Ложь во спасение

— Когда я говорил про наказание, я немного иное имел ввиду... — Кифли нервно скребёт ногтем щёку, но всё-таки несмело поднимается к рабочему столу в мастерской. После нескольких дней раздумий Олургио в итоге пообещал Кифли наказание и попросил вечером заглянуть к себе в мастерскую. У Кифли с плеч словно кусок глыбы откололся, что он через наказание снимет с себя часть ответственности, искупит вину перед Олургио и перестанет хотя бы на короткий отрезок времени винить и истязать себя за все хранимые тайны, но кто же мог подумать, что, когда Кифли вечером после ужина заглянет к старому другу, плотно прикроет за собой дверь и поднимется на возвышенность, где находился рабочий стол зорчего, то обнаружит ещё одно обустроенное место для письма с жирным томиком по наставничеству. — Если ты забываешь как себя следует вести профессору в ателье, то перепиши трактат о наставничестве, а я проверю, чтобы не было ошибок, — Олургио встретил ухмылкой растерянную физиономию, — а на какое наказание ты рассчитывал? — Да так, — Кифли рухнул на подушки так, что мантия за его спиной взметнулась чуть не накрывая голову, не признаваться же действительно, как именно Кифли хотел себя наказать руками лучшего друга, — Да я же это и за всю ночь не перепишу... На столе даже заботливо стояла кружка тёплого чая и несколько сладостей на тарелке. Может наказание заключалось в том, чтобы Кифли набрал несколько лишних килограмм? — Конечно, не перепишешь, — усы не скрывают довольную усмешку, — это тебе занятие на ближайший месяц. Каждый день будешь приходить по вечерам и переписывать по одной главе из трактата. Не нужно за один день переписывать сразу весь учебник. Я бы хотел, чтобы у тебя оставалось время на размышления о переписанном и совершенно точно не хотел бы, чтобы ты слишком перенапрягался. Единственный глаз долго гипнотизировал смеющиеся глаза напротив в надежде, что хоть что-то изменится в этом нелепом театре абсурда, но космос напротив оставался безучастным к его стенаниям. Кифли надеялся и думал, что Олургио накажет его только за себя, за вскрывшийся обман и за недоверенные тайны, но тот остался в роли зорчего ателье и строго следовал своей должности, не предаваясь личным обидам. — Скажи честно, это ты профессорам в лектории шептал варианты истязания студентов? Потому что у меня стойкое ощущение, что мы снова вернулись в лекторий, — Кифли надулся и раскрыл учебник на первой главе, прикидывая мысленно, сколько потребуется времени, чтобы переписать её, — а ещё на идейный кризис жаловался. Олургио посмеялся в кулак, чтобы не слишком раздражать и без того расстроенного не тем наказанием товарища, буркнул что-то похожее на "всё возможно" и погрузился с головой в собственные документы, лишь изредка поглядывая в сторону Кифли, чтобы тот не слишком сильно халтурил, как делал это, пока они были детьми. И правильно делал, что присматривал, потому как закончив первую главу меньше чем за час, Кифли принялся за вторую. Зорчий недовольно поцокав языком на середине предложения вытянул из напряжённых пальцев перо, роняя каплю чернил на пергамент поверх красивых строчек. — Я сказал тебе писать по одной главе в день, — взгляд проскользил по ровным буквам, на которые рухнула клякса широкими брызгами, — вторую главу завтра заново перепишешь. — Но ведь она испортилась из-за тебя! — Кифли обижено погладил кончиками пальцев пергамент с недописанной главой. Олургио тоже почувствовал, как былые годы наложились на сегодняшний вечер и поверх взрослого мага легла пелена запуганного воробья ребёнка-Кифли. Может и недавнее происшествие, где его вернуло в детское тело подстегнуло сознание на сотворение подобной картинки, но Олургио едва сдержался, чтобы не потрепать мягкие светлые волосы в попытке взбодрить друга. — Кифли, это ты просил наказание. Заслуженно, прошу заметить и всё же. Наберись мужества его вытерпеть. Или мне тебя отшлёпать? — Олургио опустил подбородок на кулак внимательно наблюдая за реакцией лица напротив даже не сдерживая насмешливой улыбки, — не думаю, что этот вариант будет сильно лучше. — Я боюсь даже вообразить, какие могут быть санкции за несоблюдение правил наказания в твоём исполнении, — Кифли тоже посмеялся, но отодвинулся от стола на безопасное расстояние, закрывая учебник и прикрывая глаза, — тогда я на сегодня свободен? Олургио кивнул, пробегаясь глазами по аккуратным строчкам переписанной первой главы. Сомнений в том, что там всё верно у Олургио не возникало, но красивые витки букв цепляли взгляд. Возможно, следует потом сшить эти листы в новый красивый томик и передать тому, кто тоже рискнёт встать на этот тернистый путь обучения нового поколения. Олургио настолько глубоко погрузился в мысли о возможном прекрасном будущем, что не заметил, что Кифли всё ещё не отправился