Принцесса из Нагасаки

      Утром я проснулся раньше всех. Солнце только поднималось, луна ещё висела над горизонтом — бледная, прозрачная.       Я сошёл на берег. Гейши уже сновали по набережной, предлагая доверчивым морякам принцессу из Нагасаки. А в управе шла возня полным ходом. Рен сидел за столом, перебирал бумаги. Старик сразу заметил меня, кивнул и тут же крикнул юноше что-то по-японски.       Увидев меня, парень поднял глаза — и на секунду мне показалось, он улыбнулся. Но стоило мне подойти ближе, как его взгляд резко уткнулся в бумаги.       — Вы рано, — буркнул он себе под нос.       — Ну… — замялся я. — Дела… Работа… Я же говорил… Нужно проверить ещё кое-что…       Он усмехнулся — не поверил.       — Вам придётся немного подождать. Старик меня убьёт, если я не закончу с этими бумагами…       И я ждал. Смотрел, как он работает. На его руку — всё ещё перевязанную моим платком. Мельком глянув на бумаги, я заметил, что не все они написаны на японском. Были и на английском.       — О, так ты и читать по-английски умеешь?       — Да, но ещё хуже, чем говорить.       — А писать?       — Тоже.       Я удивлённо присвистнул, оглядываясь по сторонам. Рен покосился на меня — вроде бы с подозрением, но в глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Или, может быть, мне просто показалось.       — Дай угадаю. Мама научила?       — Да. Не отвлекайте меня. А то старик начнёт орать.       Японцы сновали по управе. Старик, о котором говорил Рен, важничал, ходил туда-сюда, ворча что-то то над одним столом, то над другим.       — А кто этот старик? — тихо спросил я, легонько кивнув головой в сторону ворчуна.       — Тодзава-сан. Он тут главный, — не отрываясь, ответил Рен.       — А тебе он кем приходится? Родственник?       — Нет, — фыркнул он. — Моя мать работала на него. Когда она умерла, похоронил её, подобрал меня и взял сюда. Поручает всякую… — он не договорил: то ли не смог подобрать английских слов, то ли побоялся, что его услышат.       — Ясно. Он тебе платит?       — Да, едой. И крышей над головой.       — Что?! А деньги?! — вскрикнул я, не сдержавшись.       Он шикнул на меня, с досадой разглядывая любопытные взгляды, что я привлёк своими эмоциями.       — Я сам на это согласился. Выбора у меня всё равно не было. — Он говорил спокойно, без капли злобы. — Да и мне вполне достаточно того, что он даёт. На свежую еду и приличное жильё я бы точно не заработал честным трудом.       — А как же…       — Хватит, — раздражённо прошипел он. — От вас слишком много шума. Подождите меня снаружи.       Я вышел на улицу, прикрыл за собой дверь и прислонился спиной к холодной каменной стене.       Утро только начиналось. Солнце ещё не поднялось над крышами, и город был залит тем особым, прозрачным светом, который бывает только на рассвете — когда все краски ещё мягкие, тени длинные, и кажется, что мир ещё не проснулся до конца. Где-то вдалеке кричали чайки, хлопала дверь чьей-то лавки, но звуки эти были приглушёнными, будто доносились из другого мира.       Я закурил. Табак горчил на языке, дым медленно поднимался вверх, растворяясь в светлеющем небе.              