По следу Тьмы.

Бен приехал в участок. Он припарковал машину и на мгновение замер, положив ладони на руль. Глубоко вдохнул, словно пытаясь вобрать в себя остатки тишины и спокойствия перед тем, как окунуться в водоворот рабочих дел. Только что он вернулся с опроса родных последней жертвы — каждый такой разговор давался ему нелегко, будто высасывал силы, оставлял внутри глухую тяжесть. Бен вышел из машины, захлопнул дверь и направился к входу. В голове всё ещё звучали слова жены сожжённого заживо мужчины — тихие, прерывистые, срывающиеся на всхлипы. Он помнил её взгляд: потухший, пустой, как будто из него выкачали весь свет. В коридоре участка он шёл медленно, привычно отмечая детали: пятнышко кофе на стене возле кулера — наверное, кто‑то из коллег опять торопился; приглушённый гул голосов в опенспейсе, звон телефона, скрип стульев. Всё это было так обыденно, так привычно — и так резко контрастировало с той болью, которую он только что видел в чужих глазах. Ему всегда было тяжело видеть слёзы и горе на лицах людей. Он не мог даже представить, какая буря эмоций бушует в их душах — словно океан во время шторма, с волнами, разбивающимися о скалы отчаяния. Он видел лишь поверхность: дрожащие губы, потухший взгляд, судорожные всхлипы. Но знал: за этим — бездна боли, глубина, в которую ему не дано погрузиться до конца. Воспоминания нахлынули, как волна. Им с Алеком было по шестнадцать, когда они потеряли маму. Джулия МакДауэлл быстро погасла из-за рака. Братья видели как быстро ухудшалось состояние матери, но та выглядев бледной, уставшей, с нежной улыбкой уверяла детей что с ней все хорошо. Она пыталась быть сильной, ради детей, ради любимого мужа. Она боролась с недугом, но тот отказался отступать и забрал у братьев их маму. Тогда мир будто раскололся надвое. Отец после её смерти словно окаменел — замкнулся в себе, стал чужим, но все равно продолжал любить и заботиться о сыновьях. Алек особенно тяжело переживал утрату: брат и мама были связаны какой‑то особенной, почти мистической близостью, что не удивительно, мама как никто другой понимала что чувствует Алек, когда тот видит мир мертвых или видения, хотя маме не было известно каково это, быть медиумом. Бен помнил, как Алек часами сидел в мамином кресле, вдыхая едва уловимый аромат её духов, который ещё какое‑то время сохранялся в обивке. В такие моменты Бен невольно замирал: серые глаза Алека — точная копия маминых — наполнялись такой глубокой печалью, что в груди что‑то сжималось. В эти мгновения в брате он словно видел саму маму: ту же мягкость взгляда, ту же способность чувствовать глубже, чем остальные. Сам Бен любил маму не меньше, но его связь с отцом всегда была крепче. У него были зелёные глаза — в точности как у отца, — и с ним они вместе чинили машину, ходили на рыбалку, обсуждали книги. Между ними существовало молчаливое взаимопонимание, которое не нуждалось в словах. Бен часто ловил на себе взгляд отца — тот смотрел на него с едва заметной улыбкой, словно находил в сыне отражение себя самого. В такие моменты Дональд МакДауэлл чуть склонял голову, прищуривался, и Бену казалось, что отец видит его насквозь — не только поступки, но и мысли, сомнения, страхи. Эти зелёные глаза, передавшиеся по наследству, были не просто чертой внешности — они стали своего рода кодом их отношений, знаком незримой связи. А ещё все всегда поражались такому редкому явлению: у идентичных близнецов — глаза разного цвета. Обычно у них всё одинаковое, вплоть до мельчайших деталей, но природа словно решила пошутить над братьями МакДауэлл. Алек — с серыми, как утренний туман, глазами матери. Бен — с зелёными, как весенняя листва, глазами отца. Два разных оттенка — две разные судьбы, переплетённые