отдыхать к себе, а маячил на краю рабочей зоны мастерской, пытаясь поймать на себе взгляд зорчего. — А могу я всё-таки спросить, как ты узнал, что я слушал ваш с Коко разговор? Кифли сидел на краю ограждения, свесив ноги, готовый спрыгнуть в любой момент. Олургио в миг потерял флёр очарованности строчками и перевёл сосредоточенный взгляд на друга, почёсывая короткую бороду. Скрывать такую простую вещь казалось Олургио детской шалостью и он от всей души ею наслаждался, наблюдая, когда же именно до Кифли дойдет вся тривиальность его раскрытия. — Я подумаю, — Олургио рукой помахал, прогоняя задержавшегося профессора у себя в мастерской, — а сейчас иди спать. Кифли больше половины ночи крутился с одного бока на другой, тревожимый загадкой, из-за чего следующий день наказания выдался труднее. Кифли клонило в сон, глаза слипались, а в тексте то и дело появлялись ошибки, на которые Олургио закрывать глаза немилостиво не собирался. Ужасный садист. Даже заварил свежий ежовый чай и пиалу с мёдом поставил, но послаблений не дал. Переписать начисто вторую главу у Кифли получилось только с третьего раза и в этот самый момент он понял всю жестокость и бессердечность этого наказания, в сравнении с которым даже обещанное Олургио «отшлёпать» звучало до смешного просто, безобидно и безопасно. — Я здесь посплю, — ставит перед фактом зорчего Кифли и сползает со стола на пол с подушками, широко и громко зевая, — нет сил шагать до своей комнаты. — Иди тогда в гамак. Если будешь спать здесь, можешь простудиться, — Олургио сложил страницы второй главы в стопку к первой и отложил в сторону. До безумия забавно выглядел весь хаос с разбросанными зарисовками разных заклинаний по всему рабочему столу так, что не оставалось ни малейшего просвета деревянной поверхности с идеально ровно сложенными листами, переписанными Кифли. Под столом тоже валялось несколько странных заклинаний, Кифли заметил их, когда сполз. Как будто на столе зорчего существовала аномальная зона порядка имени "Кифли". — Я правда могу? — Кифли поднялся на руках, двигаясь ближе к зорчему. — Да, если тебя не сильно смущает, что у меня будет гореть свет, — зорчий погасил весь свет по периметру мастерской и над столом со стороны рабочего места Кифли, оставляя только одну лампу, которая освещала его часть рабочего пространства. — Не будет, — Кифли неуклюжим котом перетёк с рабочего места на гамак и устроился в нём, кутаясь в одеяло, — Оли, а ты не подумал над моим вопросом? Зорчий отвлёкся от записей, пытаясь припомнить, над каким именно вопросом он обещал подумать, глаза бегали от рабочего стола до гамака, но мозг так и не подкинул ни одного стоящего воспоминания, о котором Олургио мог забыть. Он потупил взгляд ещё несколько секунд и решил сдаться. — Напомни, о чём именно я должен был подумать, — пальцы виновато зарылись в волосы на затылке. — Про то, как ты узнал, что я стою в коридоре, — Кифли подмял подушку под голову и наблюдал за метаморфозами на щетинистом лице, — ты изобрёл кристалл, который оповещает тебя о тех, кто приближается к мастерской и никому не сказал? Рука с затылка переместилась на глаза, а после опустилась ниже, скрывая беззлобную улыбку и тихий смех. — Хорошая идея, но нет, — голос немного заглушенный убаюкивал гостя, — я ещё не думал, как тебе ответить. Я запишу себе, чтобы не забыть на будущее. Кифли угукнул не раскрывая глаз, надеясь, что зорчий действительно не забудет о своем обещании. Олургио же развернулся к столу и больше от наработок не отвлекался. Впереди его ждала целая рабочая ночь. С одной стороны Кифли очень сильно волновало то, в чём он попался, ему жизненно необходимо было извлечь урок и больше не попадаться в ту же самую ловушку, это могло стоить ему его секрета. То, что друг не отказал сразу вселяло надежду хотя бы на намек на разгадку. Следующие несколько дней Кифли продолжил приходить переписывать тексты глав. Когда-то он справлялся за двадцать минут, когда-то и двух часов беспрерывной работы становилось мало, тогда Кифли засиживался до глубокой ночи в мастерской и мог снова заночевать в гамаке, но после каждой главы он исправно и упрямо задавал один и тот же вопрос, в настойчивой попытке выяснить, как именно его заметили на подслушивании. И каждый раз разговор завершался строгим «иди спать» со стороны зорчего. Как бы Кифли не силился надавить на то, что друг обещал подумать, Олургио лишь улыбался и качал головой, не готовый раскрывать свои тайные технологии, когда пребывал в хорошем настроении, или грубо отсылал из своей мастерской, когда работа шла туго. Шестнадцатая глава ознаменовала экватор проделанной работы, но у Кифли не оставалось сил ни радоваться завершённой половине наказания, ни окончанию этого суетного дня, ни чему бы то не было ещё. Ещё днём его изрядно вымотало занятие