Кошка среди Змей

Коридоры Хогвартса встретили Драко привычной суетой. Ученики сновали туда-сюда с книгами и пергаментами, кто-то куда-то опаздывал, кто-то, наоборот, уже освободился и неторопливо брел в сторону Большого зала. Портреты перешептывались, провожая его любопытными взглядами — но не более того. Никто не тыкал пальцами и не шептался за спиной. Никто не смотрел с тем особенным выражением, которое бывает, когда все знают какую-то пикантную подробность о твоей личной жизни. Драко шел и чувствовал, как напряжение, которое он даже не осознавал, потихоньку отпускает плечи. Он свернул в коридор, ведущий к Большому залу, и сразу услышал привычный гул голосов — сотни учеников, обсуждающих свои обычные ученические дела. Запах еды дразнил ноздри — жареное мясо, свежий хлеб, тыквенный сок. Зачарованный потолок сегодня был ясным, голубым, с редкими белыми облаками — предвестник скорой весны, хотя за окнами все еще лежал снег. Драко вошел в зал. Он шел к слизеринскому столу и никто не смотрел на него с особым интересом. Никто не провожал взглядами, полными любопытства или осуждения. Никто не шептался за спиной, прикрываясь ладонями. Несколько первокурсников мельком взглянули на него, когда он проходил мимо, но тут же вернулись к своим тарелкам — видимо, обсуждали что-то более важное, чем появление Малфоя. Пара слизеринцев, сидевших с краю, кивнули ему — привычно, буднично, как кивали каждое утро последние шесть лет. Один даже лениво махнул рукой, не отрываясь от разговора с соседом. Все было как всегда. Драко выдохнул — полностью осознав, что всё спокойно. Страх, что кто-то узнает, отступил. Не придется объяснять, врать и прикрываться. Никто не знал. Ночь в туалете Миртл осталась тайной. Его тайной. Их тайной. И только тогда он позволил себе посмотреть на нее. Гермиона сидела на своем обычном месте — рядом с тем, которое уже прочно стало его. На ней была школьная форма, но сегодня почему-то даже она выглядела иначе. Рубашка — белая, простая, хлопковая — была застегнута на все пуговицы, строго, почти чопорно, и от этого почему-то еще сильнее хотелось расстегнуть хотя бы одну. Волосы собраны в низкий пучок, из которого, как всегда, выбивались непослушные пряди — одна упала на щеку, и она то и дело сдувала ее, не отрываясь от разговора с Блейзом. Она что-то говорила, жестикулируя свободной рукой. Драко видел, как двигаются ее губы, как хмурятся брови, когда она объясняла что-то важное, как Блейз слушает ее с выражением легкой скуки, но в глазах его пляшут знакомые чертики. Она что-то сказала — видимо, очередную умную мысль, — и Блейз фыркнул, закатив глаза. Она в ответ пихнула его ногой под столом. Обычная картина. Привычная. Та, которую Драко видел каждое утро последние две недели. Гермиона и Блейз — странный дуэт, который нашел общий язык на почве подколов и взаимного уважения. Но сегодня все было иначе. Драко не мог объяснить это словами. Просто чувствовал. Каждая деталь отзывалась в нем с новой, невероятной остротой. То, как свет из окон падал на ее волосы, делая их золотисто-каштановыми. То, как она поправляла выбившуюся прядь — машинально, привычно, но в этом жесте было столько знакомого, столько родного. То, как улыбалась Блейзу — легко, беззаботно и по-дружески. Будто вчерашняя ночь содрала с него какую-то пленку, сквозь которую он раньше смотрел на мир. Будто теперь он видел ее не просто глазами — всем телом, каждой клеткой и самой душой. Каждый вдох, который она делала, каждый взмах ресниц, каждое движение губ — все это имело значение. Все это было частью ее. И теперь частью его. Она была его. Она была здесь. Она спасла его. И это знание делало все остальное — гул, еду, взгляды, — просто белым шумом. Фоном. Декорациями к единственно важному — к ней. Драко шел, и расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Пять метров. Три. Один. И в этот момент Гермиона подняла голову. Их глаза встретились. Драко забыл, как дышать. Опять. В этом взгляде было столько всего, что любые слова казались лишними, неуклюжими и ненужными. Не вопрос «как ты?». Не тревога, которую он ожидал увидеть. Не беспокойство, не жалость, не страх. Просто — тепло. Глубокое, бесконечное и свое. Она смотрела на него так, будто видела не просто Драко Малфоя — заносчивого слизеринца, наследника древнего рода, того, кого все привыкли видеть. Она смотрела так, будто видела его настоящего. Того, кто стоял перед ней на коленях в нише. Того, кто корчился от боли в туалете Миртл, пока она вынимала кристаллы из его живота. Того, кто проснулся сегодня утром и первым делом подумал о ней. Будто знала о нем то, чего не знал никто. Будто они были связаны чем-то, что не требовало слов. Чем-то большим, чем просто близость. Чем-то, что случается раз в жизни, если вообще случается. В ее глазах было спокойствие. Уверенность. И что-то еще, очень личное, от чего у Драко внутри все менялось. Она не спрашивала. Она просто смотрела и знала. Знала, что он жив. Знала, что он здесь. Знала, что он пришел к ней. Драко шагнул к столу. Опустился на скамью рядом с ней. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем обычно. Ему нужно было чувствовать ее тепло, ее запах и ее присутствие. Ему нужно было убедиться, что она реальна. Что эта ночь была реальной. Что они — реальны. Он наклонился и поцеловал ее в висок. Медленно. Нежно. Вбирая знакомый запах. Мыло — то самое, которым она пользовалась, дорогое, с легким цветочным ароматом. Чернила — въевшиеся в кожу после долгих часов в библиотеке. И всё тоже глубокое, интимное и принадлежащее только ей. Запах, который он узнал бы из тысячи. Запах, который теперь ассоциировался только с одним — с домом. С безопасностью. С любовью. Губы задержались на виске на секунду дольше обычного. Он чувствовал, как бьется под тонкой кожей ее пульс — ровно, спокойно и убаюкивающе. Чувствовал, как она чуть заметно выдохнула, прикрывая глаза на мгновение. В этом выдохе было все — облегчение, благодарность, усталость и та же самая бесконечная нежность, которую чувствовал он. Сегодня этот поцелуй был особенным. Не ритуалом, который они выработали за эти дни. Не привычкой, от которой не хотелось отказываться. Он был благодарностью. «Я жив благодаря тебе». «Я помню каждое твое прикосновение прошлой ночью». «Я никуда не уйду». «Я твой». Все это было в одном коротком касании губ к виску. А потом ее рука под столом нашла его руку. Драко даже не заметил, как это произошло — просто в какой-то момент ее теплые пальцы скользнули по его ладони, переплелись с его пальцами и сжались. Ее ладонь была теплой — удивительно теплой после всего, что случилось ночью. Живой. Родной. И это простое прикосновение сказало больше, чем любые слова. «Я здесь». «Я с тобой». «Я тоже никуда не уйду». У Драко защипало в глазах. Он моргнул — быстро, резко, прогоняя наваждение. Сейчас нельзя. Не здесь. Не при всех. Он сжал ее пальцы в ответ — крепко, но осторожно, стараясь не сделать больно. Большим пальцем погладил костяшки — раз, другой, третий. Чувствуя, как под тонкой кожей пульсирует кровь. Чувствуя, что она рядом. — Привет, — сказал он тихо. Голос прозвучал хрипловато — то ли от волнения, то ли от того, что он вообще не был уверен, что способен сейчас говорить нормально. Но это было неважно. Важно было только то, что она услышала. Она повернула голову, посмотрела на него. В ее глазах все еще было то тепло — глубокое, бесконечное, свое. И легкая улыбка, тронувшая уголки губ. — Привет, — ответила она. Одно слово. Одно-единственное слово. Но в нем было столько всего, что слова были не нужны. В нем было: «Я рада, что ты жив». «Я рада, что ты здесь». «Я рада, что ты пришел». «Я люблю тебя». Все сразу. Драко смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое сильное, такое всепоглощающее, что боль в животе, усталость, страх перед будущим — все это отступало на второй план. Оставалась только она. Рядом деликатно кашлянули. Блейз Забини сидел напротив, лениво развалившись на скамье, и наблюдал за ними с выражением, которое сложно было описать словами. Смесь легкой скуки, неподдельного интереса и той особенной насмешливости, которая была его визитной карточкой. В руках он держал вилку, которой ковырялся в тарелке, но еда, кажется, его совсем не интересовала. — Я, конечно, понимаю, что вы тут переживаете неземную любовь и все такое, — лениво протянул он, даже не пытаясь скрыть улыбку. — Но может, и до смертных снизойдете? Я тут, между прочим, тоже волновался. Даже обед не лезет. Почти. Он ткнул вилкой в омлет, демонстрируя, что еда действительно почти не тронута — пара маленьких кусочков с краю и все. Драко посмотрел на друга. Блейз выглядел уставшим — это было видно сразу, стоило присмотреться. Под глазами залегли глубокие тени — такие, какие бывают только после бессонной ночи. Волосы, обычно уложенные с идеальной небрежностью, сегодня были взлохмачены сильнее обычного — видимо, он даже не потрудился причесаться перед выходом. На мантии, у воротника, темнело пятно — то ли от пролитого сока, то ли от чего-то другого. Блейз Забини, который всегда следил за собой с маниакальной тщательностью, вышел в свет с пятном на мантии. Это говорило о многом. Но в глазах его, когда он смотрел на Драко, было тепло. Настоящее, глубокое, дружеское тепло. Без привычной ленивой насмешки. Без желания подколоть. Просто — тепло. — Ты как? — спросил Блейз уже серьезно. Голос его звучал ровно, но Драко слышал в нем то, что Блейз