одной нитью. Отец учил его смотреть прямо. «Глаза — зеркало характера, — говорил он за чашкой утреннего кофе. — Если ты честен, взгляд не дрогнет. Если уверен — он станет опорой для других». Бен запомнил эти слова. Так и вышло: Бен всегда твердо смотрел вперед, слегка нахмуренным, серьезным взглядом, словно каждая деталь нуждалась в анализе. Алек же смотрел на мир открыто, с той самой детской непосредственностью, которую мама сумела в нём сохранить. Его взгляд был мягким, проницательным. Он видел не только обычную суть вещей, но и то, что скрыто глубже - то, что не дано видеть обычному человеку. В этом была его сила и его бремя. Отец научил Бена многому, но сам Бен очень многое перенял от отца: уверенность, спокойствие, наблюдательность. Когда братья повзрослели и сказали отцу о своем желании в дальнейших профессиях, Дональд был очень горд своими сыновьями. А два года назад не стало и отца. Братья остались одни. Потеря ударила по Бену сильнее, чем он ожидал. В тот момент ему особенно нужен был кто‑то рядом — тот, кто поймёт без слов. И это был только его брат. Но Алек не смог приехать на похороны. Университет, экзамены — решающие для стипендии, от которой зависела вся его дальнейшая учёба. Бен не злился. Он понимал, насколько это важно для брата, понимал что Алек сам чувствует и переживает - смерть отца и невозможность быть рядом с братом. Понимал — и всё равно в груди что‑то ныло, будто образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Но стоило экзаменам закончиться, как Алек примчался из Денвера. Две недели он провёл с братом, практически не отходя от него ни на шаг. Готовил его любимые блюда, заставлял выходить на прогулки, включал старые фильмы, которые они смотрели в детстве. А по вечерам они сидели на диване, плечом к плечу, и молчали — просто слушали тишину, которая больше не казалась такой оглушительной. Однажды вечером, когда они пили чай на кухне, Бен поймал себя на мысли: в такие моменты Алек смотрит на него с той же заботой, с тем же мягким, всепонимающим выражением, какое бывало у мамы. Серые глаза брата лучились теплом, и в них читалась такая же беззаветная преданность, какой обладала их мать. Бен тогда почувствовал, как внутри что‑то оттаивает. Бен был безмерно благодарен брату. Внутренний свет Алека, его тихая, ненавязчивая забота помогли принять потерю. В те дни Бен впервые по‑настоящему осознал, насколько они нужны друг другу. Алек тогда твёрдо решил перевестись из Денвера в Сиэтл — быть рядом с братом, поддерживать его каждый день. Бен видел эту решимость в его глазах, слышал её в каждом слове. И сердце сжималось от нежности и благодарности брату. Но, как бы сильно Бен не хотел, чтобы Алек был рядом, он понимал, что для брата важна учеба, ему важна лицензия психолога для дальнейшей работы и врачебной практики, и он отговорил переводиться Алека, аргументировав тем, что иногда им полезно быть порознь. От этого встречи всегда долгожданные и совместные обеды, ужин с пивом, вечера за просмотром фильмов, да и просто время проведенное вместе становятся ценнее. Алек сначала сопротивлялся, хмурил брови, но все же согласился с братом. В его серых глазах, так похожих на мамины, читалась благодарность — за то, что Бен думает не только о себе, но и о его будущем. Дождь все еще не прекращался, хотя время уже шло к вечеру. Он сел за свой стол, стал читать то, что он записал при опросе жены и коллег Харпера, и стал вносить это в отчет. -Ну, МакДауэлл, с тебя кофе. Марк появился из ниоткуда. Бен не вздрогнул от неожиданного появления напарника, а протянул ему еще один стаканчик кофе. -Как знал, поэтому взял. Что там со складами на Мейпл-стрит? -Огромный, большой кукиш. Ничего. Посмотрел даже помещение камер