Жизнь, которая того стоила

– Ах, я вся таю, — произнёс он, — как сказала свечка, когда... Но — тсс! Про это не будем.

Дж. Джойс

Мерзавец стоял за границей света — так, что его нельзя было ни толком разглядеть, ни перестать бояться: расслабленно прислонившись плечом к дереву, он нарочито скучающе и волнующе внимательно рассматривал Лу. Степень волнения, за доли секунды разогнавшаяся до уровня цунами, была едва ли не унизительна. Казалось бы, женщина — этому слову, казалось бы, не требовалось ни уточнений, ни дефиниций, ни дифирамб, ибо женский род не грамматика, а стихия! — Луна, Стихия, Бездна, Пустота, Химера, Лихорадка… Мать, Жизнь, Земля, Взрослая, видавшая виды Лу — все они позорно пали — хватило одного взгляда. Страшно было даже подумать, сколько ещё могла бы Лу сторговать за этот злобный, секундный «зырк», брошенный ей как кость надоедливой, но очень любвеобильной собаке: сдать деревню — не преступление, но сдать душу… Посла бы из неё не вышло… с такой-то принимающей стороной. Но надо отдать ей должное: встретив наконец его взгляд, она не дрогнула, но чуть не затряслась от злости — такой ленивой снисходительности в свой адрес она не встречала никогда. Лу даже не была уверена, позволен ли вообще кому-то в этом мире такой взгляд… котам, быть может? Командир, совершенно не меняя выражения своего проклятого лица, сухо произнёс всего одно слово. — Dh'oine. Естественно. Возможно, реши он несколько скорректировать мимику или тон, это сошло бы за крайне неуважительное приветствие, но это было… просто оскорблением. И тем не менее Лу решила, что пока не готова требовать у Йорвета сатисфакции — потому что сатисфакция в его исполнении, она подозревала, будет стоить гораздо дороже, чем её гордость, — и ограничилась лишь неприязненной гримасой. — Вы ожидали кого-то другого? — совершенно бесцветно произнесла Лу, немного приподняв брови — она вложила в этот жест всё презрение, на которое была способна и которого, к слову, совсем не ощущала. Спокойно, он просто провоцирует, — уговаривала она себя. — Потому что просто ненавидит… Так или иначе, это было именно то слово, именно тем тоном, как она и ожидала. И от этого стало почти обидно: конечно, она не рассчитывала на многое, но ей казалось, что… её аудиенция будет проходить несколько иначе. Отчего бы? Страшный эльф сделал шаг из тени, её желудок сделал возбуждённый кульбит, мешая страх с болезненным предвкушением. Наконец она увидела его — не легенду, не басню, не слух, пережёванный пьяными ртами. Багровый платок, скрывающий половину лица, чёрные волосы, совершенно странным образом местами задевающие плечи, — боги, кто его стриг? — зелёный глаз — единственный, но такой, что в нём хватило бы на десятерых и ненависти, и боли, и… и? И шрам, чудовищный, совершенно не скрывающийся за платком, тянущийся от пустой — она знала — глазницы к губе, — казалось, красота там даже не ночевала, но Лу умела смотреть и с уверенностью могла сказать, что никогда не видела ничего прекраснее. Да, кажется, именно о нём она думала ночами, глядя в потолок. Высокий, тощий и изувеченный — сейчас он, должно быть, когда-то был воистину великолепен. Даже если так, теперь в нём было что-то большее, чем красота. Все эльфы красивы, точно каменные статуи, но статуи, если их разбить, превращаются в скучные и мёртвые камни, а этот эльф был так… монументален — даже растащи его (монумент) жадные руки по усадьбам, — каждый камень, камушек, осколок, крошка с них будет смотреть его глазами… глазом, источать его злость, — что Лу не знала, куда девать руки. И как закрыть рот. Лу не просто влюбилась — она растворилась, она, уже сейчас, здесь готова была стать его осколком, своё «я» рассыпалось — там, где родина не снилась, где патриархат нагадил в душу, она искала, за кого бы зацепиться, и нашла монстра, и захотела стать его частью. Это не любовь, это религия, а религия лечится либо смертью, либо плевком в лицо, но это неважно! Ибо сейчас Лу видит смысл, и этот смысл не просто прекрасен, но обличен в форму: Йорвет. Это не мужчина, но катастрофа, которая