Береги себя для финала

10 лет назад Стрелка часов, оказывается, такая громкая. Он всегда её замечал во время семейного завтрака в небольшой квартире. А все делали вид, что тиканье незаметно: мама накладывала кашу в глубокие тарелки, бабушка поправляла очки, сидя с кроссвордом, и вечно старательно выводила в нём буквы подрагивающей рукой. Тогда и Ваня старался игнорировать, наверное, так должны делать все взрослые. У него даже получалось: поначалу приходилось прикрывать глаза, насильно переводить своё внимание с этой назойливой и монотонной семейной реликвии внутрь себя. На свои мысли, мечты, воспоминания. Становилось интересно, замечал ли папа этот звук? Может, он именно из-за него ушёл одним вечером, что в последствии стал для него последним? Мама не отвечала, а бабушка только качала головой, и вот разбираться восьмилетнему Ване приходилось самому. В тот раз их стрелка была на двенадцати. Ровно полночь, значит, что будет ещё три странных гудка. В пять лет Гончаров из-за них просыпался, прижимал одеяло к себе поближе, затыкал уши и сильно-сильно жмурился. В шесть старался плотнее закрыть дверь в свою маленькую комнату, что была раньше чем-то вроде кладовой. Просовывал в небольшое пространство между полом ненужные листочки, школьные тетради, высаживал в ряд игрушки - лишь бы закрыть возможность пробраться жуткому шуму с кухни в роковые двенадцать ночи к нему в комнату. В семь Ваня был настроен уже решительнее: организовал для себя целый план. Пробраться через тёмный коридор, когда все лягут спать, выдернуть стрелку, может, пролезть в механизм и убрать оттуда шестерёнку, что отвечала за короткий звуковой сигнал. Только сидя на холодном полу, сжимая в руках обломки от больших фамильных часов, Иван заплакал. Неожиданно для себя, но эмоции так выбивались из груди, почти до удушья, а всхлипывать нельзя. Тогда проснулась бы бабушка, прибежала мама, не дай бог начали бы жалеть Ваню и пожилой родственнице снова стало бы плохо. Непосильная вина и ноша для маленького ребёнка. Что ещё страшнее - тогда бы мама была вынуждена лишить Ваню небольших карманных денег, что оставляла на школьные обеды. Он ненавидел то, как сильно, оказывается, покалывало и скручивало живот от голода. Но реальность сложилась хуже. Вина обошла Гончарова и обоснованно легла на плечи старого жилищного фонда - не уследили за стенами, пустили трещину от вечных гуляний соседей. Вот их нечестивые деяния и поломали вещицу, что почти сто лет переходила из рук в руки в семействе Гончаровых. Бабушка была свято в том уверена, только мама секундно кинула взгляд на сына и тихо вздохнула. Самый чёрный день для Ивана, потому что ей пришлось сменить работу, чтобы восполнить цену потери. Чтобы бабушке не становилось хуже. — А как же ты будешь туда ездить? Мальчик шустро натянул пижамные штаны с криво пришитой алой заплаткой под коленом - свалился в коридоре с полгода назад и зацепился за деревянный пол. Любимые были, настолько, что Ваня отказывался выкидывать и покупать другие. Даже когда безобидная поначалу затяжка на ткани превратилась в настоящую дыру. Тогда и попросил маму научить его зашивать вещи, потому что та приговаривала, что Ваня у неё вечно по сторонам не смотрит, тем более уж под ноги. А она никогда не обманывала, значит, чтобы защитить себя от подобного на будущее, лучше научиться сразу и не терять больше по такой глупости любимые вещи. — На электричке, Ванюш. У нас ведь прямо под домом вокзал, помнишь? — Женщина мягко улыбалась, глядя на своего суетливого перед сном сына, — Вот уж соседи неуклюжие подвели. Как теперь заработать… Взгляд Ивана резко стал виноватым. Голову опустил, замялся на месте у кровати, так и не решался сесть на простыни рядом с матерью. Только сжимал в ладошках низ футболки и покусывал щёку изнутри - подбирал слова. — Мам… — Тихий вздох, попытка поправить светлые волосы, что еле доставали до плечей, пока Ваня мостился под