хранения, все этажи. Ничего подозрительного. -А сами склады смотрел? -Они давно заброшены и закрыты. А чтобы их проверить, нужен ордер, сам знаешь. Так что твой братец ошибся в своих "предчувствиях". Бен протянул ему еще и пончик, который купил в кофейне, пропустив мимо ушей язвительность Стоуна в последнем предложении, и сказал: -Алек видел там мою смерть. Сказал что там кто-то был и застрелил меня. Лица он не видел, только фигуру в плаще и капюшоне. Марк только скептически покачал головой и откусив пончик, спросил: -Что там по поводу зажаренного? Есть информация? Бен демонстративно громко захлопнул свою папку и сказал: -Прояви уважение к мертвым, Стоун. Это был человек, которого жестоким образом убили, когда он был еще жив. И это сделал ублюдок, который человеком не является. И я склонен полагать, что с твоими высказываниями в тебе меньше человеческого, чем должно быть. Так что если тебе не хочется работать, насточертело или еще что-то, я попрошу капитана сменить напарника. Либо мы работаем вместе как команда, как напарники, либо уйди в сторонку и не мешай мне, я ясно выразился? Стоуна настолько поразила тирада от молодого детектива, что тот нервно сглотнул и тихо сказал: -Ладно, извини, Бен. Будем работать вместе, как команда. Так что там насчет жертвы? Выяснил кто он? Опросил родных? -Да, - сказал Бен, откидываясь на спинку стула. - Реджинальд Харпер, 28 лет. Женат, есть двое детей. Примерный семьянин, работал айтишником. Все по стандарту: пиво с коллегами после работы, на выходных поездки с семьей. Все его любили, был душой компании, врагов не было. Жена его конечно в горе, детям сама скажет о смерти их отца. Стоун ничего не сказал, только продолжил молча пить кофе. Бен достал телефон и увидел, что ему написал Алек. "В 19:30 я буду в Сиэтле. Заберешь меня с аэропорта? Просто… хочу увидеть тебя." Бен невольно улыбнулся. Брат всегда был таким — все что касалось Бена было для Алека на первом месте, особенно когда он видел сны о нем. Обычно Алек не срывался так с места и не летел через полстраны из-за снов. Бен только хотел написать ответ брату, что заберет его из аэропорта, и что тот не обязан бросать учебу ради него, но его окликнули. -Бен! Детектив оторвался от телефона и посмотрел на подошедшего к его столу лейтенанта Нолана. -Был в морге, Сара попросила передать. Анализы токсикологии по твоим делам. Нолан был молодым лейтенантом, но на его лице уже явно читалась усталость. Под глазами — тёмные круги, галстук ослаблен. -Долго они что-то, - сказал Бен, принимая папку. - Спасибо, Дэвид. Бен пробежал глазами страницы. Фотографии обгоревшего тела. Снимки гистологических срезов. Заметки судмедэксперта: «Рефлекторный спазм век… микроскопические кровоизлияния в конъюнктиве… следы вдыхания пламени при жизни». Открыв страницу с токсикологическим анализом, и наткнувшись на знакомое слово, он сказал: -Снова фенциклидин? Твою мать. Этот псих накачивает своих жертв наркотиком, чтобы те страдали больше, чувствовали каждую секунду своей смерти. Это объясняет повышенный кортизол и адреналин в крови. Бен машинально постучал пальцами по папке с анализом. Фенциклидин. Видение Алека. Убийца действует по схеме, накачивает жертв наркотиком, заставляет их чувствовать каждую секунду агонии. А теперь брат видит смерть Бена заброшенных складах… «Совпадение? — спросил он себя. — Или убийца уже метит на меня?» — Ты в порядке? — спросил осторожно Нолан, заметив, как Бен замер. — Да. Просто… — он запнулся. — Брат приезжает. Неожиданно. — А, близнец-экстрасенс, — кивнул лейтенант. В его голосе не было насмешки, только усталая терпимость. - Ты говорил, что обычно раньше дня Благодарения он не прилетает. -У него было видение о моей смерти, - выдохнул