга. — Спасибо… наверное, — сказал Драко, не зная, как реагировать. — Пожалуйста. — Луна улыбнулась. — Я редко вижу такие сочетания. Обычно ауры либо конфликтуют, либо сливаются в серую массу. А у вас — танец. Это красиво. Гермиона убрала руку, проверяя рану. Кровь остановилась, зелье сделало свое дело. Она наложила сверху пластырь — большой, основательный. — Готово, — сказала она. — Жить будешь. — Я знаю. — Драко поймал ее руку, сжал. — Потому что ты рядом. — Хотел поцеловать, но дверь в туалет распахнулась с такой силой, что брызги воды полетели во все стороны. В туалет влетела Миртл — запыхавшаяся, светящаяся ярче обычного, с призрачными щеками, разрумянившимися от важности миссии. Она кружила под потолком, разбрызгивая несуществующие слезы восторга. — Я привела! — объявила она на весь туалет. — Я привела подмогу! Еле нашла их! Думала, они спят, а они не спят! Сидели в гостиной и читали! Оба! Представляете? В такой час! Читали! Какая романтика! Какая интеллектуальная близость! За ней вошли двое. Блейз Забини застыл в дверях, окидывая взглядом открывшуюся картину. На нем была домашняя мантия темно-зеленого цвета, небрежно накинутая поверх пижамы — простой хлопковой, серой, но явно дорогой. Мантия распахнулась, открывая худую, но жилистую грудь. Волосы на голове, обычно уложенные с идеальной небрежностью, сейчас были взлохмачены — видимо, он вскочил с кресла и даже не причесался. Глаза, сонные секунду назад, расширялись с каждой секундой, вбирая в себя детали: воду на полу, Драко у стены, Гермиону с окровавленными руками, Пэнси в углу и Луну в центре всего этого бедлама. — Какого… — выдохнул он. Голос его прозвучал хрипло, с нотками неверия. — Какого черта здесь происходит? Это что, сходка сумасшедших? Почему вода? Почему кровь? Почему Лавгуд в пижаме с блестками? А следом за ним, осторожно переступая через лужи, вошел Теодор Нотт. На Нотте была черная шелковая пижама — без изысков, но идеально выглаженная, с безупречными стрелками на штанинах. Все пуговицы застегнуты, воротничок аккуратно отложен. Он выглядел так, будто только что встал с постели, но при этом сохранял полное спокойствие и даже некоторую отстраненность. Только легкая бледность выдавала, что он не спал. Пока его взгляд не упал на Луну. Она стояла посреди туалета — в своей розово-голубой пижаме с блестками, которые переливались даже в этом тусклом свете, в промокших кроличьих тапках (оба кролика уже сдались и поникли), с распущенными волосами, в которых запутались звезды. Вода хлюпала вокруг, луна вышла из-за туч и освещала ее сзади, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. Блестки на ее ресницах сверкали как роса. Нотт замер. Он остановился так резко, что Блейз, даже обернулся проверить, зашёл ли он вообще. — Луна? — выдохнул Нотт. Голос его дрогнул — впервые на памяти Драко. Она повернулась к нему. Медленно, плавно, как в замедленной съемке. Увидела его — и улыбнулась той самой своей улыбкой, мечтательной и далекой, но вдруг ставшей невероятно теплой. Исчезла отстраненность, исчезла странность. Осталась только она — настоящая. — Тео, — сказала она просто. Голос ее звучал мягко, как колыбельная. — Ты тоже здесь. Как мило. — Я… да… — Нотт явно потерял дар речи. Он смотрел на нее так, будто она была видением, галлюцинацией и лучшим сном в его жизни. Блейз переводил взгляд с Нотта на Луну, с Луны на Нотта, и на его лице медленно расцветало понимание. Брови поползли вверх, рот приоткрылся. — Так вот какого это, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе. — Когда вы вместе… Охренеть. Наш нейтральный друг и сумасшедшая когтевранка. Я дожил. Я увидел это своими глазами. — Заткнись, Забини, — автоматически ответил Нотт, но