бок к женщине, — Это не соседи, это я виноват. Не надо уезжать, мам, давай я заработаю, я могу! Противные слёзы снова подкатывали к глазам, горло сдавливало, а ладони начинали подрагивать. И Ваня сдался первым - кинулся в объятия мамы, утыкался носом ей в рёбра, чувствовал, как намокает и ткань её домашнего халата. Всегда от него был едва уловимый пудровый аромат. Наверное, крем такой или духи, которые она редко покупала на рынке. Тоже был рядом с домом. И маленький Гончаров обожал туда ходить вместе с ней: выбирал овощи, спрашивал, чем курица отличается от говядины по вкусу и как её готовить. А потом смотрел, как сырые продукты на их старенькой кухне превращаются руками матери в полноценное блюдо. Вкусное, тёплое - нигде таких не бывало. И жить без неё неделями уже казалось адом на земле. Лучше Ваня научился бы зарабатывать, починил эти часы, нашёл бы, как отмотать время назад чтобы просто протолкнуть под дверь побольше бумаги. Не услышал бы тогда этот гул странных часов, не пошёл тогда на кухню, не сломал и мама осталась бы дома. Тёплые руки женщины поглаживали волосы сына, придерживали за спину, а ещё она, кажется, уткнулась носом в его макушку. Всего на пару секунд, оставляя коротенький поцелуй. — Я знаю, Ванечка. Молодец, что признался. Какой ты у меня уже сильный и взрослый мальчик. И Ваня разрыдался сильнее прежнего. Уже тогда он не понимал, за что его хвалили - такая ведь оплошность, он полностью виноват и куда лучше сыскать решение. Решение, за которое он сам понесёт ответственность, а слова никак не получалось из себя выдавить. Только жаться ближе, прятать лицо в халате матери, ощущать, как слёзы ручьём стекали по щекам и вновь впитывались в тонкую ткань под шёлк. — Пора ложиться, уже темно, — Женщина в очередной раз провела ладонью по волосам, пропустила мягкие пряди сквозь пальцы и улыбнулась, глядя на то, как лицо Вани наконец обретало покой. Самый лучший момент, чтобы угомонить тревоги маленького сына и подловить его на хорошем, чтобы тот впервые за долгое время уснул спокойно. Без лишнего шума, что необъяснимо сильно пугал её ребёнка. Плотное одеяло окутало Ваню от подбородка до пят, а он тут же устроился поудобнее: повернулся на бок, подмял его себе под щёку и не сводил глаз с мамы. И она продолжала сидеть рядом, а не уходила сразу в свою спальню, как обычно. Гладила, смотрела, тихонько напевала колыбельную. А Гончаров морщился - не маленький ведь уже, ему через пару недель восемь лет! И через пять минут сдался, чувствуя, как быстро сон подкатывал к глазам усталостью и спокойствием. Утягивал незаметно и заботливо, а пение мамы отдавалось спокойной пустотой и трепетом внутри. Не было и единой мысли, только яркие, приятные картинки. — Знаешь, мне эти часы тоже никогда не нравились. Как будто вечно что-то считали, — Слова звучали шёпотом, еще тише колыбельной, но Ваня лениво приоткрыл глаза и довольно улыбнулся. Вина с собственных плеч спадала быстро, приходила даже надежда, что мама тоже завтра останется дома. Что и она что-то для себя решила, вот и сказала откровенно о своей нелюбви к семейной ценности, — Только бабушке не говори. Не скажет. Гончаров никогда не скажет, потому и закивал, продолжая улыбаться в подушку. Значит, он сделал не сильно и плохую вещь. А секреты с мамой он любил всегда, она у него в принципе была такой весёлой и интересной, даже несмотря на то, что бабушка на это вечно закатывала глаза. Или говорила гадости, заставляя Ваню закрыть уши и не слушать. Из детских грёз пришлось вернуться в ту же реальность, которая, казалось, закончилась вчерашними слезами и разговором в полголоса. Мамы не было дома. На плите стоял остывший завтрак, грязная тарелка в раковине и недопитый чай в кружке, который заваривала себе только бабушка. Не было и части вещей в шкафу спальни, но осталась записка. «Не скучай, Ванечка. На следующих выходных я приеду на целый день и мы с тобой погуляем