Бен, протирая лицо ладонью, краем глаза заметив как Марк закатил глаза. Бен правда рад, что Алек прилетит домой, но если тот сорвался перед экзаменами, значит у брата на то есть причины. У Бена пробежал холодок по спине. — Слушай, Бен, без обид, но я не верю в мистику, но если твой брат говорит, что что‑то не так… Может, возьмёшь пару дней выходных? Переведи дух. С братом побудешь заодно. Бен покачал головой: — Сейчас не время. У меня четыре трупа серийного убийцы. Ещё один труп — и у нас будет паттерн. — Паттерн, который ты ищешь, может быть последним, — тихо сказал Нолан и ушел. Вечером, оставшись в опустевшем опенспейсе, Бен снова разложил перед собой фотографии жертв. Разные люди. Разный социальный слой, разный возраст, разные способы убийства. Но что‑то их связывало. Что‑то неуловимое, прячущееся за деталями. Он поднял голову и огляделся: коллеги уже разошлись, лампы над столами горели лишь в паре мест, а за окном сгущались сумерки. Бен спохватился, взглянул на часы: 18:45. Чёрт. Алек скоро прилетит, а в городе пробки. Придётся ехать в объезд — по платному участку. Даром что Бен полицейский, показал значок - и проехал бесплатно. Зато быстрее. Он захлопнул папку, собрал вещи и поднялся из‑за стола, чувствуя, как усталость накатывает новой волной. Но где‑то внутри теплилась и другая эмоция — робкая, но тёплая: скоро он увидит брата.

***

Алек сошёл с трапа и направился к зданию аэропорта. В Сиэтле только‑только перестал идти дождь — капли ещё стекали по стёклам, а асфальт блестел, отражая приглушённый свет фонарей. Воздух был свежим, влажным и неожиданно тёплым для конца октября. Алек глубоко вдохнул — и на мгновение закрыл глаза. «Я дома», — пронеслось в голове. Он зашагал к парковке у аэропорта. Вдалеке, у тёмно‑синей машины, прислонившись к капоту, стоял Бен. Его силуэт чётко выделялся в свете уличного фонаря — тёмный контур на фоне влажного асфальта, отражающего огни парковки. Силуэт знакомый до боли: чуть сгорбленные плечи, руки в карманах, взгляд, устремлённый куда‑то вдаль, в лабиринте собственных мыслей. Алек невольно улыбнулся. Брат всегда выглядел так, будто мир лежит у его ног, но при этом он один несёт на себе его тяжесть. Бен, словно почувствовав на себе взгляд, поднял глаза — и их взгляды встретились. На его лице мелькнуло удивление, тут же сменившееся тёплой улыбкой. Он выпрямился, раскинул руки в молчаливом приглашении. Алеку не нужно было повторять дважды. Он почти побежал вперёд — и в следующий миг уже оказался в крепких объятиях брата. Бен на мгновение замер, а затем с силой прижал Алека к себе. Он и подумать не мог, что за эти два месяца так сильно соскучится. А судя по тому, с какой отчаянной силой брат вцепился в его куртку, видение действительно его напугало — до глубины души, до дрожи в пальцах. Алек прикрыл глаза, вдыхая знакомый древесно‑хвойный аромат парфюма Бена. Вот теперь он точно дома. Брат жив, здоров, рядом. Всё так же в своей излюбленной чёрной кожаной куртке — той самой, что Алек подарил ему на Рождество два года назад. Куртка немного потерлась на локтях, но всё равно сидела на нём идеально. — Ты сумасшедший, ты в курсе? — весело произнёс Бен, слегка отстраняясь, но не отпуская брата. — Бросил университет и предстоящие экзамены ради меня? — Всего‑то взял академический отпуск, — пожал плечами Алек, улыбаясь. — Я смогу учиться и тут. Эйприл поможет по скайпу. А пока я здесь, глаз с тебя не спущу. — Я скучал по твоему раздражающему режиму наседки, — широко улыбнулся Бен и потрепал брата по волосам, взъерошив русые пряди. — Садись, поехали домой. Алек тоже расплылся в улыбке — широкой, искренней, почти детской. Как же приятно было это слышать. Домой. Бен вёл машину по сумеречным улицам