даже не взглянул на него. Глаза его были прикованы к Луне. Она подошла к нему — легко, как будто не касаясь воды, будто шла по облакам. Остановилась в шаге. Подняла руку — медленно, осторожно — и коснулась его плеча в мантии. — У тебя блестки на плече, — сказала она. Пальцы ее провели по темно-синей ткани, собирая крошечные сверкающие точки. — Мои. Держатся уже три дня. Ты не смыл. — Я… — Нотт сглотнул. — Я не хотел. — Почему? Он помолчал. Потом ответил тихо, почти шепотом: — Потому что они твои. Луна улыбнулась — и вдруг стала совсем другой. Не странной, не чужой и не далекой. Теплой. Настоящей. Живой. В ее глазах появилось что-то, чего Драко никогда там не видел — глубина, чувство и понимание. — Это правильно, — сказала она мягко. — Блестки любят, когда их ценят. Они чувствуют это и светятся ярче. Видишь? — Она показала на его плечо, где блестки действительно вспыхнули ярче. — Они счастливы. — Я ценю, — повторил Нотт. — Всё, что от тебя. Всегда. Блейз закатил глаза с такой силой, что, казалось, они сейчас выкатятся. — О Мерлин, — простонал он. — Они сейчас начнут ворковать. Ворковать! В туалете! Среди воды и крови! А у нас тут, между прочим, кровавая драма! Малфой вон весь в бинтах, Пэнси в отключке, а они — блестки! — Точно! — встрепенулась Миртл, выныривая из стены, где она затаилась, наблюдая за сценой. — Драма! Кровь! Любовь! Кристаллы! Блестки! Я хочу все видеть! Я хочу все запомнить! Я хочу рассказать всем призракам! Они мне не поверят! Но я все равно расскажу! Гермиона тем временем заканчивала обрабатывать раны Драко. Она накладывала последние повязки — длинные полосы бинта, пропитанные заживляющей мазью. Пальцы ее двигались быстро, уверенно и профессионально. Она закрепила конец пластырем, проверила, не слишком ли туго, и только потом отстранилась. — Готово, — сказала она, вытирая руки о мокрую пижаму. — Держаться будет. Завтра надо будет повторить. И послезавтра. И еще пару дней. — Через шесть дней бал, — напомнил Драко. Голос его звучал устало, но в глазах появился знакомый блеск. — Знаю. — Она посмотрела на него с вызовом. — Ты идешь со мной. Даже если придется нести тебя на руках. Даже если ты будешь в инвалидном кресле. Даже если… — Договорились. — Он перехватил ее руку и сжал. — Я буду. Обязательно. Блейз подошел ближе, рассматривая повязки с профессиональным интересом человека, который видел много драк, но редко — последствия. — Малфой, ты похож на мумию, — констатировал он. — Только что не в саркофаге. Что стряслось? — Долгая история. — Короткую версию? — Пэнси с катушек слетела. — Драко кивнул в угол, где по-прежнему сидела Пэнси. — Решила, что я должен принадлежать только ей. Блейз посмотрел на Пэнси. Та сидела в углу, не двигаясь и не реагируя. Мокрое платье облепило худые плечи, волосы разметались, лицо было залито слезами и потекшей тушью. Она смотрела в одну точку невидящими глазами и, кажется, вообще не замечала происходящего. — Охренеть, — только и сказал Блейз. — Совсем слетела? — Совсем. — Нужно отвести ее в спальни, — вмешалась Гермиона. Она пошатнулась от усталости, но устояла. — И проследить, чтобы с ней ничего не случилось. Она в глубоком шоке. Такое бывает после сильного эмоционального срыва. Она может навредить себе, если оставить одну. — Я отведу, — вызвался Блейз. Он уже двинулся к Пэнси, но на полпути обернулся. — Нотт, поможешь? — Что? — Нотт оторвал взгляд от Луны с таким трудом, будто его отрывали от источника жизни. — А, да. Конечно. Сейчас. — А Луна… — начала Гермиона, но Нотт перебил ее — впервые за весь вечер. — Я вернусь и провожу ее до башни, — сказал он быстро, твердо. — Я быстро. Просто помогу Забини дотащить Пэнси до спальни и сразу вернусь. — Я сама