никогда не сказал бы вслух. Беспокойство и тревогу. И облегчение от того, что Драко жив и сидит сейчас перед ним. — Жив, — ответил Драко. Коротко. Емко. И добавил, глядя другу в глаза: — Спасибо тебе. Блейз дернул плечом — небрежно, будто отмахиваясь от мухи. Но Драко видел, как дрогнули уголки его губ. Как на секунду изменилось выражение лица — стало мягче и теплее. — А, брось, — сказал Блейз, отводя взгляд и снова принимаясь ковыряться в тарелке. — Не за что. Ты бы для меня то же сделал. — Сделал бы. — Знаю. — Блейз поднял глаза, и в них снова заплясали чертики. — Поэтому и помог. Не хочу остаться должен. Ты же знаешь, я терпеть не могу быть в долгу. Драко усмехнулся. Блейз всегда прикрывал свои настоящие чувства шутками. Это был его способ справляться с миром. И Драко это в нем ценил. Повисла пауза. Теплая, своя, уютная. Гермиона сжала его руку под столом чуть сильнее. Драко повернулся к ней. — Как раны? — спросила она тихо. Голос ее был едва слышен — она говорила так, чтобы слышал только он. Вопрос повис в воздухе между ними, и Драко видел, как она ждет ответа. Как в глазах ее снова появляется тревога, которую она так старательно прятала за спокойствием. Как она кусает губу — привычный жест, который выдавал ее с головой. — Я переживала, — добавила она еще тише. — Хотела забежать утром, но побоялась, что кто-то увидит. Думала, может, Миртл передаст записку, но она куда-то запропастилась. Наверное, рассказывает другим призракам о великой драме. В ее голосе проскользнула легкая усмешка, но Драко видел — она действительно переживала. Всю ночь. Все утро. Ждала вестей. Он сжал ее руку в ответ, успокаивая. — Заживают, — сказал он. — Твои зелья творят чудеса. Я сам в душе смотрел — почти затянулось. Он видел, как она выдохнула. Как напряжение, которое она держала в себе все это время, начало отпускать плечи. Как разгладилась морщинка между бровями. — Правда? — переспросила она, хотя знала, что он не врет. Ей просто нужно было услышать это еще раз. — Правда. — Он кивнул. — Я даже бинты сам поменял. Почти профессионально. Она фыркнула — тихо, но с облегчением. — Почти не считается. Я вечером еще раз посмотрю. — Она уже перешла в режим планирования, и это было так знакомо, так по-гермионовски, что Драко улыбнулся. — У меня есть одно сильное заживляющее, я его редко использую, но для такого случая… — Гермиона. — Он перебил ее мягко. Она замолчала, глядя на него. — Я в порядке. Правда. Она посмотрела на него долгим взглядом. Тем самым, которым умела только она — пронизывающим, изучающим и видящим насквозь. Он выдержал его. Не отвел глаз. Позволил ей убедиться. Она кивнула. — Знаю. — В голосе ее появилась та самая мягкость, которая была только для него. — Но я все равно посмотрю. Спорить было бесполезно. Драко и не собирался. Блейз, который все это время делал вид, что поглощен изучением узоров на своей тарелке, снова подал голос. На этот раз тише, почти шепотом. — А Пэнси? — спросил он, понижая голос так, чтобы слышали только свои. — Ты ее видел утром? Драко кивнул. И почти автоматически снова сжал руку Гермионы. Не потому что боялся ее реакции. А потому что хотел, чтобы она знала — это ничего не меняет. Пэнси — это прошлое. Гермиона — это настоящее и будущее. — Видел. — Он помолчал, подбирая слова. — Мы поговорили. Блейз поднял бровь. Высоко. Почти до линии волос. — Поговорили? — переспросил он с таким выражением, будто Драко сказал, что они с Пэнси сходили на чай к Дамблдору. — Серьезно? И как? — Нормально. — Драко пожал плечами. — Она извинилась. Я извинился. Мы… поняли друг друга. Блейз смотрел на него несколько секунд, переваривая информацию. Потом медленно кивнул. — Ничего себе, — сказал он тихо. — А я уж думал, мне придется вас растаскивать. Гермиона молчала. Драко чувствовал ее взгляд на себе — спокойный, внимательный, без капли ревности или напряжения. Она просто слушала. Принимала и понимала. — Она даже помогла мне с перевязкой, я всё сделал, откровенно говоря, криво, — добавил Драко. — Сказала, что мать учила на случай дуэлей. Блейз присвистнул. Громко, на несколько соседних слизеринцев, которые обернулись, но тут же потеряли интерес. — Ничего себе прогресс, — протянул он, качая головой. — Вчера хотела тебя убить, сегодня перевязывает. Пэнси Паркинсон — женщина-загадка. Я всегда это говорил. — Она не хотела убивать, — тихо сказал Драко. Голос его прозвучал жестче, чем он планировал. Но это было важно. Важно, чтобы они поняли. — Она просто… сломалась. — Он помолчал, подбирая слова. — Это разные вещи. Хотеть убить и сломаться настолько, что не контролируешь свою магию. Она не хотела. Она просто… не могла больше терпеть. Блейз замолчал. На его лице мелькнуло что-то — может, понимание, может, уважение. Гермиона кивнула. — Я понимаю, — сказала она просто. Драко повернулся к ней. В ее глазах не было осуждения. Только спокойное и глубокое понимание. — Ей было больно, — продолжила она тихо. — Очень больно. Она любила тебя столько лет, сколько себя помнит. А ты выбрал меня. За две недели. Это не оправдание тому, что она сделала, конечно. Но объяснение. Люди в такой боли делают ужасные вещи. Блейз посмотрел на Гермиону с новым выражением. В его глазах читалось что-то вроде уважения. — Ты удивительная, Грейнджер, — сказал он. Без тени обычной насмешки. Серьезно. — Его чуть не убили из-за тебя, а ты ее понимаешь. — Его не убили. — Гермиона пожала плечами. — А она потеряла все. Дружбу. Любовь. Надежду. — Она помолчала. — Я могу себе представить, что она чувствовала. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Драко смотрел на нее. На то, как спокойно она говорит об этом. Как не пытается казаться лучше, чем есть. Как просто принимает реальность — со всей ее болью и со всей сложностью. На то, как мудрость светится в ее глазах — не книжная, не вычитанная, а настоящая, выстраданная. Она была не просто умной. Она была мудрой. По-настоящему. И от этого внутри разливалось такое тепло, такое чувство благодарности и любви, что Драко на секунду показалось — он сейчас просто не выдержит. Взорвется от переполняющих чувств. Он сжал ее руку. Поднес к губам. Поцеловал костяшки — медленно, нежно, глядя ей в глаза. — Ты невероятная, — прошептал он одними губами. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — теплой, своей, только для него. — И ты мой. — И я твой. — он опустил ее руку от губ, — Кстати, — оглядывая стол и только сейчас замечая отсутствие Нотта. Драко моргнул, пересчитывая взглядом знакомые лица. Блейз — вот он, развалился на скамье с ленивой грацией сытого кота. Соседние слизеринцы — кто-то ел, кто-то спорил о квиддиче, кто-то строчил домашнее задание, умудряясь одновременно запихивать в рот тосты. Но места Теодора Нотта, обычно читавшего за столом, с идеально разложенными пергаментами и неизменной чашкой черного кофе, пустовало. — А где Тео? — спросил Драко, нахмурившись. Он не был обеспокоен — Нотт всегда был сам по себе, мог уйти, мог задержаться, мог вообще не прийти на обед, если находил что-то интересное в библиотеке или очередном выпуске «Ежедневного пророка». Но после вчерашней ночи все воспринималось иначе. Каждая мелочь имела значение. Каждое отсутствие настораживало. Блейз медленно повернул голову. Посмотрел на Драко. И его лицо начало меняться. Сначала дрогнули уголки губ. Потом глаза сузились, в них заплясали знакомые искры. Потом улыбка расползлась по всему лицу — ленивая, хитрая, предвкушающая. Та самая улыбка, которую Драко знал много лет. Улыбка, которая означала только одно: сейчас будет что-то очень интересное. И Блейз собирается наслаждаться каждым моментом. — А ты посмотри на стол Когтеврана, — кивнул он, даже не пытаясь скрыть удовольствие в голосе. В этом кивке было столько многозначительности, столько скрытого смысла, что Драко на секунду замер. Потом медленно повернул голову. И замер уже по-настоящему. На краю стола Когтеврана, у самого окна, через которое лился мягкий, почти золотистый солнечный свет, сидел Теодор Нотт. Драко моргнул. Протер глаза. Посмотрел снова. Нотт сидел напротив Луны Лавгуд. Они были вдвоем. Не просто сидели за одним столом — они были отделены от остальных когтевранцев невидимой, но совершенно отчетливой границей. Пустое пространство справа и слева, пара свободных мест, которые никто не занимал — то ли потому что не хотели мешать, то ли потому что боялись нарушить что-то хрупкое и невидимое. Солнце светило им прямо в спину, создавая вокруг фигур сияющий ореол. В этом свете волосы Луны казались почти белыми, с розовыми и голубыми прядками, которые переливались как перламутр. А блестки — тысячи крошечных сверкающих точек, рассыпанных по ее волосам, по ресницам, по воротнику рубашки, — горели в солнечных лучах, как россыпь драгоценных камней. Рубины, сапфиры, бриллианты — все сразу, переливающиеся, мерцающие, живые. Нотт сидел напротив нее. На нем была идеально выглаженная рубашка — белая, свежая, без единой складочки. Галстук завязан безупречным узлом — ровно настолько туго, чтобы выглядеть респектабельно, и настолько свободно, чтобы не создавать ощущения, что его душат. Волосы аккуратно расчесаны — ни одного выбившегося локона. Мантия лежала на соседнем стуле, сложенная с хирургической точностью. Все как всегда. Идеальный, безупречный, нейтральный Теодор Нотт. Но что-то было иначе. Драко не сразу понял, что именно. А потом увидел. Поза. Нотт не сидел в своей обычной манере — прямой, как шомпол, отстраненный, с