Сиэтла. Дождь наконец прекратился, но асфальт ещё блестел, отражая дрожащие огни фонарей и неоновые вывески. Город, умытый дождём, дышал свежестью — но в воздухе витало что‑то тревожное, будто сама тишина затаила дыхание. Алек сидел рядом, время от времени поглядывая на брата — будто проверял, действительно ли он здесь, живой и невредимый. Его взгляд задерживался на профиле Бена: на упрямом подбородке, на морщинке между бровей, на том, как брат сжимает руль, словно пытается удержать не только машину, но и что‑то большее. — Ты так смотришь, будто я уже призрак, — усмехнулся Бен, бросая короткий взгляд на Алека. — Просто… — Алек запнулся, подбирая слова. — Хочу убедиться, что ты не растворишься в воздухе. И это не смешно. В салоне повисла пауза. Бен крепче сжал руль. Он знал: брат не шутит. — Я серьёзно, Бен, — голос Алека дрогнул. — Я видел, как ты умираешь. Сегодня это снова повторилось, но не во сне. Тот же силуэт в плаще, тот же выстрел. Только на этот раз… — он сглотнул, — ты не смотрел на меня. Твои глаза были такими… безжизненными. Алек не стал говорить ему о том, что видел в своих руках пистолет. Он отказывался даже допускать мысль о том, что может причинить вред брату. Это противоречило всему, что он знал о себе, о них, об их связи. Бен глубоко вдохнул, пытаясь унять нарастающее напряжение. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида — там отражались лишь мокрые улицы и редкие фары. Потом повернулся к брату и, стараясь говорить легко, произнёс: — Значит, я жив, пока ты рядом. — Он улыбнулся и коснулся плеча Алека — мягко, почти невесомо. Этот жест был нужен не только брату, но и ему самому: чтобы сбросить напряжение, успокоиться, напомнить, что они — команда. Алек кивнул, и на его лице мелькнула тень облегчения. С детства у братьев была эта тактильная зависимость друг от друга. Стоит только коснуться — похлопать по плечу, потрепать по голове, положить руку на колено, или просто обняться — и обоим становилось легче. В этом не было ничего лишнего, только чистое, безусловное чувство защиты, поддержки и опоры. Алек решил сменить тему: — Как на работе дела? Выглядишь не очень. Ты вообще спишь? — Расследую четыре дела сразу, — вздохнул Бен. — От Марка вообще пользы никакой, только брюзжит, как старый хрен. — Судя по тому, что ты мне рассказывал по телефону, Марк тот ещё мудак, — хмыкнул Алек. — Да, — улыбнулся Бен. — Таких ещё поискать надо. — Жаль, что Джонатан перевёлся в Нью‑Йорк, — сказал Алек. — Вы с ним хорошо работали и отлично ладили. Ты многому у него научился. — Да, но ему там предложили хорошее место, — отозвался Бен. — К тому же Кейт у него скоро должна родить, и дом они купили шикарный. Да и чего греха таить, в Нью‑Йорке ему с малышом будут хорошие льготы, страховка и прочие плюшки. Но мы созваниваемся периодически. Он замолчал, глядя на дорогу. Алек же смотрел на проносящиеся мимо фонарные столбы, дома, здания — но чувство тревоги его не отпускало. Он дома, брат рядом, живой. Но всё‑таки Алек чувствовал какую‑то опасность — и она была близко, слишком близко. — Заедем в магазин? — отвлек его от мыслей Бен. — У меня дома еды не так много. Или можем заказать. — Китайскую кухню? — с улыбкой спросил Алек, доставая телефон, чтобы заказать еду. — Утка по‑пекински с лапшой? М‑м, объедение, — мечтательно протянул Бен. — Снова только фастфудом питаешься? — ухмыльнулся Алек. — И как тебя ещё не разнесло? — Каюсь, грешен, — рассмеялся Бен. — Но с такой работой я всегда буду в форме. К тому же спуску себе не даю, тренируюсь. Тебе бы тоже не помешало, братишка. — Я и так хожу в спортзал при кампусе, и на пробежки. Не часто, но не забрасываю совсем. — Да брось, ты же худой как рыбка. Тебя ветром скоро