дойду, — мягко возразила Луна. Голос ее звучала спокойно, без тени обиды. — Я не боюсь темноты. В темноте живут мозгошмыги, они меня знают. — Я провожу, — повторил Нотт. Теперь в его голосе звучала настойчивость. — Я хочу проводить. Луна посмотрела на него долгим взглядом. Потом улыбнулась — той самой теплой, настоящей улыбкой. — Хорошо, — кивнула она. — Если ты хочешь… я не против. Я подожду. Нотт просиял. В прямом смысле — его лицо осветилось изнутри таким счастьем, что Драко на секунду забыл о своей боли. — Я быстро, — пообещал он. — Очень быстро. — Я знаю. Блейз закатил глаза. Опять. — Вы невыносимы, — объявил он. — Все. Малфой с его мумией. Грейнджер с ее аптечкой. Нотт с его блестками. Лавгуд с ее… Лавгуд. Я один нормальный человек в этой компании. — Ты? Нормальный? — усмехнулся Драко. — Ты добровольно вызвался нести полоумную девушку в спальню. Ночью. Через ползамка. — Я просто ответственный, — фыркнул Блейз. — Кто-то же должен. Он подошел к Пэнси. Протянул руку. — Пэнс, вставай. Пойдем. Тишина. — Пэнси. — Он потряс ее за плечо. — Эй. Очнись. Пойдем в постель. Никакой реакции. Пэнси даже не моргнула. Блейз вздохнул тяжело и обреченно. Потом просто подхватил ее на руки. Она была легкой — мокрое платье, худые плечи, пустой взгляд. Она даже не пошевелилась, когда он поднял ее, безвольно повиснув у него на руках и роняя голову ему на плечо. — Ладно, понесу, — буркнул Блейз. — Нотт, открой дверь. Некогда тут задерживаться со своей блестящей любовью. Нотт метнулся к двери, распахнул ее. Блейз шагнул к порогу, но обернулся. — Малфой, ты как? — спросил он уже серьезно, без обычной ленивой усмешки. — Жить буду. — Это хорошо. — Блейз кивнул. — Потому что скоро бал, и если ты на него не явишься, я тебя сам прокляну. Мало не покажется. — Иди уже, — устало улыбнулся Драко. Блейз вышел, аккуратно неся Пэнси. Дверь за ним закрылась не сразу — Нотт придержал ее, глядя на Луну. — Я скоро, — сказал он ей. В голосе его звучало обещание. — Подождешь? — Я подожду, — кивнула она. — Я умею ждать. Я всю жизнь ждала. Еще немного — не проблема. Он улыбнулся — впервые на памяти Драко так открыто, так счастливо. И вышел. Дверь закрылась. В туалете стало тихо. Только вода текла из кранов — мерный, успокаивающий шум, который теперь, когда кризис миновал, казался почти музыкой. Капли падали с потолка, разбивались о водную гладь, создавая бесконечный ритм — кап-кап-кап. Где-то в углу продолжала журчать прорванная труба, но даже этот звук теперь не казался зловещим — просто часть ночного концерта. Миртл парила под потолком, сияя ярче звезд. Ее призрачное тело пульсировало мягким светом — от возбуждения, от важности момента, от того, что она наконец-то стала частью чего-то настоящего. — Какая ночь! — провозгласила она, заламывая руки в театральном жесте. — Какая драма! Какая любовь! Я видела все! Я видела слезы, кровь, кристаллы, поцелуи, признания! Я видела, как принц умирал и воскресал! Я видела, как злодейка раскаивалась! Я видела, как фея в блестках творила волшебство! Она закружилась под потолком, разбрасывая призрачные искры. — Я запомню это навсегда! Даже когда пройдет сто лет, я буду вспоминать эту ночь! Я буду рассказывать другим призракам! Они мне опять не поверят, но я все равно буду рассказывать! Гермиона тем временем помогала Драко отлепиться от стены. Он был тяжелым — не столько физически, сколько от слабости, разлившейся по телу. Она обхватила его за талию, прижимая к себе, чувствуя, как дрожит его тело от холода и перенапряжения. — Пойдем, — сказала она мягко, но твердо. — Тебе нужно лечь. В тепло. В сухость. Под одеяло. — И они вышли в коридор. Луна подошла к ним — легко, бесшумно, почти не касаясь воды своими