притворяется именем. И мы не будем делать вид, что это было секретом. Правда? Но все же, что за страшная трагедия! Единственный талант этого великолепного существа заключался в организации убийств. В организации убийств, которая оказалась бессмысленна. Что ж, теперь она по крайней мере понимала, почему они ищут в (Его) терроре апостолов новой церкви. — Мы ожидали, — медленно растягивая губы в неприветливой улыбке, произнёс эльф, и шрам на его лице дёрнулся, — что вы передохнете от генетических дефектов, вызванных кровосмешением. И всё же ты здесь. — Судя по всему, Йорвет не винил её в том, что они не передохли, а просто развлекался. Он слегка наклонил голову, разглядывая её как занятный, но не слишком ценный экспонат — просто любопытство хищника, неожиданно для себя обнаружившего непуганую добычу. Легко исправить. — Отлично, — спокойно сказала Лу, чувствуя, что вот-вот взорвётся от ярости. — Он был прекрасен, но это ли повод отказываться от смерти? — Теперь я ухожу. — Ничего. Ничего, ровным счётом, не было в её голове, кроме отчаянного желания доказать, что она стоит его внимания. — Убейте её, — отдал приказ Йорвет, мгновенно потеряв интерес; когда Лу обернулась, его спина уже растворялась в темноте. Неожиданным и горьким было осознание того, насколько он оказался чудовищем — чудовища, казалось, хотя бы рычат, прежде чем откусить голову. Вроде бы. Он просто смотрел — и в этом взгляде не было ни злобы, ни пощады, только скука, с которой убивают мух. Не слишком страшно, но досадно. Унизительно, горько, жаль — так убивают мечту. Человека, очевидно, убивают также. — Нет! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Отчаянно, испуганно, очень обиженно — этот крик смешался с тихим свистом стрел. Почти все они сгорели в воздухе, так и не коснувшись её, только пепел и мелкая деревянная крошка осели на одежде и волосах. Нелепая смерть испортила бы её причёску, это было унизительно, только и всего. Наверное, я не смогу убить их всех, — отстранённо и печально подумала Лу, но этого и не потребовалось. Всё произошло за доли секунды — холодная сталь прижалась к её шее, неприятно царапая кожу и раздражая разум. Как будто стрел было мало. Лу закрыла глаза, чувствуя, как дрожат ресницы, и подумала: Как глупо и нелепо, как… как всегда. Я даже не узнала, зачем он пришёл. Я снова сделала всё не так. — Не надо, — раздался ленивый, насмешливый голос. — Я пошутил. Если боги смеются над нами, их смех, должно быть, звучит именно так — «убейте её, я пошутил» — вроде и жить не сильно хочется, а почему-то обидно, что шутка не удалась. Они говорят, что эльфы не лгут и не шутят, но больше всего говорят о том, что эльфы убивают просто так: для забавы, для проверки — дёрнешься ли ты. Для того чтобы потом сказать: «Ай, молодец, не дёрнулась». — «Вот такая у них, сука, дипломатия». Эти слова услышались как очень важные, а интонации показались очень знакомыми, настолько, что казалось, звучали где-то внутри её черепной коробки. Казалось, измученное сознание просто… воспроизводит что-то родное или выдумывает… желанное? Убейте её. Убейте… меня? Мама? — руки растерянно шарят во тьме. — Не надо. Я пошутил. Мама! — что-то снова выдёргивает её из тьмы, и несмелое касание рук разрывается. Плохо… и больно, и холодно. Снова. Она открыла глаза: снова Йорвет смотрел на неё исподлобья, мрачно улыбаясь. Эльфы уже вернулись на свои места, как будто так и надо. Клинок исчез с её шеи так же внезапно, как появился, и Лу почувствовала, как по позвоночнику скатывается холодная волна облегчения. Или капля пота. Или взгляда — так чувствуются глаза, сверлящие спину, — мерзкие слизни, скользящие по позвоночнику. — Чего вы хотите? — подавляя истерику, но не слишком умело скрывая истеричные нотки в голосе, спросила Лу, держась рукой за шею. Вторая рука, дрожащая, с растопыренными пальцами, готовилась защищать хозяйку. Из ладони вылетали нервные искры — такое бывает, когда кресало встречается с кремнем в неумелых руках: никакой пользы, только намерение — смешно. Но достойно уважения. Смертник, идя