Береги себя для финала

Двигатель машины затихает, а парковка у дома, как всегда, забита намертво. Свет в соседних брежневках тускло мигал, а если всмотреться посильнее, то возвращалось странное волнение. Будто меньше недели потребовалось на то, чтобы невольно привязать Николая к другому месту. Так ничтожно мало и почти бессмысленно, что наталкивало на мысль – не всегда ли настолько сильно хотелось сбежать? По разбитому с левого края лобовому стеклу медленно стекали растаявшие снежинки, размывая всю видимость. А вставать ужасно не хотелось. У него около двух дней на названную «личную» жизнь. Дорога прошла так прекрасно, чтобы сейчас ощущение свободы вдребезги разлетелось по той же длинной трассе, ведущей к выезду из Петербурга. Дверь вишнёвой девятки тихонько скрипнула, а Николай помедлил лишние пару секунд перед тем, как ступить подошвой сапога на мокрый снег. Чего-то отвратительно не хватало. И как бы хотелось верить, что пропущенной переменной был дряхленький цирк бывших местных бандитов. Такое даже в грёзах привиделось бы с трудом. Именно внутри глупого шатра и вышло так, что единственным спасением оказался не менее глупый диалог. И такая же безумная вера в то, что Достоевский хотя бы в теории мог быть снова поближе, чем кажется. Это стало азартом и мотивацией согласиться на неадекватный график работы, принять откровенно мелкую зарплату за те требования, которые предлагались. На которые намекали и зачем-то пытались скрыть до удобного момента. Каждый, как на подбор там – совершенный мудак. Но Коля остался. Как будто стоило ему покинуть цирк – оборвался бы и сам разговор в сообщениях. Промозглый ветер пробирался под пальто, прощупывал рёбра и живот, пока приходилось с недовольным лицом шагать в сторону подъезда. Старый лифт неохотно, с типичной для себя заминкой, раскрылся. Кнопка на седьмой этаж всё так же заедала – было бы странно, разберись с этим коммунальные работники за неделю отсутствия Гоголя. Квартира встретила своим обычным запахом старой мебели. Календарь на стене покосился, лампочка, висящая на добром слове и единственном проводе, мигала и жужжала так же гадко. Даже жёсткий диван, видимо, всё это время был лучше. Ключи с металлическим дребезгом рухнули на тумбочку в коридоре, полы скрипнули под ногами, и вот Николай уже распластался по кровати. Которая всё это время казалась невозможно мягкой, наверняка куда более удобной всех вместе взятых рабочих условий. А на деле – загляни Гоголь в ванную, не увидел бы ничего лучше того, что было в конце циркового коридора. «Представляешь, приехал домой, а как будто лучше где угодно, но не здесь» Николай Г. 17:25 Отправлено. Без должной мысли. Хотя, одна всё таки была. Зарождалась так приятно постепенно, закручивалась в какую-то болезненную форму прямо внутри головы. Неизвестных переменных оказалось много. Не хватало детальки пазла только наощупь, из странного предчувствия, которое оставалось неизменным с момента отправки фотографии. Они совсем скоро просто обязаны встретиться, и Коля приложил бы к этому все усилия. — Ну же, Феденька. Помоги мне, — слова слетели с усмешкой, с провокацией, никак не с просьбой. Изо дня в день отношение к напускной анонимности менялось со скоростью света. Сначала не было и догадки, после, когда личность, скрывающаяся за первой буквой алфавита, стала более видимой – она начинала раздражать. А теперь, когда у Николая почти все аргументы были «на руках» – забавляла. От «я хочу видеть его лицо в крови и с извинениями на губах» до «как мило, что он снова рядом со мной». А помощь действительно была нужна. И Гоголю бы впрямь куда лучше попросить. Худшее, что он и сам прекрасно это знал. С Достоевским просто нельзя иначе, ничего не сдвинулось бы с мёртвой точки, если тот не хотел этого так же сильно. Или если его не обхаживать по несколько дней. Сейчас активным козырем было только то, что знал его Николай с небольших лет и даже удосужился утянуть в короткие отношения. Он точно так же хотел. Так же, если не сильнее. «Правда? Стоит сменить место проживания. Мне дома, например, куда комфортнее.» А. 17:33 Что-то, видимо, должно оставаться в жизни стабильным. Николай вглядывался в экран, будто ответили ему то ли снисходительно, то ли с ещё более противной усмешкой. Последняя стадия терпения, словно тоненькая ниточка, натягивалась в такие моменты. Когда Достоевский включал в себе идиота. Непробиваемое создание, которое хлопало глазками и делало вид, что абсолютно не понимает и единого намёка. Если