многострадальными кроличьими тапками. Кролики уже совсем поникли и смотрели на мир грустными бусинками глаз. — Я провожу вас до подземелий, — предложила она. В голосе ее не было вопроса — только утверждение. — А потом подожду Тео у выхода. — Ты уверена? — Гермиона посмотрела на нее с беспокойством. — Ночь, холодно, ты в пижаме, тапки мокрые… — Я люблю ночь. — Луна улыбнулась своей далекой, мечтательной улыбкой. — В ней столько всего необычного. Днем все такое обычное и предсказуемое. А ночью… ночью может случиться что угодно. Например, вы. — Она обвела рукой их обоих. — Такая необычная пара. Я рада, что вы есть. Вы делаете мир интереснее. Драко посмотрел на нее. На ее пижаму с блестками, которые переливали даже в тусклом свете коридора. На кроличьи тапки, один из которых жалобно хлюпал при каждом шаге. На светлые волосы, в которых запутался лунный свет и блестки, создавая вокруг головы сияющий ореол. — Знаешь, Лавгуд, — сказал он. Голос его звучал хрипло, но искренне. — Ты странная. — Я знаю. — Она ничуть не обиделась. — Но сегодня ты спасла мне жизнь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Спасибо. — Не я. — Луна покачала головой, и блестки в волосах качнулись, засиявши ярче. — Гермиона. Она вынула кристаллы, она обработала раны, она не дала тебе умереть от потери крови. И немного ты сам. — Она наклонила голову, всматриваясь в него. — Кристаллы почувствовали, что ты хочешь жить. Что ты готов бороться. Ради нее. Поэтому они отпустили. Драко не нашелся что ответить. И просто шел с новыми знаниями. Холодный воздух обжигал разгоряченную кожу, но Драко почти не почувствовал этого. Гермиона поддерживала его, Луна шла рядом, и в этом странном шествии было что-то почти сюрреалистическое — окровавленный слизеринец, мокрая гриффиндорка и девочка в пижаме с блестками, идущие по пустым коридорам Хогвартса. Им повезло никого не встретить по пути. Только Миртл летела за ними, завывая от восторга. — Какая ночь… Какая… Ночь… — пела она, кружа над их головами. — Миртл, — остановила ее Гермиона, оборачиваясь. Голос ее был мягким, благодарным. — Спасибо тебе. Правда. Без тебя мы бы не справились. Миртл замерла в воздухе. Ее призрачное лицо, обычно искаженное вечной гримасой страдания, расплылось в такой улыбке, что она засветилась ярче всех факелов в коридоре. — Правда? — выдохнула она. Голос ее дрожал от переполнявших эмоций. — Правда. — Я… я помогла? Я была полезна? Я сделала что-то важное? — Очень важное. — Гермиона улыбнулась ей. — Ты привела Луну. Ты позвала Блейза. Ты была свидетелем. Ты — часть этой истории. Миртл засияла так, что осветила весь коридор. — Это лучшая ночь в моей жизни! — провозгласила она. — То есть в моей смерти! То есть… Неважно! Спасибо вам! Спасибо! Я теперь буду вспоминать это всегда! Всегда-всегда! И она улетела в восторге, кувыркаясь в воздухе и оставляя за собой светящийся след из призрачных искр. Они пошли дальше — медленно, осторожно. Гермиона поддерживала Драко, чувствуя, как с каждым шагом он опирается на нее все сильнее. Луна шла рядом, легко ступая по камню в своих кроличьих тапках. Один тапок предательски хлюпал, второй всё ещё пытался сохранять достоинство. — Знаешь, — сказала Луна задумчиво, когда они миновали очередной поворот. — Миртл хороший призрак. — Она странная, — заметил Драко. — Все хорошие немного странные. — Луна пожала плечами. — Миртл просто одинокая. Ей нужно внимание. Она хочет, чтобы ее замечали. Чтобы с ней разговаривали. Чтобы ее историю слушали. А кто слушает призраков? — Теперь у нее будет что вспоминать, — усмехнулся Драко. — Да. — Луна кивнула, и блестки в волосах согласно замерцали. — У всех нас теперь будет что вспоминать. Эта ночь — особенная. Такие