с девочками на свежем воздухе, затем внезапно кончившийся ужин, который пришлось придумывать и готовить из того, что было дома. Вроде ничего сверхъестественного не произошло за этот день, всего лишь несколько мелких повседневных неурядиц, но в купе с не самым лучшим сном усталость давила многотонной глыбой. Несмотря на всю измотанность накопленную за день, Кифли не стал просить смягчить наказание в этот беспощадный к нему день, что немного удивляло и тревожило зорчего. Как назло глава попалась достаточно занудная, заумная и объемная, и под её конец глаз сильно покраснел и слезился от ощущения раскаленного песка. Слишком яркий свет, который Олургио зажигал только для Кифли, резал глаз, заставляя сильнее щуриться. Голова гудела и требовала спасительной темноты, тишины и покоя. Кифли отодвинул листы с готовой главой, отложил очки и, скрестив руки на столе, положил на них чугунную от усталости голову. — Оли, ты всё ещё не подумал над моим вопросом? — Кифли за пятнадцать предыдущих раз уже привык получать от ворот поворот, поэтому и сейчас не рассчитывал получить новый ответ, но и сам вопрос уже въелся в завершение вечера дурной привычкой. Колдун просто продолжал стучать в эту закрытую дверь, совершенно не ожидая ответа. — Подумал, — Олургио отложил перо, переставая успокаивающе скрести острым кончиком по шершавой бумаге, и обратил внимание, как Кифли сложился на его столе. Тот даже бровью не повёл, словно уже погрузился в лёгкую дрёму и не слышал слов зорчего, — и пришёл к выводу... — Ладно... — Кифли глубоко вздыхает, зарываясь лицом в сложенные на столе руки, спасаясь от света, а потом резко раскрывает глаз и поворачивает голову в сторону Олургио, — подожди, что? Олургио так и хохотнул, глядя на это дурацкое совиное поведение. Кифли не хватало только распушиться и увеличиться в объемах раза в два-три для целостности картины. — Говорю, что пришёл к выводу, что раз у тебя есть секреты от меня, то пусть и у меня будет такой маленький секрет, — Олургио отклонился назад, гася часть ламп и бесстыдно подглядывая как блики оставшегося неяркого света распределяются по расстроенному лицу, текут светлой иссыхающей рекой, подчёркивая излом брови и искривление линии губ. — Мне кажется, так будет честно. Хуже день стать точно не мог, поэтому Кифли окончательно опустил голову на столешницу, остужая горячий лоб холодом дерева. Из такого обречённого положения Кифли и не заметил, как Олургио погасил большую часть ламп, оставляя только те, что неярко освещали часть стола, за которым сидел хозяин мастерской. Так же Кифли слишком поздно заметил, что зорчий подобрался настолько близко, что его пальцы погладили по щеке, задевая уголок рта. Было так совершенно не справедливо, если брать во внимание все тайны зорчего от Кифли, и это стягивало сердце колючей проволокой. В следующую секунду Олургио почувствовал под губами учащённый пульс на виске за светлыми волосами. Это тоже было несправедливо, что он не мог дать иную причину этому частому пульсу, что не мог не дёргаться от своих подобных порывов, что не мог накрыть сухие и обветренные губы своими, смять их, мазнуть по ним языком, почувствовать их вкус, оплести руками худое тело, обнять открыто и крепко, не чураться своих чувств, прижать к себе, целовать долго и голодно, знать, что не оттолкнут из страха, знать, что им ничего не угрожает в этих объятиях. Ужасно несправедливо знать так много, чего не помнит и о чём не догадывается Кифли. Олургио отстраняется, прячет потемневшие от жадности и злости глаза и трансформирует своё желание в трепетную, извиняющуюся, навязчивую заботу. Зорчий садится за спиной Кифли, так, чтобы тот его не видел, на ощупь отстёгивает грузную мантию и ведёт сквозь чёрную ткань ладонями, проходит немного сильнее возле изгиба шеи, чувствуя как напряжены и скованы плечи. Гладит, успокаивает, старается расслабить мышцы под тёплыми ладонями и прочувствовать, где именно нужно приложить больше усилий, чтобы убрать спазм. Пальцы сжимаются аккурат в районе правого плеча, разбивая забившиеся после долгого письма мышцы. У Кифли искры из глаз посыпались, а из горла с выдохом вырвался натужный хрип. Он попытался уйти из-под грубых и болючих касаний, но Олургио не отпустил, вернул настойчивым движением лежать лицом в стол, сминая именно там, где больнее всего, а после большими пальцами разгонял боль от плеча до шеи. Мышцы блаженно загудели и расслаблялись, по телу расползалось приятное тепло, а на кончиках пальцев покалыванием возобновлялось кровообращение. От блаженства тонкие волоски на шее поднялись, а неприкрытую чёрной тканью кожу покрыла гусиная кожа. Кифли бы и самому очень хотелось избавиться от всех секретов и передать себя в эти надёжные и умелые руки, но пока это оставалось чем-то в далёких и опасных фантазиях, потому