вчера Коля был готов поставить под девяносто процентов, что на другом конце именно он, то сейчас больше ста и просто из-за дурной мелочи. Что ему сделать? Найти адрес? Фёдор ведь наверняка и сам понимал, что его раскусили. А может и пытался скрыться только поначалу – как неудобно вышло. Людские и низменные желания оказались выше. Дай бог этой встречи сквозь года настигнуть обоих в скором времени, и Гоголь с особой радостью ткнул бы в это лицом. «Жаль, что не могу находиться в своей квартире всегда. Иногда дела важнее. Например, через пару дней у меня встреча. Ненавижу парки, тем более вечером.» А. 17:42 — Умница. На сообщении оставлена только реакция. И Николай готов поклясться, что его мигающее «сердечко» эмоции вызвало слишком уж красивые. Неизвестно, какой по ту сторону произошёл переломный момент – оно и важно не было – но хотелось его навечно зациклить в пространстве. Любыми способами. Потому что флирт такого рода: непонятного, неизвестного, жутковатого – всегда был куда ближе. Мессенджер ушёл в небытие, онлайн на странице Гоголя теперь пропадёт на пару дней так точно. А вот карта города – наоборот. Парк в самом центре – возможно, но слишком много внимания. Не туда бы позвали Николая на сомнительную встречу. На окраине – незащищенно. Достоевский хоть и был падок на деланную наивность, она и впрямь полезна, приятна глазу, со многими играет на руку. Но точно не с Гоголем. И не после пропажи на два года. Риски и впрямь велики, но как же можно – Коля в любом случае ведь с искренней любовью. Эта мысль вызвала короткий смешок, а палец смахнул по экрану выше. Парк победы. Красивый, большой, с маленьким озером, и, кажется, хорошо обставлен фонарями. Но только не по бокам, а провернуть при желании в нём можно совсем уж что угодно. Тем более в вечер буднего дня, когда люди предпочтут упомянутый домашний комфорт, а не вечернюю вылазку в мрачноватый парк. Осталась одна притянутая за уши проблема – успеть всё после обещанного выступления. Николай резко поднялся, скидывая в спортивную сумку вещи. Что угодно, что попадалось под руку: брюки, нижнее белье, мягкие штаны, пару футболок, любимую кофту с абсолютно изящным принтом «orgasm donor». Только впоследствии ко всей этой праздничной куче добавилась изюминка – старый, небольшой пистолет. Он не сомневался, что Агата радушно предусмотрела куда более изворотливые вещи для комфортной работы, но он был… Пожалуй, что был для внутреннего спокойствия. Легче объяснить этим, чем задумываться, отчего вообще рука потянулась к давно забытому и ласково отложенному в дальний ящик оружию. И его существование в своих выбитых у государства четырёх стенах более не имело смысла. В машину Гоголь вернулся уже куда более бодрым. Закинул сумку в багажник, себя на водительское, доживающая свой век магнитола старалась не меньше – играла на всю собранную в механический кулачок мощность. И поникшая, плотная штора в цирковой шатёр раскрылась «с ноги» – хоть кто-то предполагал, что она так умела? Агата, что смерила ярко появившегося на пороге Гоголя сомнительным взглядом, точно нет. — Выходной не задался? — Девушка упиралась щекой о ладонь, и былая снисходительность к ней вернулась так же быстро, как и сменившее её на секунду замешательство. — Напротив! Такой чудесный день, не хочу тратить силы на безделье. Агата продолжала смотреть, в каком сомнительно приподнятом настроении Николай резко вернулся к своим обязанностям. Сместил её от барной стойки одним аккуратным жестом, сам встал за кофемашину, засыпал зерно в молку, следил за проливом… — Вот как, — смутить Кристи было практически невозможно. Будь рядом с ней Сигма – наверняка бы отметил Гоголевский дебют. Вероятно, только из-за этого факта она всё ещё не пыталась скрыть своё удивление и тем более подловить Николая на слове. Раз настроение хорошее, вероятно, смог бы и актёрской труппе помочь. Но вопросы томились куда более интересные. — В таком случае… Планируешь готовиться к своему первому выходу на сцену? — Мне стоит за него переживать? — А мне? Их взгляды столкнулись всего на секунду. И оба были идентичны друг другу. Ни в одном не нашлось ни страха, ни тревоги, ни уж тем более переживаний. У Кристи – прямой вопрос. На самом деле чёткого ответа она и не ждала, как и собственных сомнений в исполнительности. Разве что надежды, что пройдёт всё без явно присущей Николаю импровизации. И что Иван знал, в какой долг мог бы себя утянуть глупой ночной просьбой ради первого в жизни свидания. — С чего