Жизнь, которая того стоила

…а когда насладился Билли, его сменил Джони Миллер за дохлую крысу и веревочку, на которой ее можно было раскачивать; и так далее, час за часом. Так что к середине дня Том, еще утром неимущий бедняк, буквально утопал в богатстве.

М. Твен 

Сведения сами плыли в руки, не пришлось даже особенно стараться — достаточно было сидеть в углу корчмы, пить прокисшее пиво и слушать, как стражники, пришедшие погреться после ночного патруля, обсуждают свои порядки так громко, будто у местных либо уши залеплены навозом, либо они и с мытыми, при всем желании, не способны понять суть разговора. Это было ближе к сути, если говорить совсем уж честно. А может, им и правда было всё равно: большинство из них были здесь чужие, временные, и в их голосах сквозило то самое равнодушие людей, которые завтра уедут, а послезавтра их сменят другие. Стражи рассвета. Тьфу. Искомый диалог оказался примерно таков: — Да брось, — сказал один, молодой, с рыжими усами, на которые он всё время дул, чтобы они не лезли в рот. — Всё важное в столе лежит, как положено. Замков здесь в глаза не видели, не ты первый и не ты последний, кто чего-нито стырит, а толку? Сколько там золота-то, чтобы время тратить, дык рисковать, а? — А я и не хочу, — отмахнулся второй, постарше, с лицом, напоминавшим печёную картофелину. — Просто говорю, что если б хотел, то взял бы. И золото бы взял, и девок его. Потому что он старый дурень и это вся деревня знает. Девок с золотом равнять, но второго не давать, а первое брать захудалой (ещё и вскладчину, небось) силой, да ящики в столе двигать, пока никто приличный не смотрит, — такова, видать, была их суть и сущность. Это было откровенно больно слушать и весьма прискорбно было при этом диалоге бездействовать. Лу могла бы сделать… что-нибудь. Только это было не преступление, а ткань бытия — преступление не преступление, а закон, — а те, кто против закона… преступники. Странно. Каждый раз, задумываясь, хотелось плакать. И Лу перестала задумываться. Всех не спасти. Лу сделала глоток, подавилась, сделала вид, что закашлялась, и прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. Пиздец. Этот блестящий монолог, судя по весьма скудным средствам выразительности и почти полному отсутствию подробностей, проигрывался здесь не в первый и далеко не в последний, как завещал один из собеседников, раз. Однако основные действующие лица были вполне ясны и без прямого указания персоналий — кто тут старый дурень, действительно знала вся деревня. Она вышла из корчмы, когда стемнело, и долго стояла у плетня, глядя на дом старосты — единственный здесь, что имел третий этаж и зарешечённые окна, видать, взамен замков (если судить по разговору). В одном из окон горел свет, кто-то двигался, маячила тень. Лу смотрела и думала: я ведьма: я лечу и колдую, я даже летаю, наверное, если очень постараться, я могу подпалить занавески одной только злостью. Почему я не могу просто… взять? Эта мысль была безумной и прекрасной. Потому что она, наверное, могла и не такое, а «такое» точно могла. На третий день — нужно было только три дня, — когда она уже почти решилась идти, в дверь постучали. Лу открыла и увидела своего эльфа: он стоял на пороге, опираясь на какую-то палку, и вид у него был почти человеческий — если бы не уши и не тот идиотский прищур, с которым все эльфы её рассматривали. — Явился, — недовольно сказала Лу, чувствуя, как где-то внутри распускается что-то тёплое и глупое, — она давно не видела его, недавно видела Йорвета и слишком ничего не понимала, чтобы легко перенести его отсутствие. — Que suecc's? — Ansto dome, — серьёзно ответил эльф, переступая порог. — A'taeghane ne'ss ne esse. — Он вытащил из-за пазухи бутыль, запылённую, с мутным стеклом, и поставил на стол с видом фокусника-идиота, который только что достал кролика из шляпы. — Лучшее, что я мог найти. — Cad? — приподняв бровь, спросила она. — Ver mannas ha iad run. — О Боги, — Лу сморщила нос, поведя головой, а потом рассмеялась. Потом посмотрела на бутыль, потом на него. Потом взяла кружки. Пили они молча, сначала с достоинством, потом с нарастающей неловкостью, потому что эльф, как выяснилось, пил медленно, а Лу — быстро, и разрыв между ними становился всё заметнее. Она чувствовала, как тепло разливается по животу, как расслабляются плечи, как язык начинает жить своей