в твоём любимом парке. Если сильно заскучаешь, звони - номер я внесла в телефонную книжку. Попроси тётю Агату передать телефон мне и мы с тобой сможем поговорить! Люблю, твоя мама.» — Проснулся, — Шорох за спиной отвлёк от третьего подряд прочтения аккуратно выведенных ручкой слов на отрорванном листке бумаги. Пожилая женщина медленно передвигала ногами, шоркая ими по деревянному, скрипучему полу, — Мать твоя безответственная оставила на мою голову. Всегда такой была, как и отец твой неродивый. Оба ушли, а мне следить. Тарелки помой, чайник поставь, в магазин сегодня пойдёшь. Совсем у бабушки ноги болят, никакого толку… Все гадкие слова пролетели мимо ушей, кажется, что она всё ещё продолжала говорить себе под нос, но Ваня будто и не слышал. В голове крутилось только «почему» и сильное желание найти нужный номер прямо сейчас. Узнать адрес, поехать следом, это ведь очень просто? Сесть на электричку… Но как купить билеты? И остались ли деньги? Гончаров молча выбежал из комнаты бабушки, плотно запирая дверь в собственную. Ничего сейчас бы и не получилось. Нужно потерпеть, дождаться маму, своего дня рождения, спросить у неё лично и попроситься вместе с ней. И как он только не додумался сразу? Дни летели один за другим: в учёбе время, оказывается, течёт очень незаметно. Школа сменялась домом, уборкой, мелкими делами и всё начиналось заново. А числа на маленьком календаре, что Иван прятал под подушку, зачёркивались один за другим. Осталась всего неделя, а с первыми лучами солнца уже шесть дней. Правда даже такую яркую погоду, оказывается, могло омрачить одно действие. Или звук. Тот самый жуткий, долгий, гудящий. От которого, казалось, Ваня уже избавил и себя, и маму. Стрелка снова с громким тиканьем перемещалась по циферблату, противно двигалась и считала. Секунды, минуты, часы, события. — Ну, чего уставился? Из ремонта забрала, только мне память важна! Гончаров глянул на бабушку, снова на фамильную ценность, что куда лучше выглядела разбитой, казалось, вдребезги. И сейчас опять красовалась на стене, как насмешка. Над тем, что мамы нет рядом, тем, что всё было бесполезно. И продолжала считать. Шестерёнки крутились, казалось, даже быстрее, потому что секунды просто не могли так пролетать. А через два дня мама умерла. И лучи солнца, бьющие в окно, больше не казались яркими. Ваня этого даже не услышал. Только прочитал короткое письмо в чёрном траурном конверте, что ему подложили на прикроватную тумбочку. Видимо, бабушка решила даже не сообщать, а может не умела или не знала как, но точно не скорбела достаточно сильно. Её утро началось так же, разве что без сильной улыбки на лице. Каша, крепкий чай, радио, кроссворд, стрелка часов. Вначале казалось, что это глупая шутка. Что нужно обязательно дозвониться, правда по ту сторону никто не ответил. Только долгие гудки изо дня в день. И бабушка начала сама говорить об этом вслух. С утра, когда Ваня проспал школу. Вечером, когда не сел вовремя делать уроки. В обед выходного дня и даже в день рождения, когда не вышел вовремя из комнаты. «Мать умерла, а ты как разгильдяй. Думаешь, ей приятно было бы такое увидеть?» Каждый день только одна фраза, но, стоит признаться, именно она и заставила поверить в реальность происходящего. В день рождения Ваня ждал одного подарка: что всё это окажется шуткой. Что мама встретит его на пороге квартиры, предложит уехать вместе, ответит бабушке наконец, что та сошла с ума. Потому и после одного звонка во входную дверь кинулся её раскрывать с необычайной скоростью даже для шебутного и активного ребёнка. И встретила его улыбка. Незнакомая, холодная, с резким запахом сладких, до ужаса приторных духов. Молодая девушка протягивала ладонь и поправляла золотистые локоны волос, а позади неё стоял парень. Отводил взгляд в бумаги, будто во что-то вчитывался, пока не посмотрел наконец на Ваню с сожалением. — Меня зовут Агата. Хочешь уехать отсюда?