Значит, мать Рена работала на этого старого Тодзаву. И умерла. А этот старик… Он похоронил её и забрал сына. Из милосердия? Или просто потому, что мальчишка мог пригодиться — бесплатная рабочая сила, которую можно кормить объедками?       Я выдохнул дым и посмотрел на дверь управы. Сквозь щель в косяке было видно, как Рен всё ещё сидит за столом, склонившись над бумагами. Старик Тодзава стоит рядом, что-то говорит, тычет пальцем в документы. Рен кивает, не поднимая головы.       Сколько ему? Двадцать, сказал он. Тощий и невесомый. Выглядит на семнадцать. В его возрасте парни в Ирландии уже женятся, заботятся о семье, пашут землю или идут в море. А он сидит в пыльной управе, перебирает чужие бумаги за миску риса и отдаёт честно заработанные деньги какому-то вонючему старику. Что будет дальше? Какое будущее его ждёт?       Я затушил папиросу о стену и отбросил окурок.       Мне вспомнилось его лицо вчера, когда он смотрел на тех французских матросов. Жёсткое, злое, сжатое. «Грязных морских свиней? Конечно, знаю». Я тогда подумал, что он ненавидит нас всех — моряков. И, наверное, был прав. Он живёт у самого моря. Вся его жизнь — это моряки.       Я сунул руки в карманы и посмотрел на небо. Луна уже почти исчезла, растворилась в утреннем свете, оставив после себя только бледное пятно, похожее на старый шрам. Город просыпался. Где-то зазвенел колокол, послышались голоса, скрип тележных колёс.       Дверь за моей спиной скрипнула.       — Я закончил, — сказал Рен.       Я обернулся. Он стоял на пороге, щурясь от утреннего солнца, которое наконец выглянуло из-за крыш. Свет падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, и на секунду мне показалось, что он сейчас исчезнет, растворится в этом золотистом сиянии, как та луна, которая только что была на небе.       — Что вы смотрите? — спросил он, нахмурившись.       — Ничего, — я отвернулся. — Просто задумался.       Он вышел на улицу, поправил рубаху, которая всё так же висела на нём мешком, и посмотрел на меня без вчерашней злости.       — Ну? Куда пойдём? Какие у вас дела?       Я на мгновение замялся. Дела… Какие дела? Я пришёл сюда не ради дел. Я пришёл, потому что не мог не прийти.       — А… Сначала нужно позавтракать, — сказал я. — Я угощаю.       Он усмехнулся — чуть заметно, одними уголками губ.       — Вы опять меня кормить собрались?       — А ты против?       Он пожал плечами, пряча усмешку.       — Как скажете.       Мы пошли по утренним улицам. Солнце поднималось всё выше, и город понемногу наполнялся звуками, запахами, жизнью. Рен шагал рядом — не впереди, как вчера, а почти вровень. Иногда наши плечи почти касались, и я чувствовал тот самый запах — табак и цветы, только сегодня цветов было чуть меньше, будто за ночь они выветрились, не успев въесться в кожу.       Я смотрел на его профиль, на длинные ресницы, на то, как он щурится от солнца, и думал: что будет завтра? Послезавтра? Когда мой корабль уйдёт, а он останется здесь, на берегу? Как я буду жить с этим странным чувством, которое не могу объяснить?       Я одёрнул себя. Мысль показалась мне опасной. Глупой. У меня есть Кейтлин. У меня есть дом. Лучше не думать об этом.       — Рен, чем бы ты хотел позавтракать? — потянувшись, спросил я.       — Я?! — он удивлённо посмотрел на меня. — Да мне как-то… всё равно…       — Ну уж нет. Так не пойдёт.       — Ну… — буркнул он, как-то смущённо спрятав глаза. — Я бы… может, они уже торгуют… там, где мы вчера проходили… продают тайяки.       — Та-йя-ки? — переспросил я, не узнав слово.       — Это… — он замялся, подбирая объяснение, — такое тесто, сладкое, в форме рыбы. Внутри — паста из красной фасоли. Моя мать иногда покупала, когда… когда были деньги.       Он произнёс это быстро, будто боялся, что я скажу «нет». Или будто стеснялся своей слабости к этому уличному лакомству.       — Рыба из теста? — усмехнулся я. — Звучит необычно. Показывай, где искать.       Он кивнул и, не говоря ни слова, свернул в узкий проулок. Я пошёл следом.       Мы вышли на небольшую улочку, где лотки стояли прямо у стен домов, а воздух был наполнен запахом жареного теста, соевого соуса и ещё чем-то сладким, тягучим. Рен уверенно двинулся к маленькому ларьку, над которым вилась струйка пара.       Хозяйка — пожилая женщина в застиранном фартуке — при виде Рена расплылась в беззубой улыбке.       — А-а-а… Рен-тян! Hisashiburi-i-i! — затараторила она, жестом показывая на железную форму, в которой выпекались маленькие рыбы. — Ni-ko, itsudori?       Рен бросил быстрый взгляд на меня, потом на хозяйку и показал ну руке три пальца.       Женщина хитро прищурилась, перевела взгляд на меня и что-то быстро заговорила по-японски. Рен закатил глаза и что-то буркнул в ответ — видимо, просил не болтать лишнего. Я протянул монеты, но Рен вдруг упрямо мотнул головой.       — Не надо. Я угощаю, — сказал он.       — Ты? — я искренне удивился.       — Вчера вы заплатили. Сегодня я.       Я хотел сказать, что не стоит, и собирался спросить, откуда у него деньги. Но он уже пихнул хозяйке оплату и принимал из её рук три бумажных кулька, от которых шёл пар и сладкий запах. Один сунул мне, второй спрятал в карман, третий — надкусил прямо на ходу, обжигаясь и дуя на горячую начинку.       — Горячо… — поморщился он.       Я смотрел на него, на его испачканные сладкой пастой губы, на то, как он дует на рыбу из теста, и вдруг понял, что впервые вижу его таким. Не закрытым, не колючим, не злым. Просто мальчишкой, который ест своё любимое лакомство и не думает ни о чём плохом.       — Вкусно? — спросил я, улыбаясь.       Он поднял на меня глаза. В них всё ещё была настороженность — старая привычка, — но сквозь неё пробивалось что-то тёплое, что-то, чему он, кажется, сам не рад.       — Вкусно, — сказал он и отвернулся. — Пойдёмте. А то я на вас сегодня целый день потрачу, а вы свои дела не сделаете.       — Дела, — повторил я, пряча улыбку. — Ну да, дела…       Мы пошли дальше, и я краем глаза видел, как он, думая, что я не смотрю, вытаскивает из кармана второй кулёк и протягивает его какой-то старой нищенке, сидящей у стены с пустой миской.       — Dōzo, oba-chan, — сказал он тихо.       Женщина закивала, заулыбалась, приняла угощение. А Рен уже отвернулся и шагал дальше, делая вид, что ничего не произошло.       Я смотрел на его худую спину, на перевязанную руку, на то, как он старательно не оборачивается, и думал: какой же ты на самом деле, Рен? Кто ты? И почему я, проживший в море десять лет и думавший, что меня ничем не удивить, стою сейчас посреди чужого города и чувствую, как сердце бьётся чаще, чем положено?