сдует. Пока обнимал тебя в аэропорту, боялся сломать тебе рёбра. — Я не такой худой, как ты меня представляешь, — засмеялся Алек. — Да? А как по мне — костлявый, — с улыбкой сказал Бен и шутливо ткнул пальцем в бок брату. Их шуточная перепалка была такой привычной и родной, что Алек вдруг остро почувствовал: вот оно, то, чего ему не хватало в Денвере. Не лекций, не друзей, не кампуса — а вот этого: голоса Бена, его смеха, его присутствия рядом. Приехав в квартиру Бена, Алек первым делом пошёл в душ. Тёплая вода смывала усталость дороги, напряжение последних дней. Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение просто быть здесь и сейчас. Согревшись и немного расслабившись, Алек вышел в гостиную. Он огляделся. Всё как прежде: потёртый диван, книжные полки с книгами, которые Бену читать некогда, фотография их родителей на стене. Но теперь каждая деталь казалась… хрупкой. Как будто мир мог рассыпаться в любой момент, если они перестанут держаться друг за друга. Бен стоял у стены, на которой была прибита большая пробковая доска. На ней были развешаны карта, фотографии людей, какие‑то заметки на листах блокнота — фрагменты головоломки, которую он пытался собрать. — Уже работу на дом берёшь? — спросил Алек, усаживаясь на диван. — Пришлось, — ответил Бен и перевернул доску, чтобы не показывать ужасные кадры брату. — За четыре недели — четыре трупа. С разницей в восемь дней. — Расскажешь мне про это дело? Про всех этих жертв. Что их связывает? — Да в том‑то и дело, что ничего, — устало произнёс Бен. — Все люди разные: возраст, социальный статус, способы убийства. Их ничего не связывает — но убийца для себя установил какую‑то связь между ними. Я что‑то упускаю. Пока Алек был в душе, курьер привёз их заказ. Бен оторвался от доски, прошёл на кухню и вернулся с двумя картонными коробочками с едой и двумя стеклянными бутылками пива. — Хочешь, я завтра с тобой поеду в участок? Помогу разобраться, — предложил Алек. — У тебя и так видения обо мне, а ещё истощать себя тем, чтобы мне помочь в моей же работе? Нет, не нужно, Алек. Я справлюсь. — Хорошо, — кивнул Алек. — Но после ужина ты идёшь спать, а не сидишь перед доской до глубокой ночи, чтобы смотреть, что ты упустил. На свежую голову завтра разберёшься. — Ладушки, мамочка, — усмехнулся Бен. — Но я хочу поесть и кино с тобой посмотреть на сон грядущий. Братья ели, пили пиво, смотрели фильм, перебрасываясь шутками, комментируя действия героев. Алек ловил себя на мысли, что давно не чувствовал себя так спокойно. Они смеялись, спорили, поддразнивали друг друга — и всё было так, как и должно быть, будто и не было двух месяцев разлуки. После просмотра фильма Алек собрался ложиться спать. Братья решили лечь на диване, чтобы ещё немного посмотреть телевизор перед сном. Перед тем как лечь, Алек почистил зубы в ванной и, выйдя из неё, задержался в прихожей. На стене висело их детское фото: два смеющихся мальчика шести лет на фоне океана, а их обнимает мама — красивая молодая женщина с тёплым взглядом. Алек прикоснулся к фотографии. Перед глазами вспыхнули картинки: блеск океана, горячий песок под ногами, солёный воздух, ласкающий кожу, капли воды на губах. Они с Беном бегут по пляжу, строят замок из песка, брызгаются водой из водяного пистолета. И голос мамы: "Мальчики, вылезайте из воды!" Картинки перед глазами прошли, но улыбка осталась. — Здорово было, — тихо сказал Алек. — Я тоже помню ту поездку в Калифорнию, — отозвался Бен. Он стоял, опершись о дверной косяк, и наблюдал за братом. Они молча смотрели на фото. В этой тишине не нужно было слов — оба чувствовали одно и то же: тоску по тому времени, когда мир казался простым и безопасным. — Знаешь, — наконец произнёс Бен, — иногда я ловлю