легким наклоном головы, который говорил: «я здесь, но меня это не касается». Сегодня он сидел иначе. Расслабленно. Корпус чуть наклонен вперед, к ней. Локоть на столе, подбородок опирается на ладонь — поза, которую Драко никогда у него не видел. Слишком открытая. Слишком уязвимая. Слишком… живая. Он смотрел на Луну. Не отрываясь. Слушал, что она говорит, с таким вниманием, будто от каждого ее слова зависела его жизнь. Глаза его — обычно холодные, отстраненные, с легким прищуром, — сейчас были широко открыты, и в них горело что-то, чего Драко никогда раньше не замечал. Интерес. Настоящий, глубокий, жадный интерес. Не к книге. Не к научной проблеме. К ней. Луна что-то говорила. Драко видел, как двигаются ее губы, как она жестикулирует свободной рукой, рисуя в воздухе какие-то невидимые узоры. Ее глаза — огромные, серебристо-серые, почти прозрачные в этом свете, — смотрели на Нотта с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, которые видят мир иначе. Которые видят в людях то, чего не видят другие. Она говорила, и Нотт слушал. Кивал. Иногда отвечал — коротко, но Драко видел, как шевелятся его губы. И каждый раз, когда он говорил, Луна склоняла голову чуть набок, и блестки в ее волосах вспыхивали ярче, будто одобряя каждое его слово. Потом она что-то сказала — видимо, что-то смешное, потому что Нотт улыбнулся. Драко замер. Он видел улыбку Тео тысячи раз. Вежливую, холодную, отстраненную. Иногда насмешливую, когда Блейз отпускал особенно удачную шутку. Иногда снисходительную, когда кто-то из младшекурсников говорил глупость. Такой улыбки он не видел никогда. Теплой. Настоящей. Открытой. Она осветила все его лицо — строгое, обычно непроницаемое, — сделав его почти красивым. Почти человечным. Почти счастливым. В этой улыбке не было ничего от нейтрального Теодора Нотта. В ней был он сам. Настоящий. Тот, кого Драко знал, но никогда не видел. Луна ответила ему той же улыбкой — своей, лунной, немного безумной и бесконечно нежной. И в этот момент они выглядели так, будто вокруг не существовало ничего. Ни шумного Большого зала. Ни любопытных взглядов когтевранцев, которые то и дело косились на них. Ни остывающих тарелок с едой. Ни всего мира. Только они двое. Только этот разговор. Только эта улыбка. — Охренеть, — выдохнул Драко. Слово вырвалось само. Тихий, почти благоговейный шепот, в котором смешались удивление, неверие и что-то очень похожее на радость за друга. — Ага, — довольно кивнул Блейз. Голос его сочился самодовольством, как переспелый персик соком. Он откинулся на скамье, скрестил руки на груди и наблюдал за реакцией Драко с видом кота, который только что поймал особенно жирную мышь и теперь наслаждается триумфом. — Мой нейтральный друг, — продолжил Блейз, смакуя каждое слово, — который годами делал вид, что ему никто не нужен. Который на любые намеки на отношения отвечал, что это «иррациональная трата времени». Который читал «Придиру» с серьезным лицом и утверждал, что это просто «социологическое исследование». — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Сидит и воркует с самой странной девушкой Хогвартса. Жизнь, Малфой, удивительная штука. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Драко смотрел на эту картину и не мог отвести взгляд. Что-то в ней было завораживающее. — Она не странная, — тихо сказала Гермиона. Драко повернулся к ней. Она смотрела на Луну с теплой, понимающей улыбкой. В глазах ее не было насмешки, которую Драко привык видеть у других, когда речь заходила о Лавгуд. Только нежность и радость. — Луна просто… другая, — продолжила Гермиона. — Она видит мир не так, как мы. Она замечает то, что мы пропускаем. Чувствует то, что мы не чувствуем. — Она помолчала, глядя на эту пару. — И она умеет видеть в людях хорошее. Даже когда все вокруг видят только странное. Я рада за них, — добавила она еще тише. — Луна заслуживает счастья. Она столько лет была изгоем. Над ней смеялись, ее не понимали, ее считали сумасшедшей. А она просто… другая. И это не плохо. Это просто по-другому. Драко кивнул, все еще глядя на Нотта и Луну. — И Нотт… — продолжила Гермиона, и в голосе ее появилась та особенная интонация, которую Драко уже научился распознавать — она анализировала, собирала информацию и делала выводы. — Он хороший. Правда. Просто скрытный. Очень скрытный. Я думаю, он боится показывать свои чувства. Боится, что его неправильно поймут. Или что его чувства используют против него. — Он нейтральный, — фыркнул Блейз, но в этом фырканье не было обычной насмешки. Скорее констатация факта. — Он во всем нейтральный. Даже в любви, наверное, нейтральный. Должен быть беспристрастным наблюдателем, а не участником. Он помолчал, глядя на друга. — Но