что даже от надежды, что хоть когда-нибудь настанет такой день, когда ему не придётся скрывать всю благодарность, всю нежность, всё доверие и желание, корни дерева внутри начинали скрести кости и обвиваться вокруг сердца и каждого органа, душа своей хваткой, предупреждая, что чуют эту слабость, что готовы ей воспользоваться, отбирая тело. И Кифли прикусывает щеку изнутри, лишь бы больше не думать, не мечтать, не надеяться. За наслаждением от отступающей боли, за своими терзающими мыслями, Кифли упускает тот момент, когда ладони скользят по животу уже под тканью, напрямую, кожа к коже. Горячо. Руки зорчего грубые, сухие и безумно горячие. Он словно в себе самом нёс огонь. Кифли позволяет себе мечту, что однажды этот жар сожжёт дерево внутри него и не без злорадства чувствует, как под кожей протестуют корни, опасаясь реальности угрозы. Ещё мгновение спустя Кифли снова не замечает как чёрная плотная ткань гармошкой поднялась до самого подбородка. — Подними руки, я сниму её. Так будет лучше, — шепчет в ухо Олургио, будто одну из тайн, и Кифли словно под заклинанием подчинения поднимает руки, позволяя лишить себя такой простой защиты и преграды. Водолазка чёрной тучей летит в сторону такой же непроглядной тьмы мастерской. Тело должен был обдать прохладный вечерний воздух, но жар блуждающих рук не позволял ему и приблизиться к коже. Длинные рукава бесконечно дублируют касания, не допуская терять так щедро вложенное тепло. Если не открывать глаз, уставшее сознание убеждает, что у зорчего многим больше чем всего две руки, что это вовсе и не руки, а лучи солнца. Кифли пытается поймать ладони на своем теле, но успевает только схватить шнурок с рукава. — Кифли, — негромко зовёт Олургио, замедляя движения и разрешая себя поймать, но после того, как поверх его ладоней ложатся холодные, он не останавливается, продолжает гладить, — давай по одному секрету обменяемся: ты расскажешь, куда вы летали с Коко, в я тебе расскажу, как обнаружил твоё присутствие? Можешь не всё рассказывать. Только то, что посчитаешь нужным. Я хочу помочь тебе и Коко. Руки мастерски разогнали напряжение во всем теле и Кифли осознал, в какую коварную ловушку он угодил, так заботливо расставленную лучшим другом. Табун мурашек пробежался от затылка по позвоночнику и не понятно, от расслабления или от того, что у него в таком состоянии до края уставшем и разморённым теплом выуживают секреты, неводом собирая, словно рыбу в полноводном озере. Пальцы нашарили и накрутили на фаланги под столом ленточку с колпака. Он так близко, буквально под рукой, словно спасительная нить Ариадны, и от этого Кифли расслабляется ещё сильнее, зная, что в любой момент может отступить, чувствуя себя в относительной безопасности. И он откидывается со стола назад, опускается на грудь с глубоким вырезом, частью лопатки ощущает тепло оголённой кожи, опускает голову на плечо, плотно обтянутое рубашкой, но не раскрывает глаз. Слушает удары сердца, как обратный отсчёт. — Помнишь, на реке девочки спасли мальчика? Кустаса. — Олургио кивает, задевая колючей щетиной щеку, — он тогда лишился возможности ходить и Коко с Тартаром придумали для него полётный плащ, чтобы ему было проще передвигаться, но, видимо, в какой-то момент во время путешествия Кустас и Дагда, тот мужчина, который нас позвал к лестничной реке, столкнулись с кем-то, кто применил на них запретную магию. На Дагде был начертан времяоборачивающий сигил... — Продолжай, Кифли, — мягко попросил Олургио, удобнее укладывая Кифли себе на грудь, пальцами он ощущал, как учащается пульс под кожей, чувствовал как дрожит ладонь, что всё ещё держалась за его кисть, пока вторая рука теребила ленточку с колпака, но словно не замечая, Олургио продолжал гладить тело, скользить распущенными рукавами, надеясь немного успокоить и отвлечь. — А у Кустаса появились новые ноги из серебряного дерева. Кифли долго и мучительно вытягивал из себя это признание, ждал, что у Олургио появится больше вопросов, что он запнётся, остановится, но его движения ни на мгновение не потеряли своей плавности. Кифли, вжался лицом в изгиб шеи, прячась от реальности и надеясь спрятаться от себя, он думал, что ему, чтобы избежать новых вопросов придётся использовать колпак, пальцы уже дрожали от напряжения, сжимая ленточку, но Олургио после долгого молчания спросил только: — Вы летали к ним? — тело, так старательно расслабляемое зорчим, снова превратилось в натянутую струну, поэтому Олургио напомнил, — Ты можешь не отвечать, Кифли. — Да, Коко хотела помочь, но Дагда погиб, а Кустаса забрали шляпники, — тяжёлое и горячее дыхание щекотало шею зорчего, пробиралось под рубашку, — Большего я и сам не знаю. Я не смог ничем помочь. — Вот как. Я понял. Мне жаль, что всё так случилось, — новый поцелуй опустился куда-то в скулу, куда