***

В цирке оказалось весело. По своему, конечно, но гадкий осадок от мрачного события быстро отступил. Но не исчез. О таком даже в небольшом возрасте Ваня не мог думать, память о матери осталась чем-то сокровенным и неприкасаемым. Убирать он это не стремился, как и искать новую фигуру, дающую опору. Захотел найти её в себе. Может, потому и слушал Сигму - парня, что ехал в машине с Агатой, так внимательно. Записывал его слова, запоминал даже мелкие поучения, которых было маловато и не всегда по делу. Запоминал, как быть тише, как заучить имена и как распознать лица. Как пользоваться кухонным ножом и как стрелять по мишеням на заднем дворе. Кристи говорила, что позже Гончарова выведут на сцену настоящим выступающим, а одним из главных номеров программы всегда было метание ножей точно в цель. Потому и лишних вопросов Иван не задавал. Это было первой вещью, которую он запомнил навсегда. У него была комната, небольшая, но своя. Были вещи, даже пара игрушек. Телефон, доступ в интернет, не было строгого режима - только по выходным. Но не было и ответов на скопившиеся вопросы, которых из года в год становилось только больше. А ещё была тяга пробраться в ночи к кабинету Агаты и послушать, о чём они говорили с Сигмой изо дня в день. Они ведь встречались каждый раз после отбоя. Он перебарывал её каждый день, но на одиннадцатый день рождения не смог. Потому что вместо уже привычных поздравлений ровно в полночь от двух людей, что стали Ване близки, никто не пришёл. А за стеной Гончаров услышал грохот. Глухой, плотный, что явно попытались скрыть. А после только редких шорох и тихий смех. Гончаров, чуть помедлив, соскочил с кровати, босыми ногами пробираясь к заветной деревянной двери. Маленькая щель, тусклый свет и стойкий, резкий запах. Заглянув, он ожидал увидеть что угодно: сюрприз, разговор, гостей Агаты. Что она бы кивнула Ване, намекнув, что скоро зайдёт. Может, приказала бы закрыть дверь и строго глянула. Но перед глазами мальчика был Сигма. Сидел на столе, улыбался, держал в руках окровавленный нож, потирал его белоснежным полотенцем. А ещё на его щеках были алые капли. Ваня замер на месте, стараясь даже не дышать, но и взгляда отвести не смог, как и убежать. Тело отказывалось сдвинуться, но и страха вместе с ним не было. Не такого, какой должен был быть. Не такой, как за несколько часов до новости о смерти мамы и не такой, как от старых часов на его кухне в доме бабушки. Удивление, непонимание, возможно шок. И Агата его заметила первым. — Извини, Вань, я бы зашёл к тебе попозже. Нетерпеливый ты, да? — Сигма улыбнулся, оборачиваясь на Гончарова. Кристи же продолжала смотреть в дверной проём безотрывно, с доброй улыбкой, — С днём рождения! Совсем стал большим? — Достаточно, — Агата махнула рукой и выдохнула, откидывая голову на спинку кресла, — Раз был такой сильный интерес - проходи. Посмотришь. Шагнул Иван неуверенно, но обернулся на тело сразу. Неизвестный мужчина лежал в углу комнаты обезжвиденно, с прорезанным горлом, на что и засмотрелся мальчик. Непозволительно долго для ребёнка, но никто его одёрнуть не спешил. Позволяли рассмотреть, даже приблизиться, только в последний момент Сигма потянул Ваню к себе, усаживая на кресло спиной к трупу. — Такая работа, я ведь говорил? Торт будет утром, ты ведь не против? Гончаров мотнул головой, покусывая губу. — Сможешь так же, когда станешь совсем взрослым? Скажем, лет в шестнадцать? — Агата постукивала ногтями о лакированный стол, с обожанием рассматривая своих подопечных. А Ваня кивнул, всё ещё не выдавив из себя и слова. Девушка довольно рассмеялась, поднимаясь со своего места. Остановилась рядом с Сигмой, стирая кончиками пальцев кровь с его лица и подмигнула ему, поглаживая по плечу. В голове Вани мало что складывалось. Единственное, что он понял - жизнь слишком скоротечна. И не была ли на месте этого мужчины несколько лет назад его мама?