смотрите, — добавил он тише, — нейтральность куда-то испарилась. Испарилась к чертям собачьим. И знаете что? Ему идет. Никогда не думал, что скажу это, но нашему Тео идет быть не нейтральным. Идет быть… живым. Драко усмехнулся, переводя взгляд с Нотта на Блейза. В глазах друга плясали искорки, но в этой улыбке было что-то еще. Что-то, что Драко не мог сразу определить. Легкая грусть? Ностальгия? Зависть? Он присмотрелся внимательнее. Блейз смотрел на Нотта и Луну с тем особенным выражением, которое бывает у человека, который рад за друга, но при этом остро осознает, что сам стоит в стороне. Что сам — один. — Слушай, Забини, — сказал Драко, решая проверить свою догадку. — А ты теперь без пары на балу? Нотт вон, кажется, нашел себе компанию. Блейз моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — может, та самая грусть, которую Драко заметил, — но тут же исчезло, сметенное привычной маской ленивой самоиронии. Он театрально вздохнул. Прижал руку к сердцу с таким трагическим выражением, будто собирался читать монолог Гамлета. Откинул голову назад, закатил глаза. — Бросили, — произнес он голосом, полным пафоса и боли. — Предали. Оставили одного в этом жестоком мире. Друзья, которым я доверял, которым я отдавал последнюю рубашку, которым я… — Он запнулся, видимо, подбирая подходящее трагическое продолжение. — Которым я жертвовал своим сном и покоем, теперь счастливы ворковать со своими половинками, а я… я одинок и несчастен. Он помолчал секунду, давая драматизму момента улечься. Потом ухмыльнулся той самой ухмылкой, которая означала, что сейчас будет подкол. Опасная ухмылка. Предвкушающая. — Но знаешь, Малфой, — сказал он, понижая голос до заговорщического шепота, — я тут подумал… — О чем? — Драко поднял бровь, хотя уже начинал догадываться, куда клонит друг. — Пэнси мне должна. — Блейз развел руками, будто это было очевидно. — Я ее на руках тащил через ползамка. Через ползамка, Малфой! Она, конечно, легкая, но все равно — это были километры. Лестницы. Коридоры. Подземелья. Я чуть не надорвался. У меня теперь, может, спина болит. Профессиональная травма. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — И я ей свою рубашку отдал. — Голос его стал почти обиженным. — Мою любимую, между прочим. Темно-синюю, итальянский шелк, которая так шла к моим глазам. Ты же знаешь, Малфой, я берегу свои рубашки. Я их выбираю с душой. А эта… эта была особенная. — Он вздохнул с трагическим выражением. — И теперь она, наверное, безнадежно испорчена. Ее слезами. И соплями. И водой из этого ужасного туалета. Драко слушал этот монолог с нарастающим весельем. Блейз умел подать даже самую нелепую идею так, что она звучала почти убедительно. — И? — спросил он, подталкивая друга к кульминации. — И я считаю, — Блейз поднял указательный палец вверх, придавая лицу выражение глубокой задумчивости, — что она обязана мне как минимум одним танцем на балу. В качестве компенсации морального ущерба. И физического тоже. И за рубашку. И за потраченные нервы. Он пожал плечами с притворной небрежностью, но в глазах его плясали такие чертики, что Драко едва сдерживал смех. — Это же справедливо, правда? Закон равного обмена. Я ей — спасение и рубашку. Она мне — один танец. Честная сделка. Гермиона фыркнула. Громко, не сдерживаясь. Прикрыла рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы, делая ее похожей на нашкодившую школьницу. — Блейз, — сказала она, отсмеявшись, — ты невыносим. — Я практичен, Грейнджер. — Он подмигнул ей с абсолютно серьезным лицом. — Есть огромная разница. Практичный человек всегда думает о выгоде. А я думаю. И моя выгода — не торчать у стеночки с бокалом пунша, пока вы все будете ворковать. Он обвел рукой пространство, будто представляя эту картину. — Нотт будет ворковать с Лавгуд. Вы с Малфоем будете ворковать друг с другом. Поттер, наверное, припрется с этой своей Уизли, и они тоже будут ворковать. А я? Я буду стоять и делать вид, что мне очень интересно изучать узоры на потолке? — На потолке там звезды, между прочим, — вставила Гермиона. — Зачарованные. Очень красивые. — Тем более, — парировал Блейз. — Я не собираюсь рассматривать звезды в одиночестве. Это же трагедия. Я молод, красив, обаятелен, у меня отличное чувство юмора и идеальный профиль. Я создан для того, чтобы блистать в обществе, а не изучать астрономию. Он театрально вздохнул. — А Пэнси… — продолжил он, и в голосе его появились мечтательные нотки. — Пэнси тоже будет одна. Без пары. Без кавалера. Без надежды на хороший вечер. И кто, скажите мне, кто составит ей компанию? Кто подаст ей руку, когда она будет входить в зал? Кто будет танцевать с ней, чтобы она не чувствовала себя брошенной и никому не нужной? Он прижал руку к