себя на мысли: а что, если всё это… — он обвёл рукой окружающее пространство, — просто кошмар? И стоит проснуться — мы снова там, на пляже, маленькие, беззаботные… — Тогда мы бы не знали, как это — быть по‑настоящему близкими, — тихо ответил Алек. — Сейчас мы не просто братья. Мы — команда. Бен подошел ближе и обнял Алека за плечи. — Эй, мы всегда ею были. Пусть мы и стали еще ближе после смерти родителей, но мы семья. И со всем справимся, как всегда. Вместе. Потому что мы есть друг у друга. Алек прижался к брату, обняв его одной рукой за талию и прислонив свою голову о его. — Помнишь, как ты учил меня там плавать? — неожиданно спросил Алек, всё ещё глядя на фотографию. — Я тогда так боялся глубины, а ты говорил: "Не бойся. Держись за меня. Я не отпущу". — Помню, — улыбнулся Бен. — И сейчас готов сказать то же самое. В этот момент Алек почувствовал, как напряжение, сковывавшее его всё это время, начинает таять. Не потому, что опасность исчезла — он по‑прежнему видел перед глазами воспоминания о том видении: тот силуэт в плаще, слышал звук выстрела, ощущал холод в груди. Но рядом был брат — его опора, его защита, его семья. И в этом была какая‑то древняя, почти первобытная сила: пока они вместе, они смогут выстоять против всего мира. — Идём спать, — сказал Бен, слегка подтолкнув Алека к дивану. — Завтра будет тяжёлый день, у меня так точно. Они устроились на широком диване, накинув на себя старый плед с вышитыми парусниками — тот самый, что когда‑то лежал в их детской комнате. Этим пледом их всегда накрывала мама, когда братья заигравшись допоздна засыпали на одной кровати вдвоем. Алек лёг, подложив руку под голову, и посмотрел в потолок. За окном тихо шумел город, изредка проезжали машины, где‑то далеко завывала сирена. Но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. — Бен? — тихо позвал Алек спустя несколько минут. — М? — сонно отозвался брат. — А что, если я не смогу тебя защитить? Что, если моё видение — это не предупреждение, а… неизбежность? Бен повернулся к нему. В полумраке комнаты его глаза блеснули — не от раздражения, а от серьёзности момента. — Послушай меня внимательно, — произнёс он уверенно, но мягко. — Ты уже меня защищаешь. Просто тем, что ты здесь. Тем, что предупреждаешь. Тем, что не даёшь мне идти одному. Видения — это не приговор. Это инструмент. Мы разберёмся со всем этим. И сделаем это вместе. Понял? Алек кивнул, хотя брат не мог этого видеть в темноте. — Понял. — Вот и отлично. А теперь спи. Но сон не шёл. Алек лежал, прислушиваясь к ровному дыханию брата, и думал о том, как странно устроена жизнь. Два месяца назад он сидел в библиотеке кампуса, готовился к экзаменам, и всё казалось таким простым: учёба, друзья, планы на будущее. А теперь он здесь, в квартире Бена, и его мир снова вращается вокруг брата — как в детстве, когда они были неразлучны. Он осторожно повернулся, чтобы посмотреть на Бена. Тот уже спал, лицо расслабилось, морщинки на лбу разгладились. Алек вдруг заметил, как сильно брат устал: тени под глазами, несколько седых волосков у виска, которую он раньше не видел. «Я не позволю этому случиться, — твёрдо решил Алек. — Не позволю ему умереть. Даже если придётся встать между ним и пулей. Даже если…» Он резко отогнал эту мысль. Нет. Никаких «если». Бен прав: видения — это не приговор. Это предупреждение. И он сделает всё, чтобы оно не сбылось. Где‑то за окном проехала полицейская машина с включённой сиреной. Алек закрыл глаза, вслушиваясь в дыхание брата. Постепенно шум города, тревоги дня, образы видения — всё отошло на второй план. Остался только этот звук: спокойное, ровное дыхание человека, который всегда был рядом. Прислушиваясь к дыханию брата, Алек и не заметил как уснул.