бы. Я ведь говорил - артистичность у меня в крови. Есть сомнения? — Николай протянул пластиковый стаканчик с кофе к ладоням Кристи, но в последний момент одёрнул на себя, не позволяя забрать сразу, — М-м. Или тревоги спрятались где поглубже? Отвратительно лишний жест. Настолько, что во второй раз Агата не смогла выдержать привычно холодное, хотя бы саркастичное лицо. На нём в мгновение промелькнул, казалось, праведный гнев, от которого единственным спасением стали бы извинения в ногах. И улыбка на лице Николая лучше положение не делала. Добивался увольнения? Знал, что «незаменим»? Ошибочное суждение, которое случайно вывело Агату на собственную истину. Да, каждый бы уже отлетел прямиком на улицу с дальнейшим дружеским сопровождением от личной охраны. Да, Гоголь всё ещё стоял напротив, прижимая стаканчик с кофе себе. Да, теперь его выражение лица было гадко-снисходительным и он явно переборщил с субординацией в своей маниакальной, неизвестно откуда взявшейся радости. Но он всё ещё здесь, а Кристи всё ещё перечила своим же укоренённым принципам. Письмо. Анонимное, залежавшееся на почте, после которого сам Николай появился на пороге цирка спустя месяц. Она всё ещё не знала и доли об отправителе, не знала, вероятно, большей части преступлений, которые Николай без единой тяжести волочил за своими плечами. Наверняка не ощущал стыда или горечи, тем более не тянулся к искуплению. Был ли подобный грешок за Агатой? Только по глубокой юности. Это и пугало. Впервые она разглядела в мелком и наглом жесте что-то большее, необычайно похожее на саму себя. Разве что в двадцать два Николай выбрал свободу, а не заточение в правилах подчинения кому-то «сверху» - во всех смыслах. — Ты ведь знаешь, насколько мне дорог каждый мой подчинённый? — Напряжённость сошла на «нет», по крайней мере визуально. Агата вновь примерила на себя улыбку, шагнула вперёд, обхватив ладонью с острым маникюром этот жалкий стаканчик с кофе, — И я, пожалуй, за пару приближённых не побрезговала бы собственным здоровьем. — Что-то мне подсказывает, что в этой парочке я третий лишний? Николай опустил взгляд ровно на Агату, склонив голову вбок. Не отступал, не шагнул назад, чего, вероятно, от него немного, но ожидали. Не планировал и переходить в дерзость. Как вышло, а за обман, даже такой напускной и растянутый до высказанной правды, Коля любил спрашивать. На собеседовании всё ещё можно было обозначить прямо: «мой дорогой, твои руки созданы для убийств». Например так. А тех, кто любил поиграть и лишний раз устраивать все девять кругов моральных проверок на «пригодность» находиться рядом Гоголь и вовсе мало терпел. Их молчание друг с другом и без того затянулось - была ведь целая неделя, чтобы сказать прямо - а начальница, видимо, слишком привыкла к тому, что выбирала людей она одна. Увы, не так. — Надеюсь, что лишним не станешь. Хватка Николая ослабла довольно быстро, стоило Кристи закончить свою короткую речь. Напоследок она только мило улыбнулась, отступив первой. На деле - никакой угрозы не планировалось, явно не в таких пафосных намёках. Но ещё с ночного разговора с Гончаровым, который решил, что предлагать Гоголя вместо себя - прекрасный вариант кандидатуры, что-то пошло не так. Кристи промолчала, подумала, что это действительно интересный вариант. Забавно было бы глянуть на Николая в дешёвом костюме клоуна - правда ведь? Хотя бы в теории. Не могла и предположить, что Ваня уже всё решил и «договорился», до конца не понимая, с кем. Потому что и Агата не знала всей подноготной нового сотрудника, и это было единственным, что не давало ей спокойно уснуть по ночам. Любое незнание о подчинённых, даже мелких фактов по типу режима дня, предпочтений в еде, любимого фильма или музыки, заставляли Кристи ворочаться чуть ли не в агонии. Добираться до истины стало привычкой и зоной безопасности. Для каждого, кто находился с ней. На многозначительный ответ Коля лишь пожал плечами и отвернулся, спокойно усаживаясь на злополучный диван, с которым почти породнился за четыре дня. А вот для бестолковых репетиций силы были как никогда велики. Сыграть по чужим правилам интересно, тем более после такого милого разговора с зачинщиком этих самых правил. Слишком много вещей резко потеряли смысл, когда Гоголю практически прямым текстом назначили встречу спустя два года. Агата возвращалась в кабинет неторопливо: обошла шатёр, глянула в сторону разминающихся акробаток, но сжимала свой стаканчик всё крепче и крепче с каждой секундой. Непривычное