ночи выпадают раз в жизнь. Или в смерть. Для Миртл — в смерть. Она посмотрела на него своими огромными глазами. В лунном свете они казались почти прозрачными, как у кошки. — Ты будешь хорошим мужем для Гермионы, Драко. — Что? — Он поперхнулся воздухом, чуть не потеряв равновесие. — Мужем, — повторила Луна спокойно. — Знаешь, такой человек, с которым живут долго и счастливо. Ты будешь хорошим. — С чего ты взяла? — Драко даже забыл о боли. — Аура не врет. — Луна улыбнулась. — Ваши ауры переливаются в танце. Это значит, что вы совместимы. Навсегда. Гермиона покраснела. Ярко, до корней волос. Но ничего не сказала — только сжала руку Драко крепче. Они спустились в подземелья. Здесь было еще холоднее, еще темнее, еще тише. Только их шаги нарушали безмолвие. У входа в гостиную Слизерина их встретил Нотт. Он как раз выходил. — Все в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Драко, стараясь держаться ровнее. — Пэнси? Нотт кивнул себе за плечо. — Блейз сидит с ней. Сказал, побудет, пока не уснет. Боится, что она может что-то с собой сделать. — Хорошо. Нотт перевел взгляд на Луну. И снова изменился. Весь его нейтральный, отстраненный вид исчез в одно мгновение. Глаза потеплели, лицо расслабилось, уголки губ поползли вверх. Он смотрел на нее так, будто она была самым ценным, что есть в этом мире. Будто все эти блестки, странности, мозгошмыги и кроличьи тапки были самым прекрасным, что он когда-либо видел. — Я провожу тебя, — сказал он. Голос его звучал мягко, почти нежно. — Я знаю, — кивнула Луна. — Ты всегда провожаешь. Она подошла к нему. Медленно, плавно, как лунный свет. Остановилась в шаге. Нотт осторожно взял ее за руку. Будто она была сделана из хрупкого стекла. Будто боялся разбить. — Замерзла? — спросил он тихо. — Немного. — Она улыбнулась. — Но это приятно. Холод бодрит. — Я согрею. Он снял с себя мантию — ту самую, домашнюю, темно-синюю — и накинул ей на плечи. Мантия была большой, почти до пола, и Луна утонула в ней, став еще меньше, еще хрупче. — Спасибо, Тео. — Всегда. Она повернулась к Гермионе и Драко. — До встречи, — сказала она просто. — Увидимся. Надеюсь, скоро. — Увидимся, — ответила Гермиона. Драко просто кивнул и смотрел им вслед. Высокая, чуть сутулая фигура Нотта — даже в пижаме он умудрялся сохранять свою обычную отстраненность, но сейчас в этой отстраненности появилось что-то новое. Он шел чуть ближе к Луне, чем требовалось, чуть осторожнее, чем обычно. Его рука, державшая ее, была напряжена — он будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе как сон. И маленькая, укутанная в его мантию Луна. Темно-синяя ткань была ей велика — мантия волочилась по полу, скрывая многострадальные кроличьи тапки, и Луна то и дело подбирала ее свободной рукой. В слабом свете факелов ее блестки переливались особенно ярко — розовые, голубые, серебристые искры вспыхивали при каждом шаге, создавая вокруг нее сияющий ореол. Она что-то говорила — Драко не слышал слов, но видел, как двигаются ее губы, как она жестикулирует свободной рукой. Нотт слушал, наклонив голову, и на его лице было такое выражение… Драко никогда не видел у друга такого лица. Мягкое. Теплое. Почти нежное. Блестки на его плече вспыхивали в такт ее словам — розовые искры загорались и гасли, будто перемигиваясь с хозяйкой. И в этом было что-то такое правильное, такое настоящее, что Драко даже улыбнулся. Несмотря на боль, на усталость, на кровь, все еще запекшуюся на рубашке. В этой паре было что-то… настоящее. — Пошли, — сказала Гермиона, потянув его к входу в гостиную. Голос ее звучал устало, но твердо. — Тебе нужно лечь. Немедленно. — А ты? — спросил он, оборачиваясь к ней. — Я провожу тебя. — Она посмотрела на него серьезно, в