жизнью. Эльф сидел напротив, подперев щёку кулаком, и смотрел на неё с тем выражением, которое она научилась распознавать: ну, давай, рассказывай, что у тебя на уме. Уж чего чего, а вопросов у неё накопилось. Она даже забыла о том, что с минуты на минуту собиралась грабить старосту. — В первую очередь я хотела бы знать, — требовательно начала она, — почему Йорвет пытался меня убить. А во вторую — почему не убил. И больше всего: почему он ведёт себя как пьяный подросток? — Ах, да, — явно издеваясь, припомнил собеседник, — он не пытался. И поэтому не убил, я думаю, — весело сообщил он. — Ne ciallann, — поморщилась Лу. — А я и не собирался тебя впечатлять. Я же не Йорвет. — Да? А сильно он впечатлится, если узнает, что ты, вместо того чтобы сидеть на дереве и отрывать головы кузнечикам, или чем вы там занимаетесь, протираешь штаны здесь, как думаешь? — она сказала это на одном выдохе, вкладывая в свою тираду всё возможное ехидство. — Aeen minteoir teacht ar? — так же резко выдохнул собеседник, придвигаясь к Лу почти вплотную. — Ты расскажешь ему? — в его голосе было какое-то злое веселье. — Ещё чего! — возмутилась она, упираясь ладонью ему в лоб — отчего-то ей совсем не понравилось сокращение дистанции между ними. — С другой стороны… — Лу сделала вид, что задумалась. — А он станет носить мне пиво, как ты? — Спроси его сама, — довольно прокаркал эльф. Непонятно откуда взявшаяся неловкость бесследно исчезла. — Me geall, — криво улыбнувшись, ответила Лу. Она бы хотела. — Ну правда… — неловко начала она снова. — он всегда такой… foile у вас? — Foile, но не такой. Мне кажется, он пытался сбить тебя с толку или вроде того… просто делал что-то, чего ты не ожидала, чтобы… чтобы ты чувствовала себя так, как чувствуешь сейчас? — он звучал почти так же растерянно, как и сама Лу, задаваясь этим вопросом. — Я не знаю, как это объяснить, чтобы было ciallan, — закончил он виноватым тоном, но с издевательским выражением. Лу скорчила рожу. Через несколько кружек она рассказала ему всё. Про расписание, про отсутствие ключей и замков, про стол старосты и про то, как глупо она сидела на крыльце и считала, сколько раз в день меняется караул. Эльф слушал, не перебивая, только брови его поднимались всё выше, а когда она закончила, он отставил кружку и медленно произнёс: — Ты хочешь сказать, что у тебя есть план? — Не план, — поправила Лу, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, почти пьяное, но не от самогона. — Просто идея. — Идея, — повторил он, и в его голосе зазвучало то самое, что она слышала в лесу, когда они только начинали разговаривать. Смесь недоверия и любопытства. — Идея выкрасть расписание у старосты в деревне, где тебя знает каждая собака. — Собаки меня любят, — парировала Лу. — А на старосту насрать. Уйду к вам в лес, что скажешь? — Amadan. Эльф посмотрел на неё долгим взглядом, потом взял бутыль и налил себе ещё. И ей. — Допустим, — сказал он, поднимая кружку. — Мы это сделаем. Что потом? Лу хотела ответить что-то умное, про стратегию, про пользу для отряда, про то, как он сам говорил, что им нужно знать имена и маршруты. Но она услышала глупое «мы», а потом «потом» и во всё это поверила, и всего этого захотела. И вместо плана она посмотрела на свои руки, на кружку, на его красивые руки, на его пальцы, сжимающие глину, и сказала: — Потом я хочу, чтобы он… Я хочу, чтобы… — Лу беспомощно и злобно уставилась на эльфа. Она только сейчас поняла, для чего всё это было. Она не стала договаривать, просто смотрела на него пьяно и испуганно. Даже порозовела, как будто был повод, даже развеселилась, как будто это смешно (это было как угодно, но не смешно, и оба это видели). Эльф допил, крякнул и налил ещё. — Ты пьяна, — сказал он без осуждения, скорее с уважением. Его пальцы замерли над ухом Лу, он весело и совсем не больно щёлкнул её по лбу. Никто в этой комнате не обманулся — это тоже было совсем не смешно. — А ты? — спросила Лу, чувствуя, что слова начинают путаться, мир — слегка покачиваться, а она сама — злиться. — Я трезв, как судья, — ответил он и зачем-то поправил кружку, которая стояла ровно. Глаза отчего-то хотели зажмуриться, кулаки — сжаться: я либо отпущу это, либо никак. Они сидели так до тех пор, пока бутыль не опустела, а свеча не догорела. Лу что-то говорила про старосту, про ключ, про то, что ей не нужна помощь, что