смог дотянуться зорчий, не тревожа, спрятавшегося у него на плече Кифли, — Теперь моя очередь: ты хотел знать, как я узнал, что ты слушаешь разговор. Открой глаза, посмотри. Зорчий кивнул вверх, в сторону окна, за котором сейчас ярко сияла луна, но несмотря на это на стекле всё ещё можно было разглядеть их нечёткое отражение. Кифли не сразу понял куда смотреть и глядел будто сквозь стекло, поглощаемый бескрайней космической бездной. — В тот вечер на улице быстро стемнело и я видел тебя в отражении, — заботливо пояснил Олургио, встречаясь взглядом в отражении, — Если ты можешь, ответь мне: ради чего нужна была эта проверка? Кифли покачал головой, снова прячась в изгибе шеи зорчего. Так глупо. Так нелепо попасться с поличным. — Хорошо, не рассказывай, — позволяет Олургио и замечает, как пальцы Расслабляются и ленточка выскальзывает чёрной змейкой, снова скрываясь под столом. Олургио принимает и отсутствие ответа и больше не задаёт вопросов, за что получает благодарный поцелуй в основание шеи, а сам кончиками пальцев свободной руки, поверх которой не лежат прохладные от волнения пальцы, пробирается под штаны просто оглаживая низ плоского живота. Кифли тянет за щетинистую щеку и целует уже в губы, мягко, осторожно, так опасливо, но настойчиво, словно себе же в наказание, которое не смог дождаться от зорчего. Олургио отвечает, мягко втягивает нижнюю губу и осторожно смыкает на ней зубы. Кифли пугается, но не отстраняется, а когда рука в штанах добирается до члена, выдыхает весь воздух из лёгких, стонет в непрекращающийся поцелуй. Олургио не спешит, ведёт ладонью от основания члена до головки медленно, сжимая на самой головке, потом так же медленно опускается к основанию. Первые размеренные поглаживания по заметно затвердевшей плоти перебиваются несколькими быстрыми движениями и Кифли от неожиданности подкидывается со своей горячей опоры и падает согретой кожей на холодный стол, разбрасывая с него листы с собственным почерком. Озноб от прохлады стола прошибает гусиной кожей по бокам и спине, хоть столешница и нагревается под его разгоряченным телом достаточно быстро, но Кифли всё равно слишком жаден до этого краденного тепла и только жаркий шёпот в шею, отвлекает от потери и щедро дарит новое тепло, волной прокатывающееся по всему телу: от шеи и до кончиков пальцев на ногах, от шеи и до корней волос. — Я сниму штаны? — Олургио спрашивает, но Кифли не слышит вопроса, он слышит собственные желания, которые сейчас кричат громче шелеста листьев серебряного дерева и сам помогает ногами скинуть мешающиеся тряпки, забываясь в свободе и удовольствии. Новые движения вдоль члена не скованные ни бельём, ни штанами, ощущаются иначе, шире, глубже, приятнее. Кифли вцепляется пальцами в край столешницы, когда слышит металлический щелчок открывшейся баночки и распространяющийся по мастерской сладкий аромат ивового винограда. Любимый крем Олургио каждый раз кружил голову Кифли, даже ароматом согревая внутренности, а когда скользкие пальцы проскользили между бедер, Кифли ощутил, что его натурально запекают в печи. Пальцы осторожно кружили вокруг кольца мышц, надавливая, но не проникая внутрь, поглаживая, но опасаясь продвигаться дальше. Форменное издевательство. — Не издевайся, — просит хрипло Кифли, прогибаясь в пояснице и качая бедрами в такт движений, в жадной надежде получить больше. Олургио не останавливает движений на члене, проникает внутрь на одну фалангу среднего пальца и кружит уже внутри, мягко надавливая на стенки, медленно проникая глубже до основания и так же медленно покидая нутро. Горячий поцелуй ложится между лопаток, когда выходит один палец, а свободно проникают уже два, проникают сразу глубоко, по самые костяшки и расходятся ножницами. Движения на члене становятся медленными, тягучими, как смола. Постепенно к двум пальцам прибавляется третий и Кифли замечает это только тогда, когда они полностью его покидают, оставляя пустым, голодным, жадным, задыхающимся в этой жадности, спину обдаёт холодом отсутствия, а тяжёлый член дёргается, пачкая живот предсеменем. — Оли? — зовёт Кифли, оборачиваясь, ища взглядом пропажу. — Кифли, перевернись, — мягкий колдовской голос, заставляет перекатиться через бок на спину, натыкаясь лопатками на открытую баночку с кремом, пока Олургио в несколько движений развязывает пояс и опускает брюки до колен, на которых стоит, чтобы не терять время. Олургио останавливает Кифли за мгновение до того, как тот смахнул бы вместе с кремом и чернильницу, — осторожно... Горячие руки подхватывают худое тело под поясницей и лопатками и укладывают на застеленный подушками пол. Кифли снова мурашится от такого умелого обращения, словно уже не в первый раз Олургио проделывает всё это и уверен в своих действиях куда больше самого Кифли. Но когда Кифли замечает