глазах ее читалась забота, смешанная с усталостью. — Передам тебя в руки Забини. Прослежу, чтобы ты не рухнул по дороге. — Я могу идти сам. — Врешь. — Немного. Она фыркнула, но в этом звуке не было обиды — только усталая нежность. Он посмотрел на нее. На ее мокрые волосы, прилипшие к вискам темными прядями. Вода все еще капала с них, стекала по шее, за воротник пижамы. На темные круги под глазами — такие глубокие, что казались синяками. На искусанные губы — она кусала их весь вечер, сначала от беспокойства, потом от его боли, теперь от усталости. На пижаму с дурацкими совиными мордочками, которая давно превратилась в мокрую тряпку, облепившую тело. На руки, все еще испачканные его кровью — темные разводы на бледной коже. Самую красивую на свете. — Ты лучшее, что случилось в моей жизни, — сказал он. Просто. Без пафоса. Как факт. Как констатацию непреложной истины. Она улыбнулась — устало, но счастливо. В этой улыбке было столько тепла, что Драко на секунду забыл о холоде, пробиравшем до костей. — Я знаю. — Она чмокнула его в щеку — быстро, но так, что у него снова подкосились колени. — Пошли уже, герой. А то рухнешь прямо здесь, и мне придется тащить тебя на себе. — Ты справишься. — Справлюсь. — Она усмехнулась. — Но лучше не надо. Я уже устала таскать тяжести сегодня. — Я тяжесть? — Еще какая. Она довела его до входа в гостиную Слизерина. Стена бесшумно скользнула в сторону, пропуская их внутрь. В гостиной было тихо и тепло. В камине догорал огонь — последние языки пламени лизали обугленные поленья, отбрасывая теплые, уютные блики на кожаные кресла и темные стены. За огромными окнами, выходящими в озеро, лениво проплывали сонные рыбы — их светящиеся тела мерцали в темноте, создавая причудливые узоры. Вода за стеклом была спокойной, темной и бесконечной. Пахло дымом, старыми книгами и чем-то еще — домашним и безопасным. Из кресла у камина поднялась фигура. Блейз Забини выглядел уставшим, но спокойным. Его домашняя мантия была распахнута, волосы окончательно растрепались, на лице читалась та особая усталость, которая бывает после долгого сидения с больным. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, и подошел к ним. — Живой, — констатировал он, оглядывая Драко. — А я уж думал, всё-таки придется тебя по частям собирать. — Почти собрали, — усмехнулся Драко, опираясь на Гермиону. — Пэнси? — спросила Гермиона. Блейз вздохнул и провел рукой по лицу. — Напоил ее успокоительным. Пришлось влить почти полфлакона, пока она не перестала рыдать. — Он поморщился. — Она в отключке сейчас. Но оставлять одну нельзя — мало ли что. Пришлось уложить ее у нас в спальне, на свободную кровать. — У нас? — переспросил Драко. — А где еще? — Блейз развел руками. — В девичью спальню я зайти не могу. А тащить ее через всю школу к мадам Помфри… сам понимаешь, нельзя. — Он понизил голос. — Если кто узнает… — Спасибо, — тихо сказала Гермиона. — Правда. Ты не представляешь, как это важно. Блейз пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то теплое. — Ладно, — сказал он. — Малфой, давай сюда. Я тебя доведу. — Я сама, — начала Гермиона, но Блейз уже подхватил Драко под свободную руку. — Грейнджер, ты и так сегодня наработалась. — Он кивнул на ее руки, все еще в крови. — Иди уже, отдыхай. Я его доведу до кровати. Не в первый раз. Гермиона замялась, глядя на Драко. — Я… — начала она. — Иди, — сказал он мягко. — Я в порядке. Правда. — Ты врешь. — Немного. Она шагнула к нему, прижалась — быстро, но крепко. Руки ее обвили его талию, лицо уткнулось в грудь. Он чувствовал, как дрожит ее тело — от холода, от усталости, от пережитого ужаса. — Только попробуй умереть, — прошептала она ему в рубашку. — Я тебя из могилы достану