груди. — Я. Только я. Потому что я благородный. Потому что я помню о долге. Потому что я… — Он запнулся, подбирая слово. — Потому что я не дам пропасть хорошей девушке. — Ага, — хмыкнул Драко. — Конечно. Благородство — это единственная причина. — Единственная, — подтвердил Блейз с абсолютно честным лицом. — Ну, может, еще тот факт, что Пэнси, когда не рыдает и не проклинает людей, на самом деле очень красивая девушка. Но это уже детали. Гермиона рассмеялась. Смех ее был легким, звонким и таким заразительным, что Драко не смог сдержать улыбку. Блейз довольно ухмыльнулся, довольный произведенным эффектом. — Ты неисправим, Забини, — сказала Гермиона, вытирая выступившие от смеха слезы. — Надеюсь, что так, — кивнул Блейз. — Исправимые люди скучные. А я, как известно, человек интересный. Они рассмеялись все вместе. Тихо, чтобы не привлекать внимания всего зала, но тепло, по-настоящему, так, как смеются только свои. Гермиона перестала смеяться первой. Посмотрела на часы — старые, золотые, с тонким ремешком, которые Драко раньше не замечал на ее запястье. Они явно были дорогими — может, подарок родителей, может, семейная реликвия. На секунду Драко задумался, откуда они у нее, но мысль ускользнула, сметенная другой, более важной. Она смотрела на циферблат, и улыбка на ее лице медленно гасла, сменяясь выражением сожаления. — Мне пора, — сказала она тихо. Голос ее прозвучал с такой неподдельной грустью, что у Драко внутри кольнуло. — Последнее собрание старост перед балом, — пояснила она, хотя он и так знал. — Будут опять решать, кто за что отвечает, где расставлять столы, какую музыку ставить, какие закуски подавать, кто будет следить за порядком… — Она закатила глаза. — Смертная тоска. Чистой воды бюрократия. Флитвик, наверное, опять будет настаивать на синих цветах, а Макгонагалл — на красных. И они будут спорить часа два. А потом выяснится, что никто не подумал о напитках, и начнется новый круг ада. — Звучит ужасно, — искренне посочувствовал Драко. — Это хуже, чем ты можешь себе представить. — Она вздохнула. — Но пропустить нельзя. Я староста. Я должна. Она помолчала секунду, глядя на него. И в этом взгляде было что-то, от чего у Драко перехватило дыхание. Что-то теплое, глубокое и очень личное. — Когда освободишься? — спросил он, хотя уже знал ответ. Ему нужно было услышать это от нее. Она посмотрела на него. В глазах ее мелькнуло что-то — обещание? надежда? предвкушение? — Вечером. — Голос ее стал тише, интимнее. — Часов в девять. Собрание обычно заканчивается около восьми, но потом надо будет все записать, согласовать с деканами, разослать указания… Думаю, к девяти управлюсь. Она помолчала, потом добавила еще тише, почти шепотом: — Жду тебя в старой аудитории астрономии. На восьмом этаже. Там никто не ходит. Пауза. Взгляд, который сказал больше, чем любые слова. — Нужно посмотреть твои раны, — добавила она, и в голосе ее появились те самые командирские нотки, которые он так любил. — И сменить повязки. Я принесу новые зелья. Более сильные. Чтобы к балу зажило окончательно. Драко кивнул. Под столом его рука сжала ее пальцы. Крепко. Уверенно. Обещая. — Приду, — сказал он просто. Она улыбнулась. Той самой улыбкой — медленной, игривой и опасной. Той, с которой она подошла тогда к нему на ужине и бесцеремонно взяла за подбородок при всем зале. — Я знаю, — сказала она. Встала. Поправила мантию — привычным движением, которое Драко видел тысячу раз, но которое сегодня почему-то казалось особенным. Наклонилась к нему. Быстро, легко чмокнула в щеку. Губы ее были теплыми, мягкими. Прикосновение длилось долю секунды, но по коже Драко побежали мурашки — от щеки вниз, по шее, по спине, до самого копчика. Запах ее духов — тех самых, сводящих с ума, — на миг окутал его, заполнил легкие, заставил сердце биться быстрее. — До вечера, — сказала она, отстраняясь. — До вечера, — ответил он. Она развернулась и пошла к выходу из Большого зала. Драко смотрел ей вслед. На то, как плавно движутся ее бедра под мантией. На то, как волосы, выбившиеся из пучка, касаются шеи. На то, как она уверенно идет между столами, не глядя по сторонам, не обращая внимания на взгляды. Дверь закрылась за ней. Драко еще несколько секунд смотрел на пустой проем. Потом перевел взгляд обратно на стол. Блейз смотрел на него. С выражением, которое сложно было описать словами. Смесь восхищения. Зависти и похоже легкого осуждения. И чего-то очень похожего на гордость — за друга, за то, что он нашел такое. — Малфой, — сказал Блейз, нарушая тишину. — Что? — Драко все еще был где-то там, с ней, и ему потребовалась секунда, чтобы вернуться в реальность. — Ты точно уверен, что Грейнджер ждет тебя вечером только для перевязки? Драко