на плаху, поёт и не прекращает петь даже после того, как ломается шея. Командир довольно прикрыл глаз, медля, наслаждаясь моментом, вдыхая сладкий запах смерти, и сморщил нос, потому что её не произошло (так додумала Лу). — Мы хотим, — торжественно начал он, театрально приосанившись, и Лу поймала себя на мысли: что его, блять, так веселит? Уважительная форма обращения? Но ведь иначе Его Величество Йорвет убьёт её, что тут смешного? — расписание патрулей, — продолжил он, и голос его вдруг стал деловым, почти скучным, — имена, дома, жен, детей, — перечислял он, загибая пальцы, и с каждым словом его улыбка приобретала всё более издевательские итерации, — по возможности, — совершенно невинно закончил Йорвет, почти очаровательно (почти) пожав плечами. Лу опешила от бесхитростности этой просьбы равно как и от бесполезности этих знаний. Очень странная затея: медвежатнику (в криминальном смысле) заказать мешок сахара. Как будто… даже обидно. Она смотрела на Йорвета с таким недоумением, что ему пришлось сделать несколько шагов вперёд, наклоняя голову так, точно он пытался заглянуть ей в душу через глаза, чтобы понять, не лишилась ли Лу ума. Лу пыталась понять то же самое, но смотреть ему в глаз немного опасалась. Когда Йорвет приблизился к ней почти вплотную — почти так, как положено нормальным собеседникам, но несколько через чур, — она непонимающе спросила: — Кого вы хотите убить? Как бы это ни звучало, даже ей было проще помочь убить конкретного… кого-то, чем собирать сомнительное всё обо всех. Если это была такая проверка: собери там три того и четыре сего, принеси туда… возможно, её выводы об интеллектуальных способностях эльфов были слишком скороспелыми? Возможно, стоило пересмотреть выбор «союзников» и выбрать какую-то другую цель… жизни. Тем более что последняя обещала быть недолгой. Дешёвая декорация борьбы, абсолютно неубедительная решимость разводить совершенно безопасную суету в городах под эгидой смертников, чтобы… что? В глазу Йорвета промелькнуло разочарование. Такое явное, что Лу на мгновение почувствовала себя ученицей, не выучившей урок. Возможно, скороспелыми были выводы о собственных интеллектуальных способностях? (Впрочем, своими взглядами мужчины часто старались произвести на женщин именно такой эффект.) Какое-то время он просто смотрел на неё, слегка прищурившись, а потом резко подался вперёд. Лу было качнулась назад, но не успела сделать и шага — он оказался слишком близко, слишком быстро, и с каким-то странным, свистящим и очень громким шёпотом, от которого волосы на затылке мгновенно встали дыбом, выплюнул: — Всех. Его зрачок безумно расширился и сразу же вернулся в привычное состояние хищного прищура. Он сказал это так, как будто вместо «всех» должно было быть «бу». Так собака сперва спокойно смотрит, а потом внезапно клацает зубами у твоей ноги, проверяя, дёрнешься ли ты. Так Лу… корчила рожи больному эльфу, делая «страшные глаза». Так обычно… делают дети. Ошеломлённая, она отпрянула скорее от неожиданности, чем от страха. Сердце колотилось так громко, что Лу была уверена: он слышит. И почти уверена: он не в себе. Что за стратегия: быть холодным, как ледышка в штанах, — чтобы ты смеялась над его шуткой, а через секунду понимала, что он тебе роет могилу и хлопает в ладоши? Чтобы что? — Хочу погулять по городу, — спокойно и, очевидно, наигранно мечтательно сообщил ей Йорвет, погано скалясь. Выражение глаз Лу, по части интеллектуальной составляющей, приближалось к выражению глаз козы. — Погулять по городу? — тупо переспросила она, чувствуя, что мозг отказывается обрабатывать эту информацию. Издевается — да, с первой секунды, пожалуй. Для чего так? Видит же, что сделаю. — Ага, — терпеливо повторил он, поднимая брови и заглядывая ей в лицо с таким видом, как будто объяснял прописные истины. Голова заболела. Да что здесь происходит? Голова заболела, сердце заболело — зачем так? Она хотела помочь, быть полезной, стать частью великого дела или умереть за мечту: не прислугой, не кормушкой, а частью великого дела. Умереть