как эти умелые руки скользят по твёрдому члену, растирая по нему яркий аромат ивового винограда, то чувствует, что задыхается в этой жаре, духоте, воздух становится слишком вязкий и не проходит в горло. Олургио замечает, как скользит по зацелованным губам язык, оставляя влажный след, как и замечает затуманенный желанием взгляд. Зорчий переключает всё внимание на Кифли, берет аккуратно под коленку и без слов, только движениями, мышечной памятью, просит поднять. Кифли подчиняется этой немой просьбе, сгибает обе ноги в коленях и широко расставляет их по бокам от горячего тела. Олургио подбирается ближе, занимая место между ног, больше не позволяя им сомкнуться, придерживая под одной коленкой, Олургио полностью накрывает Кифли и целует в губы, собирая с них влажный блеск, меняя на свой. Пальцы с одурманивающим запахом вплетаются в волосы, несильно оттягивая голову назад, подставляя под поцелуи подбородок и шею. Когда стройные ноги скрестились в лодыжках за спиной зорчего, Олургио направил член к расслабленному анусу и плавно вошёл, сначала наполовину, но начиная двигаться назад, услышал недовольный стон в губы и настойчивые пинания пяток в поясницу. — Всё хорошо, я не ухожу... — обещает Олургио и снова входит теперь глубже, но всё ещё не до конца. Когда Олургио снова начал проникать внутрь, словно издевательски медленно, Кифли резко притянул его ногами, махнул ягодицами, заставляя проникнуть на всю длину сразу, одним резким толчком, но сам не ожидал, что это станет так глубоко и ярко. Стон сорвался с губ так же резко и громко, оглушая самого Кифли и звуком и ощущением. — Кифли! — в унисон стонет Олургио, замирая глубоко внутри. Олургио целует взмокший висок и поднимается, перехватывая ноги под коленями на сгиб локтя, принимая на себя их вес, чтобы Кифли больше не поступал так импульсивно и продолжает двигаться, постепенно наращивая темп, проникая глубоко и ритмично. Член, прижатый к светлой коже живота сочится, дёргается, Олургио знает, если он к нему прикоснется, то Кифли кончит очень быстро. Стоны всхлипами срываются с зацелованных губ. Зорчий перекидывает одну ногу себе на плечо, меняя угол и освобождая руку, накрывает ладонью член, двигает кистью в такт быстрым движениям, Кифли резко содрогается, напрягается, сжимается, и Олургио уже предчувствует свой маленький триумф, но слышит перепуганный шепот и ловит полный ужаса взгляд, направленный за голову зорчего. — Оли, остановись, — Олургио действительно мгновенно замирает в том положении, в котором столкнулся с этим страхом: наполовину войдя в податливое тело и удерживая в ладони быстро опадающий член. Зорчий резко оборачивается назад, но не замечает ничего, кроме их собственного отражения в окне, за которым даже луна скрылась за тучами из-за чего так отчётливо стало видно, как прорастают из рук серебряные веточки, как тянутся из раскрытой пустой глазницы, как листья дрожат вместе с телом, когда взгляд тёмных синих глаз возвращается к Кифли. Олургио плавно опускает ноги на подушки, выходя из тела и нависает сверху, ладонью поворачивая голову, заставляя смотреть только на себя, заставляя оторвать взгляд от собственного тела с тянущимися вверх ветвями. Большой палец гладит под выползшей из глазницы веточкой и Кифли позволяет заполнить своё поле зрения только этим безусловным принятием, позволяет отрезать себя от всего остального вокруг, но не от дерева внутри. Дыхание спирает от ужаса, что Олургио видит его таким. — Почему ты не спрашиваешь, что это? Почему ты такой спокойный? — Кифли хватается за ткань рубашки, что всё ещё на Олургио, как будто это последняя его надежда удержать его возле себя, задержать перед тем, как придется отпустить. Часть веточек от этого ужаса и холодной ненависти опадает и прячется обратно под кожу, наказывая мерзким ощущением движения под кожей, но часть всё так же продолжает тянуться к зорчему как к солнцу. — Потому, что у нас уговор только один секрет на один секрет, а тебе мне больше предложить нечего, — Олургио целует уголок рта Кифли интонацией совершенно не выделяя, кому именно нечем расплатиться за секреты, — Я обо всём позабочусь. Ты бы хотел продолжить? Горячие руки скользят вдоль тела, ломая часть мелких веточек, заполняя тревожную голову сладким ароматом винограда и чувствуя ужасную тяжесть на истерзанном сердце, Кифли начинает подозревать. — Мы делали это раньше? — почти севший голос выдает всю силу переживаний, но Кифли несмотря на страх, что на его вопрос не ответят, заглядывает зорчему в глаза, ищет ответы в них, безошибочно угадывая ответ. — Да, — Олургио признается, как перед казнью, но зрительный контакт не прерывает. — Но и этот раз я не запомню? — Кифли задаёт вопрос наугад, но попадает в самое уязвимое место, замечает, как искажается болью лицо напротив и тянется к