и воскрешу, чтобы убить снова. — Обещаю жить, — усмехнулся он, гладя ее по мокрым волосам. Она подняла голову. Посмотрела на него долгим взглядом. А потом поцеловала. Не быстро, не украдкой. Долго. Нежно. Благодарно. Так что Блейз деликатно отвернулся к камину, делая вид, что изучает узоры на стене. Когда они оторвались друг от друга, Гермиона выдохнула: — Шесть дней. — Шесть дней, — кивнул Драко. — И бал. — И мы идем вместе. — Вместе. Она улыбнулась — устало, но счастливо. Потом разжала объятия и отступила на шаг. — Забини, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Если он умрет, я тебя прокляну. — С чего бы ему умирать? — фыркнул Блейз. — Я за ним присмотрю. — Присматривай хорошо. — Есть, капитан. Гермиона посмотрела на Драко еще раз — долго, будто запоминая. Потом развернулась и вышла из гостиной. Стена бесшумно закрылась за ней. В гостиной стало тихо. Драко стоял, глядя на стену, за которой исчезла Гермиона, и чувствовал, как внутри разливается тепло — такое сильное, что почти заглушало боль. — Ну что, герой-любовник, — вздохнул Блейз, закидывая его руку себе на плечо. — Пошли, уложу тебя. А то ты сейчас рухнешь, и мне придется тащить тебя одному. — Ты справишься. — Справлюсь. — Блейз усмехнулся. — Но лучше не надо. Они пошли через гостиную — медленно, осторожно, обходя кресла и столики. В камине догорал огонь, отбрасывая на них последние теплые блики. — Пэнси правда в отключке? — спросил Драко. — В полной. — Блейз кивнул. — Я ей дал тройную дозу. Спать будет до утра. А там… — Он пожал плечами. — Посмотрим. Утро вечера мудренее. — Ты злишься на нее? — На Пэнси? Я? — Блейз задумался. — Не знаю. Она дура, конечно. Но она наша дура. И ей больно. Очень больно. Я видел такие глаза только у людей, которые теряли всё. — Я не хотел… — Знаю. — Блейз перебил его. — Ты не виноват, что не любишь ее. Сердцу не прикажешь. Но ей от этого не легче. Они дошли до спальни. Блейз открыл дверь, ввел Драко внутрь. В комнате было темно. Только лунный свет пробивался сквозь окна в озеро, создавая причудливые тени на стенах. На одной из кроватей лежала Пэнси — Драко видел ее силуэт, укрытый одеялом. Она не двигалась, дышала ровно и глубоко. — Спит, — констатировал Блейз. — Ладно, давай тебя укладывать. Он довел Драко до его кровати, помог сесть. Драко с трудом стянул мокрую рубашку, бросил на пол. Блейз протянул ему сухую — из шкафа. — На, переоденься. А то простынешь. Драко взял рубашку, но силы оставили его. Он просто сидел, глядя перед собой. Блейз вздохнул, забрал у него рубашку и сам помог надеть — осторожно, стараясь не задеть повязки. — Ты как ребенок, — проворчал он. — Без няньки никуда. — Спасибо, — тихо сказал Драко. — Не за что. Штаны тоже снимай. Когда одежда сменилась на сухую, Блейз укрыл его одеялом — теплым и мягким. Поправил подушку. — Спи, — сказал он. — Я покараулю. — Ты не обязан. — Знаю. — Блейз усмехнулся. — Но если вы оба помрете — Пэнси от горя, ты от ран, — мне будет скучно. Так что спи. Драко хотел ответить, но веки тяжелели с каждой секундой. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в сон, — светящиеся рыбы за окном. Они проплывали мимо — стайка за стайкой, оставляя за собой мерцающие следы. И тихий голос Блейза: — Шесть дней до бала. Доживи уж как-нибудь. За окнами проплыла стайка светящихся рыб — последняя в эту ночь. Их сияние на миг осветило спальню, скользнуло по спящей Пэнси, по Блейзу, устроившемуся в кресле у окна, по Драко, на лице которого застыло непривычно спокойное выражение. В камине в гостиной догорал огонь. Последнее полено рассыпалось искрами и погасло, оставив после себя только теплые угли. Ночь подходила к концу. А впереди был бал. Всего через шесть дней.