моргнул. Секунда. Две. Потом до него дошло. — Забини! — рявкнул он, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Что? — Блейз развел руками с самым невинным видом, на который только был способен. А невинным он умел быть виртуозно. — Я просто спросил. Мало ли. Он подался вперед, понижая голос до заговорщического шепота. — Старая аудитория. Вечер. Никто не ходит. Удобное место. Очень удобное. — Он подмигнул. — Для… ну, для осмотра ран. Тщательного осмотра. Со всех сторон. В деталях. Может, даже с применением рук. Целительских рук, разумеется. — Заткнись, — процедил Драко сквозь зубы, но предательская улыбка уже ползла на лицо. — Я молчу. — Блейз прижал руку к сердцу с видом оскорбленной невинности. — Я просто констатирую факты. А факты, Малфой, таковы… Он загнул палец. — Первое: вы двое в последнее время везде находите поводы для… эм… медицинских процедур. Библиотека. Раздевалка. Теперь вот старая астрономическая аудитория. Я начинаю подозревать, что Хогвартс полон мест, где вы можете… ну, лечиться. Второй палец. — Второе: Грейнджер приносит с собой аптечку. Всегда. Даже на свидания. Или, может быть, именно на свидания. Это удобно. Всегда есть повод. Третий палец. — Третье: она сказала «жду тебя». Не «приходи, если будет время». Не «загляни, если сможешь». А именно «жду». Это, мой друг, очень ответственное слово. Оно подразумевает, что она будет ждать. И не просто ждать, а ждать именно тебя. И вряд ли для того, чтобы просто перебинтовать. Драко открыл рот, чтобы возразить, но Блейз уже загнул четвертый палец. — Четвертое: старая астрономическая аудитория. На восьмом этаже. — Он сделал многозначительную паузу. — Там, между прочим, потолок зачарованный. Звезды. Очень романтично. Идеальное место для… ну, ты понял. — Забини… — Я все. — Блейз поднял руки в примирительном жесте, но улыбка его стала еще шире. — Я просто хотел, чтобы ты осознавал. На случай, если вдруг понадобится… эм… прикрытие. Или свидетель. Или кто-то, кто посторожит у входа. Он подмигнул. — Как в прошлый раз. Помнишь? Я тогда отлично справился. Никто не помешал вашему… лечебному процессу. — Забини, клянусь Мерлином, если ты не заткнешься… — Ладно-ладно! — Блейз засмеялся, откидываясь на скамью. — Молчу. Честное слово, молчу. Он помолчал секунду, потом добавил, не выдержав: — Но если что — я рядом. За отдельную плату, конечно. Драко закатил глаза, но не смог сдержать улыбку. Блейз был невыносим. Безнадежно, бесповоротно, совершенно невыносим. Но он был другом. И это значило все. Он перевел взгляд на стол Когтеврана. Нотт и Луна все еще сидели там, у окна, погруженные в свой разговор. Солнце уже сместилось — теперь оно светило им сбоку, отбрасывая длинные тени на скамьи. Но они не замечали ничего. Луна что-то показывала Нотту на пальцах — может, рисовала в воздухе невидимые узоры, может, объясняла что-то важное про мозгошмыгов или еще каких-то своих созданий. Нотт слушал, наклонив голову, и на лице его было такое выражение… Мягкое. Теплое. Почти нежное. Без привычной отстраненности, без защитной брони, без нейтральности. Просто — он. Настоящий. — Кто бы мог подумать, — тихо сказал Драко. — Ага, — отозвался Блейз, тоже глядя на них. В голосе его не было насмешки — только удивление и какая-то очень теплая, почти отеческая гордость. — Нейтральный Тео и сумасшедшая Лавгуд. Кто бы мог подумать. — Она не сумасшедшая, — машинально поправил Драко. — Я знаю. — Блейз пожал плечами. — Просто… странная. Другая. Не такая, как все. Но в этой странности есть что-то… настоящее. Она не притворяется. Не играет. Не пытается казаться кем-то другим. Она просто — есть. Со всеми своими блестками, мозгошмыгами и верой в невидимых существ. Он помолчал. — Может, именно это ему и нужно. Кто-то настоящий. Кто увидит его настоящего. Не нейтрального Тео, не беспристрастного наблюдателя, не сына своего отца. А просто — его. Драко кивнул. За окнами Большого зала солнце поднималось все выше, заливая помещение золотистым светом. Зачарованный потолок отражал ясное голубое небо с редкими, почти прозрачными облаками, которые медленно плыли куда-то на восток. Ученики шумели, ели, спорили, смеялись — обычная суета. Обычный день. Обычный Хогвартс. Но для Драко он был особенным. Потому что она была. Потому что друзья были рядом. Потому что даже Пэнси, кажется, начинала приходить в себя. Потому что жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. И в этой жизни было место для чуда — для Нотта, который улыбается Лавгуд, для Блейза, который прикрывает их безумства, для Гермионы, которая ждет его вечером в старой аудитории. Он улыбнулся и взял вилку. Надо было поесть. Вечером его ждала встреча. И похоже не только для перевязки. А после… Уже пять дней до бала.