***

Настоящее время — Скукота-а. Музыка разносилась по всему залу, звук отбивался о круглые стены, три актёра крутились на сцене, разминаясь перед грядущей репетицией. Трибуны уходили ввысь, а на одном из кресел развалился Коля, закинув ноги на спинку переднего ряда. Уже десять раз успел подумать, не зря ли принял предложение Ивана заменить его на выступлении. Куда веселее было сидеть в своем уголке и действовать на нервы новому, а может и не особо новому, знакомому. Тут же ни телефон не достать, ни знакомое лицо выцепить. А те, что вертелись на сцене в несуразных позах, и на смертном одре бы не заинтересовали взгляд Гоголя. — Значит, не помешаю. Голос со спины вынудил нехотя обернуться, подмечая Сигму. Выглядел тот откровенно уставшим, а ещё весь будущий разговор заблаговременно ощущался одолжением с его стороны. Никак не выбором. На безрыбье и рак рыба, потому Коля и уселся полу-боком, обращая на него полноценный взор. — Настроение у тебя вряд ли хорошее. Развеселить надо или по делу? — Гоголь накручивал светлую прядь собственных волос на палец, тяжко вздыхал и поглядывал на Сигму в ожидании. Ходить кругами вокруг насущного… было бы неплохо, но тут уже коса на камень - у Коли настроение другое. — Как здорово. Значит, хочешь прямо… — Откровенно говоря, поручение у Сигмы было вплоть другое. Долго петлять между слов, строить глазки, намекать и только под конец подойти к сути. Но слушать тонны сарказма не хотелось, видеть полностью скептичный взгляд напротив тоже, — Ну, думаю, успел заметить, что цирк тут… — Хороший повод. Красивый, кстати, повод. Я бы никогда не догадался, если бы не видел похожих мест, — Интонация Николая звучала, как нараспев. Растягивал слова, улыбался, подмигнул под конец и уселся совсем расслабленно. Но на прямые фразы и сам не переходил, слова ведь можно интерпретировать по разному. Умно. Но это Сигму и удивило. Отвратительно неприятно удивило, потому что тот ставил хотя бы на должное отсутствие смекалки. Было бы на руку, но с Гоголем любая неудобная для него же ситуация обернулась бы трагедией или проблемами для окружающих. А может тот и вовсе бы пропал в накалённый момент. Абсолютно всё из этого неописуемо ужасно. — Да. Красивый повод. И сколько ты хочешь? — Хочу за что? — Всё ещё с улыбкой. Хитрой, сопровождающийся смехом и невинным взглядом. Обманчиво-очаровательным, что ещё секунда и Сигма бы поверил, что говорит с самым чистым душой человеком. — За заказ. За убийство или за смерть. Как угодно, — Первая прямолинейность за короткий диалог. И встретил её непонимающий взгляд, почти удивленный. Такой, что и Сигма замялся, но взял себя в руки, — Ты ведь хотел прямо, так… — А? Да нет-нет, я просто… — Коля хмыкнул, прекращая даже свою клоунаду, — Не думал, что так сразу скажешь. Прикольно. Зависит от человека. От причины и повода. Много от чего зависит. Голос Николая звучал серьезно, почти задумчиво. Он