***

      Мы пошли по вчерашнему маршруту. Сначала — на склад, где вчера проверяли тюки с шерстью. Толстый японец в накидке из синей ткани, с лицом, похожим на печёное яблоко, узнал нас и закивал.       — Снова вы, — перевёл Рен, не скрывая удивления.       — Скажи ему, — я сделал вид, что внимательно осматриваю тюки, — что капитан велел перепроверить количество. Мало ли, ошибка вышла.       Рен перевёл. Толстяк пожал плечами, полез в бумаги. Я стоял, смотрел на тюки, которые вчера пересчитывал дважды, и чувствовал, как затылок покалывает от взгляда Рена. Он перевёл быстро, а потом просто стоял рядом, сложив руки на груди, и ждал.       — Всё сходится, — сказал он, когда толстяк закончил бормотать.       — Отлично, — кивнул я. — Идём дальше.       Дальше была таможня. Тот же чиновник, что вчера, те же бумаги, которые я уже подписывал. Чиновник что-то спросил по-японски, глядя на меня с недоумением.       — Он спрашивает, — голос Рена был ровным, но в нём появилась какая-то новая нотка, — почему вы снова здесь. Вчера всё уже оформили.       — Скажи, — я кашлянул, — капитан прислал проверить, нет ли ошибок в пошлинах. Не хочет проблем с английской миссией.       Рен перевёл. Чиновник покивал, развёл руками — мол, всё в порядке, смотрите, если хотите. Я сделал вид, что изучаю бумаги, хотя ни слова в них не понимал. Рен стоял у окна, смотрел на улицу. Когда я поднял глаза, он обернулся и бросил на меня подозрительный взгляд.       — Всё в порядке? — спросил я, стараясь выглядеть предельно невозмутимо.       — В полном, — ответил он.       Мы вышли. Солнце поднялось выше, и город залился светом, жёлтым, густым, как растопленный воск. Рен шёл чуть впереди, и я видел, как на его рубахе проступают пятна пота. Она была тонкая, старая, и сквозь неё угадывались лопатки — острые, как крылья ещё не оперившегося птенца.       — Куда теперь? — спросил он.       — На второй склад. Тот, где шёлк.       Он остановился. Обернулся. Смотрел на меня в упор, прищурившись от солнца.       — Вы там тоже уже были вчера.       — Знаю. Но капитан сказал…       — Капитан, — повторил он. Голос был спокойный, но в уголках губ я заметил что-то похожее на усмешку. — Ваш капитан, видимо, очень недоверчивый человек.       — Да, — сказал я. — Очень.       Он смотрел на меня ещё секунду. Я выдержал его взгляд, хотя внутри всё сжалось. Потом он пожал плечами и пошёл дальше.       — Как скажете.       На складе с шёлком нас встретил молодой парень в замасленной куртке. Он нас тоже узнал. Рен перевёл мой вопрос о качестве ткани, хотя мы вчера уже всё проверили. Парень пожал плечами, развернул рулон, показал.       Я потрогал шёлк. Он был холодный, скользкий, струился между пальцами, как вода. Я смотрел на него, но не видел. Я чувствовал Рена за спиной. Его молчание было тяжёлым, я почти ощущал его весом на своих плечах.       — Всё хорошо? — спросил он.       — Да.       — Вы уже спрашивали про этот рулон вчера.       Я отпустил ткань, и она упала обратно на стопку мягко, почти бесшумно.       — Мало ли что…       Рен не ответил. Я обернулся. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. В его глазах не было укора. Не было злости. Только какое-то тихое, спокойное знание, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю.       Он что-то подозревал, но молчал. Не задавал вопросов, не насмехался, не требовал объяснений. Просто стоял и смотрел.