она справится сама, а потом — про то, какой у Йорвета взгляд, и как он смотрел на неё в лесу, и какой он у них дурак. Эльф молчал. Иногда он кивал, иногда подливал ей, иногда смотрел в потолок и улыбался чему-то своему. Всё было как обычно, только теперь она вздрагивала каждый раз, как он тянулся к бутылке. И он чувствовал, что должен уйти, но не мог. Когда Лу закончила, он долго собирался с мыслями, хмурил брови и делал «злой рот», потом обречённо сказал: — Завтра. Завтра мы пойдём. Но сегодня мы будем спать. — Я не хочу спать, — капризно сказала Лу, и в следующую секунду её голова сползла на стол. Так она немного полежала и подумала, возможно, похрапела, но это быстро ей наскучило, и она тяжело подняла голову по направлению к тихому смеху. Эльф сидел напротив, пристроив голову на сложенные руки, и смотрел на неё с выражением, которое она видела только у людей, которые слишком много знают и слишком мало говорят. — Ты издаёшь странные звуки, — с деланной беззастенчивостью, на деле оправдываясь, сообщил он. — Неправда, — безразлично сказала Лу. Может, зло, а может, излишне зло. Руку над ухом уже не убрать. — Правда. Ты звучала как старый дед, который объелся репы. — Очевидно, он тоже страдал. — Тебе откуда знать, как деды звучат, остроухий? — Она хотела обидеться, но вместо этого рассмеялась. — Идём, — сказал он, поднимаясь и протягивая-отдёргивая ей руку. — Пока мы не забыли, где лежит этот дурацкий ключ. — Я и не вспоминала, — гордо сказала Лу, хватаясь за его ладонь и с удивлением чувствуя, как легко он ставит её на ноги. — Там нет никакого ключа. — Вся деревня знает, — кивнул эльф, подхватывая её под локоть, когда она качнулась. — Идиотское место. Идиотский план. — Самый лучший план, — сказала Лу, уверенно ступая к порогу. — Я — ведьма. Мне положено делать всякие пакости по ночам. Они вышли на крыльцо, и ночь ударила в лицо свежестью, звёздами, тишиной. Лу постояла, вдыхая, и вдруг поняла, что совершенно не помнит, зачем они вышли. Эльф смотрел на неё, прищурившись, и в его глазах плясали те самые огоньки, которые она видела каждый раз, когда обнаруживала себя в менее достойном положении относительно собутыльника. — Ты знаешь, — сказала она, всё ещё держась за его руку, — я, кажется, не могу идти. — уже совсем беззастенчиво стекая по его плечу. — Я заметил, — кивнул он. — Может, завтра? — Завтра, — согласился он, разворачивая её обратно в дом. — Обязательно завтра. — Это ничего не значило, как и прикосновения. Пьяная непосредственность и боевая необходимость, правда? Она вернулась в избу, рухнула на лавку и долго смотрела, как эльф возится с печью, раздувает огонь и ставит чайник. В его движениях была какая-то старомодная тщательность, которая одновременно бесила и умиляла. Лу было стыдно. И злобно. — Ты, — сказала она, когда он сел напротив, поставив перед ней кружку с чем-то горячим и мятным, — очень хороший. — Я знаю, — ответил он, не глядя. И Лу очень сильно захотелось плакать. — Neen, te aine, — упрямо продолжила она. — Se ne esse do gear. Ne va ten se. — А ты бы не пошла? — спросил эльф, хитро прищурившись, и трагедии в комнате поубавилось. Но Лу говорила серьёзно — она бы пошла, а он не должен. — Я бы пошла, — призналась Лу, чувствуя, что пора спать, но язык не слушается. — Ты ему расскажешь? — О чём? — спокойно спросил эльф, глядя ей в глаза со всей нежностью и пониманием, на которые был способен. — О том, что я хочу украсть для него бумаги. Я хочу украсть для него весь Север, — так хотела добавить она. Я бы украла для него весь мир, — хотела добавить она, но увидела в глазах собеседника — он не оценит. И снова захотелось плакать. Он помолчал, потом взял её кружку, подвинул ближе и тихо сказал, не убирая пальцев с горячей поверхности: — Я расскажу ему, что ты спасла меня. И что ты не боишься. И что ты пьёшь, как краснолюд, но держишься, как эльф. Этого будет достаточно. Лу хотела спросить: достаточно для чего? Ведь ей никогда не будет достаточно, но глаза уже закрывались, и мир медленно погружался в тепло, в темноту, в запах мяты и дыма. Последнее, что она помнила, — тёплые руки, то, как твёрдый стол сменился мягкой постелью, и голос, который сказал что-то на Старшей Речи — коротко, мягко, и она не поняла ни слова, но почему-то улыбнулась. Ей было стыдно, но очень хорошо. Утром она начала собираться в поход.