***

Бен проснулся от какого‑то звука — не резкого, а приглушённого, почти призрачного, будто донёсшегося из другого мира. В комнате было темно, лишь синеватый свет ночных огней Сиэтла пробивался сквозь приоткрытые шторы, рисуя на стене дрожащие полосы. Он повернул голову к прикроватным часам: 3:15 ночи. И тут снова — сбивчивое, шумное дыхание брата. Алек метался по подушке, его голова поворачивалась из стороны в сторону, будто он пытался убежать от чего‑то, что настигало его даже во сне. — Бен… Бенни… — донеслось до него едва слышно. Алеку что‑то снилось. И это было связано с ним. Бен вгляделся в лицо брата: оно было покрыто испариной, брови нахмурены, кулаки так крепко сжимали край пледа, что побелели костяшки пальцев. В полумраке он разглядел, как подрагивают ресницы Алека — будто тот видел что‑то за гранью сна, что‑то страшное, неотвратимое. — Бенни… не уходи… — снова прошептал Алек, и в этом голосе было столько отчаяния, что у Бена защемило сердце. "Он приехал, чтобы спасти меня, — пронеслось в голове. — А я даже не знаю, как защитить его. Защитить от этих видений и кошмаров." Не раздумывая, Бен протянул руку и осторожно взял Алека за запястье, потом погладил по плечу. — Алек, эй, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я здесь, чувак. Я никогда не уйду и не брошу тебя, слышишь? Никогда. Алек, уловив прикосновение и голос брата сквозь пелену сна, вздрогнул, замер на мгновение — и дыхание начало выравниваться. Он повернулся, инстинктивно прижался лбом к руке Бена, вжался плечом в его бок. Точно как в детстве, когда ему снились кошмары и он пробирался в кровать старшего близнеца, ища поддержки и защиты. Бен повернулся лицом к брату. В слабом свете уличных огней он разглядывал его спящее лицо: всё та же россыпь едва заметных веснушек на переносице, пушистые ресницы, чуть изгибающиеся на концах, пухлые губы, слегка приоткрытые во сне. Где‑то он слышал, что на спящих нельзя долго смотреть — будто душу крадёшь. Но у Алека нечего было красть. У них и так одна душа на двоих — разделённая, но неразрывная. Убедившись, что брата больше не мучают кошмары, Бен осторожно коснулся губами его лба — лёгкий, почти невесомый жест, полный нежности и обещания. Затем поправил плед, укрывая их обоих, и шёпотом, едва слышно, произнёс: — Спокойной ночи, братишка. Он закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Алека рядом. Город за окном продолжал жить своей ночной жизнью: где‑то сигналили машины, вдалеке завывала сирена, но здесь, в этой комнате, воцарились покой и тишина. Бен почувствовал, как усталость, накопившаяся за дни и недели, наконец отпускает его. И под мерное дыхание брата он медленно погрузился в сон — глубокий, без видений, без тревоги, такой редкий и такой необходимый.