***

      Мы закончили обход фальшивых дел. Солнце стояло уже высоко, и тени под навесами складов стали короткими, почти незаметными. Воздух сделался тяжёлым, влажным, и рубаха прилипла к спине.       — Ну что, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — пора и подкрепиться.       Рен бросил на меня быстрый взгляд.       — Я в управу. У меня ещё работа.       — Работа подождёт.       — Не подождёт. Старик меня убьёт, если я не вернусь к бумагам.       — Я с ним договорюсь. — Я полез в карман за монетами. — Доплачу ему, чтобы не ругал.       Рен поморщился, дёрнул плечом, будто отгонял муху.       — Не надо. Вы и так уже… — Он запнулся, подбирая слово. — Достаточно. Заплатили.       — Ерунда.       — Не ерунда. — В голосе его появилась настойчивость. — Я не хочу, чтобы вы платили за меня старику. И обедать… я не голоден.       — Врёшь.       — Не вру.       — Ты с утра только один тайяки ел.       Он вспыхнул — я заметил, как кровь прилила к его бледным щекам.       — Вам-то какое дело?       — Никакого, — сказал я, как и вчера. — Просто давай пообедаем. Я хочу есть.       — Тогда ешьте один.       — Не хочу один.       Он остановился, уперев руки в бока. Глаза его сузились, и на секунду мне показалось, что сейчас он выложит всё, что думает о назойливых моряках, которые не умеют принимать отказ. Но вместо этого он просто выдохнул и покачал головой.       — Вы упрямый.       — Знаю.       — Это утомляет.       — Знаю.       Он отвернулся, делая вид, что разглядывает вывеску на соседнем доме, но я видел, как дёргаются уголки его губ — то ли от злости, то ли от чего-то ещё, чему он не хотел давать воли.       — Я заплачу за себя сам, — сказал он наконец.       — Договорились.       — И не надо меня отговаривать.       — Договорились.       Он бросил на меня подозрительный взгляд, проверяя, не насмехаюсь ли я. Я смотрел на него с самым серьёзным видом, на какой был способен.       — Ладно, — буркнул он. — Идёмте.       Мы свернули в узкую улочку, где вчера проходили. Я уже хотел сказать, что знаю это место, но Рен вдруг дёрнулся, сделал шаг в сторону — и в ту же секунду врезался лбом прямо в спину высокого человека, который вышел из-за угла.       Удар получился глухим, но резким. Рен охнул, отшатнулся, прижал ладонь ко лбу. Человек обернулся.       Это был француз. Я узнал его по форме — тёмно-синяя куртка с медными пуговицами, такая же, как у тех, кого мы встречали вчера на рынке. Высокий, широкоплечий, с густыми бакенбардами, подстриженными по моде, и лицом, которое когда-то, наверное, было красивым, а теперь казалось обветренным и жёстким от морских ветров. Лет сорок, наверное. Может, чуть больше. Глаза светлые, внимательные, с лёгкой прищурью человека, который привык всматриваться в горизонт.       Рен замер. Я видел, как его лицо стало белым, как бумага. Он быстро поклонился, слишком низко, слишком поспешно, пряча лицо от солнца — или от взгляда француза.       — Извините, — сказал он по-английски, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. — Простите, я не заметил…       Француз смотрел на него. Секунду, другую. Потом улыбнулся — нет, не так, чтобы широко, скорее чуть приподнял уголок рта, и в глазах мелькнуло что-то вроде любопытства.       — Ничего страшного, молодой человек, — сказал он с сильным акцентом, растягивая гласные. — Вы не ушиблись?       — Нет, — быстро сказал Рен. — Всё в порядке. Извините ещё раз.       Он снова поклонился и попытался отступить в сторону, но француз сделал шаг следом, не давая ему скрыться.       — У вас отличный английский, — заметил он. — Для японца, я имею в виду. Где вы так выучились?       — Моя ма… — начал Рен и запнулся. — Я… в порту. Общаюсь с иностранцами.       — Похвально. — Француз склонил голову, разглядывая его с каким-то странным выражением. — Знаете, вы мне кого-то напоминаете. Мы с вами не встречались раньше?       Я почувствовал, как Рен напрягся всем телом. Руки его сжались в кулаки, но голос остался ровным.       — Нет. Я бы запомнил.       — Вот как. — Француз помолчал, всё ещё глядя на него. — Странно. Мне казалось… Ну да ладно. Бывает.       Он уже хотел что-то добавить, но в этот момент из-за угла вынырнули двое. Матвей, красный, взмыленный, с бутылкой рома, торчащей из кармана куртки, и Карстен, хмурый, как всегда, но с каким-то хищным блеском в глазах.       — Шеймус! — заорал Карстен, едва завидев меня. — А мы тебя везде ищем! Мы кричим, кричим… Ты что, оглох?       — Мы нашли принцессу! — перебил Матвей. Голос у него был низкий, сиплый, но сейчас в нём слышалось возбуждение. — Целых две! Правда, они не умеют петь… Но…       Карстен хрипло засмеялся, и Матвей отвесил ему подзатыльник. Они принялись толкаться, как два дворовых мальчугана.       — Будет вам, — усмехнувшись, проговорил я. — Хватит уже собачиться.       Они оба повернулись ко мне, и только потом Матвей заметил француза. Его лицо расплылось в улыбке.       — Вы говорите о той самой принцессе? — спросил француз, коверкая слова.       Напряжение, которое только что висело в воздухе, рассеялось, как туман под солнцем.       — Да-а-а… Хотелось бы знать, где её искать, — с досадой взвыл Матвей.       — Разве вы не сказали, что нашли её? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее удивление.       — Да надули нас! — громко плюнув на землю, прокряхтел Карстен. — Все деньги из нас вытрясли! Кто бы мог подумать, что эти гейши с причала нас обведут вокруг пальца, да, Матвей?       — Да заткнись ты уже, бочка дырявая! Отличные же были девчонки!       Карстен хмыкнул, но спорить не стал.       — Пора бы тебе уже смириться. Нет никакой принцессы из Нагасаки, — устало отозвался Карстен, закуривая папиросу.       — Вы не правы, — вмешался француз. — Это не сказки. Она есть. По крайней мере, точно была… Мне посчастливилось однажды провести с ней время. Я знаю, где она работала.       Матвей и Карстен переглянулись. Оба молчали — редкость для них.       — Да ну? — наконец недоверчиво выплюнул Карстен.       — О-о, месье, будьте так любезны! — взмолился главный охотник на принцесс. — Расскажите нам, где находится этот бар.       Я невольно перевёл взгляд на Рена. Он стоял чуть поодаль, вжавшись спиной в стену, и смотрел на француза. Лицо его было бледным, белее обычного, а в глазах была тревога.       Француз улыбнулся, видимо, польщённый вниманием.       — Это недалеко. Идти от причала минут пятнадцать, не больше. Нужно свернуть в квартал, где торговые ряды с рыбой, пройти до каменного мостика через канал. Там будет перекрёсток, и направо — узкая улица, вся в красных фонарях. Но вам не туда. Вам прямо. В конце той улицы будет старый двухэтажный дом, на вывеске нарисован белый журавль. Это и есть то самое место. На первом этаже выпивка, еда и женщины, а на втором койки, где можно уединиться с понравившейся.       Он говорил медленно, с расстановкой, будто диктовал адрес по слогам. Матвей слушал, открыв рот, и кивал после каждой фразы. Карстен хмурился, но тоже не перебивал.       — Я не знаю, работает ли она там до сих пор, но… местечко однозначно интересное! Все барышни там неплохо говорят по-английски, — закончил француз. — Я был там пару дней назад, но не застал её. Так что я выбрал другую… даму. — Он кашлянул и поправил воротник. — Очень на неё похожую.       — Слышал, Карстен? Надо обязательно туда наведаться! — заключил русский моряк.       — Наведаться! — усмехнулся ворчун. — На какие шиши ты туда наведаться хочешь?! Или ты решил всё своё состояние спустить на японских шлюх?       — Да брось! Хоть узнаем, есть она или нет, а там уж разберёмся! — успокоил товарища Матвей, а затем обратился к французу, хватая его за руку: — Спасибо, месье!       — Удачи вам, господа.       Он развернулся и пошёл прочь — широким шагом, чуть раскачиваясь, по-морскому. Куртка его хлопала по голенищам сапог, и я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом.       — Шеймус! — Матвей дёрнул меня за рукав. — Ты должен сходить с нами!       — Я не…       — Да брось! — перебил Карстен. — Мы уплываем завтра утром. Когда ты ещё в Японии будешь?       Я открыл рот, чтобы отказаться, но Матвей вдруг посмотрел на Рена.       — О, а это кто? — спросил он, кивнув в его сторону.       