нему ладонью вслед за тонкими веточками. — Прости. Олургио не отвечает прямо, но и без этого Кифли всё понимает даже несмотря на очень туго соображающий мозг. Руки обвиваются вокруг шеи, когда Олургио притягивается ближе, но не закрывает нагое тело от прохлады, а тянется куда-то за спину Кифли и сердце стучит в несколько раз быстрее, потому что Кифли не хочет забывать сейчас. Не хочет погружаться в сон, после которого ничего не останется от этой ночи и этого откровения. — За что ты извиняешься? — Кифли гладит сквозь ткань острые лопатки и чувствует, как шевелятся руки за спиной, — Ты ни в чем не виноват. Одна веточка ползёт по шее Олургио, забираясь в волосы, словно желая оказаться ближе. И в этом Кифли очень солидарен с паразитом внутри себя. Движения за спиной прекращаются, как и шорох бумаги. Кифли сильнее вжимается в горячее тело, силясь унять дрожь в теле. — Я до сих пор не придумал, как тебе помочь кроме постоянного стирания памяти. — Оли, подожди, — Кифли молится всем богам, что Олургио его и в этот раз послушает, но боится, что свой лимит на послушание он за сегодня уже исчерпал и глубоко ушёл в кредит, с которым и предстоит рассчитаться, потому начинает спешить в своей мысли и просьбе, — пока не стирай мою память. Мне страшно, но я отчасти счастлив. Я думал, что веду эту битву в одиночку, а оказывается ты тоже в ней участвуешь. Меня это очень обнадёживает. Спасибо тебе, Оли. Олургио глубоко выдыхает и отстраняется. Кифли думает, что сейчас снова потеряет частичку себя, которую узнал этой ночью, сжимается, обнимает себя за плечи, но забвение не наступает, только на плечи опускается тяжёлая и тёплая ткань. Кифли открывает зажмуренные глаза и наблюдает, как Олургио поправляет собственные штаны. На себе Кифли замечает мантию Олургио и кутается в неё сильнее, подтягивая ноги и оставляя на поверхности этого тяжёлого океана ткани только голову. Олургио садится рядом, но не касается Кифли, оставляя это право полностью за ним. — Ты устал, может тебе стоит уже ложиться спать. — Я пока не хочу, — откровенно врёт Кифли и тут же прячет зевок в воротнике мантии, — Такое бывало раньше? — То, что ты врал мне, что не хочешь спать или то, что ты сидел голый в моей мантии? — уточняет суть вопроса Олургио невесело усмехаясь, надеясь чуть разрядить обстановку, — да, бывало пару раз. — Я про то, что мы прервались... — бубнит Кифли в ворот мантии, совершенно не вдохновлённый попытками зорчего. — Да, бывало, — Олургио не углубляется в подробности и надеется, что Кифли их не потребует. — А бывало иначе? — голубой глаз с надеждой устремился в темноту синих. Олургио долго и тяжело смотрит на Кифли, ведёт взглядом от макушки до ступней, что торчат из-под мантии. — Если я отвечу сейчас, то мне придется закончить на этом сегодня. Олургио кладет на стол среди прочих заклинаний лист с темным кругом стирания памяти. Самое обычное и простое, отнимающее последние несколько часов, не более. — Что ты хочешь: знать правду, попробовать ещё или спросить что-то ещё, что тебя беспокоит? Я отвечу честно, но... — Олургио постучал пером по листу переводя взгляд от незавершённого сигила до Кифли и обратно. — Но первое и последнее к утру я забуду, верно? — Олургио медленно кивнул, — поэтому может попробуем ещё раз? Олургио откладывает перо, приближается и накрывает губы мягко, трепетно, не принуждая, но приглашая войти в эту игру. Горячие руки скользят под мантией по плечам, постепенно разворачивая Кифли, как свёрток с самой драгоценной тайной. — Как ты хочешь, Кифли? — Шёпот растекается по плечам шёлковой накидкой, заставляя сердце биться быстрее, а пальцы на ногах поджиматься. — Как угодно, чтобы у нас получилось, — Кифли снова укладывают на подушки и накрывают сверху, — Я этого очень хочу. — Хорошо, тогда сегодня ведёшь ты, а потом сотрёшь мне воспоминания о сегодняшней ночи. Так чувство вины не позволит тебе прорости слишком сильно, — Олургио целует веки попеременно, гладит большим пальцем изогнутую болью бровь, — Не делай такое лицо, Кифли. Ты мне очень дорог и однажды я найду способ помочь тебе, сколько бы раз ты не пытался стереть мне воспоминания. — Оли, прости, прости меня, — под ресницами скапливается влага, но Олургио не позволяет ей пролиться, — мне правда так жаль. — Тш, не сейчас, — Олургио снова накрывает его губы своими, проникает языком в открытый рот, целует остервенело и голодно, как не мог до самого этого момента, не позволяя и дальше вести разговор, не позволяя Кифли обдумать всё, что Олургио ему наговорил, не позволяя осознать, сколько в его словах лжи. Отрывается Олургио от поцелуя только чтобы стянуть с себя рубаху. Штаны Олургио уже снял полностью. Кифли хотел было возмутиться, что ему самому ничего не позволено делать, хотя ему дали в руки достаточно свободы и ответственности, но