за мечту — это ведь тоже жизнь, только наоборот. Она думала это просто, а мозг говорил: Разрисуем абзац, чтобы он горел, как пергамент, на котором выжгли ложь; ты только вставь его в жизнь, а я вмиг накидаю тебе метафор, сравнений, эпитетов, у тебя слёзы навернутся, а у врагов руки опустятся: ты не просто помогаешь, ты строишь свою родину там, где её не ждали. Это дорогого стоит. Она эту мысль старалась забыть всем сердцем, а оно остановилось и забилось чаще. Не было родины, которая снилась по ночам — с берёзами, запахом пирогов и местом у очага? Не было шанса стать воином на собственной земле — там, где нагадили в душу и сказали: «Сиди, баба, не высовывайся». А я стала. Я всех врагов убила. И всех убью, кто хочет быть моим врагом. Не с чужого позволения, не по бумажке — сама выковала себе меч из собственных рёбер, щит слепила из обид и теперь пойду в бой за тех, кто даже не знает моего имени. Не потому, что святая, а потому что этот бой — единственное место, где я имею смысл, даже изгоем. Не хочу прятаться, хочу быть воином. Такие не сдаются, даже когда голова раскалывается, даже когда родина не снится. Неужели ты не видишь? Я помогу. И только «Neiw esse» — отрешённо прозвучало у неё в голове. Не в смысле равнодушия, отмашки или пренебрежения, именно в смысле «как угодно». Она, словно в трансе, покачала головой, то ли сбрасывая с себя что-то, то ли растворяясь в этом. И почти отпустила ситуацию. Как угодно. — Мм? — совершенно неожиданно Йорвет обрёл интерес. Хищный и страшный, он наклонил голову набок, а его глаз буквально вспыхнул. Он смотрел со злым азартом, не как животное, почуявшее добычу, а как… жестокий ребёнок: играл с младшими в прятки, давно потерял жертву из виду и наконец услышал долгожданный шорох. Неужели вслух? — с ужасом осознала она. Вслух. На Его языке. Так естественно, как будто… имею право. За это, пожалуй, было бы не стыдно извиниться. Но стыдно в целом. И всё ещё обидно умереть. Хотя теперь и не сильно. — Хорошо… — как можно тише и растеряннее сказала Лу, тоже теперь глядя на него, как на душевнобольного, но теперь ещё и буйного. Успокойся, — думала она, — успокойся, тебе просто показалось. Ему показалось. Откуда мне знать старшую речь? — убеждала она себя, настороженно вглядываясь в его лицо. Йорвет, изобразив самую неестественную и, пожалуй, одну из самых неприятных улыбок, что Лу приходилось видеть на человеческих — и нечеловеческих — лицах, развернулся, сделал какой-то неопределённый и поразительно неэнергозатратный жест рукой и растворился в тенях. Ветви зашуршали, и через несколько мгновений Лу поняла, что осталась совершенно одна. Даже во сне не приснится… ей очень сложно было описать свои чувства относительно этой встречи. И это у них в порядке вещей такое поведение? Как пьяные подростки. Впрочем, патрули — и ладно… и имена. Идиотизм. Впрочем, и ладно. Да лучше бы убил. И ладно. Придурок. — злости не хватало, и изысканней в формулировках быть не получалось, только хмурить брови и устало прикрывать глаза. В таком недоумении Лу не находилась… никогда. Если бы она была внимательней, то заметила бы такое же недоумение на лицах эльфов, которые, расходясь по своим местам, переглядывались с выражением, очень похожим на её собственное. Но она не заметила. И в совершенном смятении поплелась в деревню, ожидая, что её таки догонит какая-нибудь стрела — просто для симметрии, ибо бардак, происходивший в этом лесу, был просто невыносим. Патрули значит… и имена. Ну ладно, по крайней мере, будет чем заняться. Ах, вот бы этот дурень пришёл, хоть спросить у него, какого дьявола это было… *** Лу была в совершенном замешательстве относительно многих вещей, но совершенно ясно знала одно: она сделает всё, что угодно, чтобы увидеть Йорвета снова. Даже если это будет стоить ей жизни. Особенно тогда. Несмотря на всё пережитое сегодня, она почти вприпрыжку шла домой, совершенно неуместно возбуждённая и с видимым трудом сдерживающаяся от того, чтобы не начать что-нибудь напевать. Несмотря ни на что — он был чертовски хорош. Просто ужасен.