засмотрелся всего на секунду в одну точку, но по итогу лишь пожал плечами и уткнулся щекой в спинку скрипучего старого кресла. Никакой новой информации, но наконец Коля услышал её прямо. В принципе, с этого можно было бы начать собеседование. Видимо, у Агаты что-то пошло не так, а может та решила, что больше «пасти» Николая нет смысла. В любом случае - льстит так же, как и оскорбляет. Долгие партии тянуть выходило, пожалуй, только у Достоевского. Даже такая женщина с опытом срывается быстро. — Лучше, чем я думал, — Теперь уже смешок сорвался с губ Сигмы. Уставший и расслабленный одновременно, — Что, за крупную сумму и Кристи смог бы? Первая странная тишина. Музыка стала громче, разговоры на сцене тоже, а вот Николай смотрел с немым вопросом в глазах. Ждал эмоций, пояснений, был откровенно удивлён. Искренне. Потому что уже он не мог предположить, что к нему пришли бы с таким запросом. Да и вроде этот Сигма был приближённым к ней лицом. Во всех смыслах, кажется, что и в душевном тоже. Трепетном и уважительном, и ставить на то, что тот мог бы так подделывать восхищённый взгляд, Гоголь бы даже не решился. А подобные примитивные и гадкие проверки он на дух не переносил. — Да я просто уточняю. И шучу. В твоей же манере, заметь, — Сигма махнул ладонью, откидываясь на спинку стула, — Причины и поводы тебе принесу я и на бумаге, когда будет необходимость. Николай повёл неодобрительным взглядом, секундно вскинув брови. Да, в его же манере, но такие шутки он не любил и мало понимал. Потому что походили они на издёвку и бессмыслицу, тем более с таких неловких уст. Типичная, почти карикатурно цирковая мелодия на трубах ударяла в уши, свет софитов бил в глаза, вынуждая щуриться. А ещё постукивать ногой о пол в недовольстве. — Ладно. Хорошо, что обсудили, — Сигма хлопнул по коленям, поднимаясь, словно завершил какое-то невозможно сложное дело, — Извини, если что. Такое у нас не часто, но я стараюсь доносить информацию о жертве открыто и полноценно. Подумай о своих пожеланиях. Я всегда на связи. Он аккуратно коснулся плечей Николая, почти невесомо, на мгновение замирая. Явно лишнее действие, на которое ответили тем же - обездвиженным положением. Гоголь перестал мотать ногой, будто даже не вздохнул в один момент и косо глянул на чужую ладонь, которая тут же отпрянула. Слишком Сигме сложно с ним. Никак не разгадать хоть немного уместного подхода. Говорить прямо, но с шутками. Да такими, чтобы были в нужных гранях, которые, казалось, меняются в геометрической прогрессии. Чтобы было и забавно, и нейтрально, и не глупо. Не касаться много, не касаться вовсе, смотреть вплотную или не переводить взгляд. Любое действие может как попасть в цель и подарить расположение в сделке или разговоре, так и завести его в тупик и вынудить Николая уйти. В лучшем случае только уйти. Человек, переодетый в подранный местами костюм клоуна, вышел на сцену, обходя её кругами. Поклонился, махнул рукой несуществующей публике, достал шарик из кармана и подкинул его несколько раз. Базовый фокус: появилось два, после три, а после все распались по полу и раздался записанный смех с колонок. Напряжённая атмосфера, приятного в таком зрелище мало: клоун уселся на колени, делал плачущий вид, собирал рассыпанный реквизит в руки и нелепо убежал за сцену. А остальные актёры продолжали подкидывать предметы, жонглируя не самым лицеприятным образом. Занятная будущая роль.