увидев, как Олургио заводит руку за спину и прогибается в пояснице, Кифли проглотил язык, чувствуя как склеивается от вязкой слюны челюсть. Он приподнимается на локте, второй рукой придерживаясь за нависающие над собой тело и мазнул языком по набухшему соску, чтобы несильно прикусить и услышать тихий стон. — Ты такой невероятный, Оли, — шёпот стекает по груди и Кифли видит как подрагивает член. Рука, что придерживала за спину скользит по рёбрам ниже, а после накрывает ладонь, пальцы которой сейчас растягивали Олургио, — Пустишь меня тоже? Олургио уже готов был убрать руку, но накрывшая сверху ладонь не позволила выскользнуть, заставляя оставаться на месте. — Ты не понял, — Кифли прикусывает ключицу, оставляя яркие отметины от зубов и, снова проводя по всему телу сбоку прохладной ладонью, касается пальцами приоткрытых губ, — я хочу помочь тебе подготовить себя, а то я знаю, как ты небрежно всё делаешь для себя. Оближи и не вынимай из себя пальцы, пока я не скажу. Кифли поцеловал в место недавнего укуса и зализал след. Олургио впустил два пальца себе в рот, проводя по ним языком, обильно смачивая слюной и слегка посасывая. Кифли погладил подушечками пальцев язык до корня, заставляя давиться собой, собирая больше слюны и покинул рот, прикладывая мокрые пальцы к напряжённому входу. — Почти сухим себя растягиваешь, — Кифли укоризненно поцокал языком, смачивая вокруг замерших внутри пальцев, — А на меня крема не пожалел... Вытащи один палец, но один оставь. Олургио смущённо отвернулся, прочищая горло, но что-то на подобии приказа исполнил. Как только один палец выскользнул, Кифли заменил его своим мокрым и скользким, проник сразу на всю длину и потянул в сторону от первого пальца. Глухой стон сорвался с закушенной губы зорчего. Кифли сделал несколько возвратно поступательных движений, чтобы смочить тугое кольцо мышц, а когда то стало податливее, шепнул в покрасневшее ухо вернуть второй палец. Олургио даже плечами передёрнул от таких заводящих слов. — Я уже готов, можешь войти в меня, — Олургио попытался сменить вектор внимания, но Кифли покачал головой. — Верни свой второй палец обратно, — повторил Кифли, чувствуя, как сжимается кольцо мышц всего на двух пальцах. Если он войдёт в Олургио сейчас, он может навредить. Олургио ещё несколько секунд противится исполнению, но приставляет палец ко входу и толкает его внутрь, слушая льстивую похвалу в искусанную ключицу. Несмотря на халтуру и протесты Олургио, Кифли растягивает его очень долго, пока оба пальца Кифли и оба пальца Олургио не входят внутрь совершенно спокойно и колечко мышц не растягивается, открываясь, от того, что Кифли его оттягивает в сторону. — Вот теперь хорошо, — Кифли выскальзывает пальцами и ложится полностью на подушки, — Оседлай меня. Олургио подползает выше, чтобы сесть аккурат на возбуждённый член. Одной рукой он направляет член в себя, а второй держится за плечо Кифли. Кифли придерживает его за бедра, чтобы Олургио слишком быстро не опустился, но когда Олургио полностью сел, Кифли надавил на бедра, не позволяя несколько секунд подняться. Когда Кифли отпустил руки, Олургио привстал, на половину выпуская из себя член, но Кифли снова надавил на бедра, заставляя опуститься, но уже быстрее. Олургио сам двигается достаточно быстро, несмотря на попытки Кифли его притормозить. — Ляжь на спину, — просит Кифли, когда замечает, как запыхался Олургио двигаться на нём. Стоило только Олургио лечь, Кифли целует его, почти складывая пополам и начинает быстрые движения, проникая во всю длину, со звоном ударяясь о бедра. Поцелуй разрывается и Кифли набирает ещё большую скорость, почти вбивая Олургио в подушки и быстро кончает ему на живот под звон в ушах и темноту в глазах, кончает с громким стоном продлевая удовольствие рваными движениями ладони по члену, но как только тёмная пелена спадает, Кифли надеется увидеть весь наведенный им бардак, но пугается листа и тянущихся к нему паутин заклинания. Он даже произнести ничего не успел, как рухнул на подушки сбоку от пытающегося восстановить дыхание Олургио. Олургио с натужным стоном доводит себя рукой, когда Кифли бессознательно цепляется за него пальцами. Оргазм накрывает быстро, добавляя на живот ещё больше спермы, стекающей по боку. Несколько минут Олургио просто лежит, стараясь выровнять дыхание и унять боль в пояснице. Кифли слегка переоценил гибкость своего зорчего, но даже из эгоистичных желаний повторить, Олургио никогда не признается в этом. Зорчий стирает с себя остывшую сперму рубашкой и кидает её в корзину для очистки. Кифли в его обтягивающую водолазку получается одеть с трудом, но Олургио справляется, намного проще натягивает нижнее белье и брюки и укладывает его спать в гамак, ложась рядом совершенно без сил. Не допусти змей его поднимут с рассветом.