Оба уставились на Рена. Тот стоял, не двигаясь, и лицо его было непроницаемо.       — Это Рен, мой проводник, — сказал я. — Помогает с делами.       — А, — кивнул Матвей. — Зараза, Шеймус! Сказал, что нет дела до принцессы, а сам небось нашёл того, кто знает, где её искать?!       — Да нет же! — нахмурившись, возразил я. — Всё совсем не так! Я выполнял поручения капитана!       Матвей усмехнулся собственной шутке, но Рен не улыбнулся. Он смотрел на Матвея — и в этом взгляде было что-то, отчего мне стало не по себе.       — Я есть хочу, — зевнув, буркнул Карстен.       — Вот в том баре и пообедаем! — возбуждённо предложил Матвей. — Давай, Шеймус, хватай своего проводника и вперёд. Накормим мальчишку, а то кожа да кости.       Шумная парочка тронулась, оставляя нас позади. Я посмотрел на Рена. Выглядел он как-то неважно.       — Рен, — позвал я.       Он вздрогнул, перевёл взгляд на меня.       — Пойдём с ними?       — Если вы хотели узнать про принцессу, необязательно было весь день таскать меня с собой, — резко бросил он. — Могли бы просто спросить.       Я открыл от растерянности рот.       — Что? — выдохнул я. — Ты… ты думаешь, я всё это время…       Я не договорил. Слова застряли в горле. Потому что я вдруг увидел себя его глазами: иностранец, который появляется в управе без всякой надобности, таскает толмача по складам и таможням, кормит его, платит больше положенного, а потом, когда выясняется, что принцесса существует, не отказывается идти в бар с приятелями. Всё складывалось в одну картину — простую, понятную, ту, в которую он, наверное, верил с самого начала.       Он стоял передо мной, худой, бледный, с перевязанной рукой, и смотрел так, будто ждал, что я сейчас начну оправдываться. Или признаюсь. Или просто уйду, и на этом всё кончится.       — Ты не прав, — сказал я. Голос прозвучал глухо, даже для самого себя.       — Прав, — резко ответил он. — Вам ведь тоже интересно.       — Мне интересно другое.       — Что?       Я хотел сказать. Хотел взять его за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть на меня не как на очередного моряка, который ищет дешёвых развлечений. Но язык не поворачивался. Слишком много слов нужно было сказать, а я не умел. Десять лет в море отучили меня говорить о том, что внутри.       — Пойдём, — сказал я вместо этого. — Поедим. А потом я провожу тебя в управу.       Он не двинулся с места.       — Я не нуждаюсь в вашей жалости, — сказал он тихо. — И в вашей еде. И в ваших деньгах.       — Это не жалость.       — А что?       Я посмотрел на него. В глаза. Тёмные, большие, в них сейчас не было ни колючести, ни злости — только усталость и какое-то горькое, давнее знание, что от этого мира не стоит ждать ничего хорошего.       — Я не знаю, как это назвать, — сказал я честно. — Но это не жалость. И это не про принцессу.       Он молчал долго. Секунды тянулись, и я чувствовал, как на плечи ложится тяжесть этого молчания. Потом он опустил глаза.       — Ладно, — сказал он. — Пойдёмте поедим. Но в бар этот я с вами не пойду.       — Я и не зову.       Он усмехнулся — криво, без веселья.       — Ну да. Потому что Матвей уже позвал.       — Я сам решаю, с кем и куда идти.       Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли недоверие.       — Какой же вы странный, — сказал он.       — Знаю.       — Это… — он запнулся, подбирая слово, — это не комплимент.       — Я и не принимаю за комплимент.       Он смотрел на меня ещё секунду, потом отвернулся и пошёл вперёд. Я двинулся следом.       Мы свернули в знакомый переулок, где вчера была харчевня. Рен шёл быстро, но теперь я не отставал.       Я думал о его словах. Значит, он всё это время считал, что я использую его. Что вся моя… забота — это просто способ добраться до того, чего хотят все моряки.       И от этой мысли внутри разливалась такая горечь, какой я не чувствовал даже тогда, когда понял, что Кейтлин перестала писать.