***

Вновь это гадкое чувство вины. Такое же, как было в детстве. Ваня слишком поздно сообщил Агате о своём отсутствии на выступлении, что целиком и полностью подготовлено для неё группой актёров цирка к понедельнику. Кристи отреагировала недовольством, что выражалось в одном взгляде. Резкое и точное «нет», никаких вариантов. Сердце её растаяло лишь когда Гончаров вскользь упомянул Гоголя. Извинился за то, что потревожил его и сбил с расписания, выверенного Агатой по секундам. Женщина тут же отвела взгляд от книги и усмехнулась, подкуривая. А после уточнила, симпатичный ли парень, к которому Ваня так спешил на свидание - с её слов. Это и заставило Гончарова замяться, неловко и стыдливо, прямо в проходе. Кивнуть, сжать ладони за спиной сильнее и опустить взгляд. И он получил согласие, разве что с одним условием - вернуться в цирк не позже следующего дня и не давать Николаю никаких подробностей о выступлении. Оставить на него импровизацию и не грузить деталями, тем более не обучать и не пытаться настроить на правильное исполнение своей роли. Гончаров тогда решил, что это станет очередной забавой для Агаты. Хотел даже ей наперекор предупредить Николая, как бы к тому не относился. Хотя бы между слов, в записке - как угодно, но не подставлять. Только через сутки понял, что оно было для безопасности. Вани в первую очередь. И холодные мурашки пробежали по спине, ноги почти заледенели под плотным одеялом, словно окно раскрылось и морозная стужа влетела прямо в его комнату. То же предчувствие, как и с часами. Он почти слышал стук стрелок в ночи, будто вновь пытался плотнее закрыть дверь в детскую, лишь бы не ощущать их отсчёт. Но в эту ночь не было ничего необычного. Время текло своим чередом, пока в зеркале напротив не блеснул свет от машинных фар. Ваня приподнялся на постели, глядя в окно. Вишнёвая девятка, что стояла на территории несколько дней, впервые тронулась с места. Машина Николая неторопливо выезжала на трассу. Гончаров и забыл, что настали его выходные. Вполне разумно вернуться домой, раз он есть. Разве что у самого Коли цель была едва ли другой. Радио тихонько транслировало популярные песни, прерываясь на редкие помехи. Мотор гудел, вероятно, от холода, как и печка, что старательно пыталась одарить машину хоть малейшей теплотой. Гоголь устало зевнул, потягиваясь за сигаретой - больше отметить такое событие и нечем. Впервые за почти четыре дня он уснёт в своей постели. Тёплой, мягкой, в пижаме и после комфортного душа. Но нужно было прихватить с собой побольше вещей, такая радость выпадет вновь не скоро. Ещё вчера Николай для себя решил, что куда более разумным будет переехать на время в тот ушлый шатёр. Набрать заданий, потрудиться, как честный работник, отсидеть свои часы, закопать пару неугодных и уехать подальше. Может всё таки на море, а может и ещё куда, лишь бы не видеть угрюмые серые дома хоть пару недель. И более противную заснеженную область. А ещё дома оставался стационарный компьютер, с которым будет куда ловчее разобраться с натянутой вуалью на собеседника в переписке. Достоевский невозможно хорош в своей анонимности, но точных зацепок всё ещё нет. Достаточно было бы его местонахождения, а в распоряжении целых два дня - успеется. Если повезёт, то Коля с огромной радостью пригласит глянуть на свой позорный дебют на цирковой сцене. По знакомству даже проведёт в гримёрку обсудить насущное и накопленное за пару лет. А сказать было что, сделать хотелось ещё больше, и Гоголь был уверен - не только ему.