напряжение. Такое, будто она уже находилась под чьим-то прицелом. Но Гоголь развалился на диване, подчинённые погружались в личные и бессмысленные обсуждения, Сигма абсолютно точно был на рабочем месте в горе из бумаг. Только впервые пришлось насильно останавливать и себя от привычного действия: ладонь дрогнула в последний момент, так и не зацепившись за портсигар. Шаг ускорялся с каждой секундой. Каблуки сапогов стучали о почищенный от снега асфальт, пока дверь в небольшое помещение не раскрылась. Сразу после - на два замка и с оставленным в скважине ключом. Мнимый контроль подводил сам себя, когда логика отказывалась подчиняться из-за предчувствия. Чего-то эфемерного, исключительно интуитивного, что не позволяло усесться спокойнее. Повышенная яркость на экране монитора, письмо от января текущего года. «Николай Гоголь; В прошлом Яновский; Рассмотреть и принять к сведению; Хороший исполнитель…» Дружеский совет. Учтивый, осторожный и правильный. Как же Кристи надоело подмечать эту святую правильность. Она скопилась плотным комом в горле, но нельзя ведь демонизировать человека? Работа в паре? Наёмник? Все недоброжелатели покинули этот бренный криминальный мир в силу возраста или разногласий с совершенно другими людьми. Агата всегда была умной девушкой - такую мерзкую, липкую и скользкую фразу она слышала не первый год своей жизни. И каждый раз от не менее гадких людей. Мужчины с семьями, мужчины за сорок, мужчины с огромными проблемами, которые при виде женщины резко расслабляли всё, что только можно. Которые рядом с её фамилией уверенно зачёркивали приставку «авторитет». Однако, под грунтом перекатывалась в неупокоении всё ещё не она. Действительно излишнее опасение? Но что, если оно относилось далеко не к работе? Николай - действительно удобный вариант. Тихое устранение, удовлетворенные заказчики, воспитывать его тоже бесполезно и едва ли поздно. Главная его проблема - счастье от безумия. И как бы не хотелось выйти на ложный след, потому что оставлять себе первую часть из знаменитой фразы для Агаты ощущалось глобальным поражением. Личная привязанность, о которой Кристи замолвила не заикаться даже на смертном одре. Покоя ей не сыскать не из-за Николая. Единственный виновник - Иван, что нарушил последовательную цепочку из «подумать - сказать - уточнить - подумать - дождаться». Дождаться позволения. А может, что неповинен каждый, кроме самой Агаты. Последний год выдался слишком уж мягким. Глаза непроизвольно закрылись, а сама девушка откинулась на кресле в расслабленной позе. Отвратительная головная боль. Всё время она была где-то на фоне, в мелких деталях: без громкой музыки, без громких слов, только двенадцать сигарет в день, чтобы не провоцировать недуг. Только пять бокалов вина или три с коньяком, только с Сигмой и только за закрытыми дверьми. Никакой слабости перед чужими глазами, но ей сегодня насытились сполна, и, видимо, даже не заметили. Пришлось вернуться к монитору, подвинуть клавиатуру поближе и медленно выдохнуть. «Здравствуй. Кажется, с моего последнего письма прошло около двух лет. Очень глупо начинать его так, особенно, когда перед глазами с десяток прошлых. Не знаю, есть ли что-то после смерти, видишь ли ты сейчас меня, но если да - наверняка смеешься. Хотя эти эмоции тебе никогда и не были знакомы. Мне непомерно жаль. Просто невозможно, потому что, кажется, пришло время, где не хватает именно твоего совета. Я не могу создать тебя в другом человеке, даже самом преданном. Ты всегда был одним из лучших и знаешь, что моё особое отношение - меньшее, что я могла предложить. Нужно было отправиться на ту встречу самой. Я знаю, это было просто необходимо, потому что сейчас ты бы справился лучше. Теперь же я либо оступилась с самого начала и не только с тобой, либо моя бдительность утеряна со временем. Вероятно, что и это письмо от усталости. Редкой, как можно заметить, но она снова вернулась. Я абсолютно не знаю, с какого конца подойти. И, если честно, хочется уйти хотя бы на время. Надеюсь, что ты в лучшем мире.» Глаза бегло пробежались по тексту, что отправлен в пустоту. Но в них не было и капли слёз, только тяжесть и блёклый осадок сожаления. На деле - галочка, которую Агата ставила по привычке. Она не была религиозным человеком, но верующим - да. В то, что души людей, отошедшие в муках, остаются где-то между. Что они ощущают, слышат, но вмешаться в любые процессы не могут. За них бесполезно ставить свечи и просить раскаяния, но помогало вознести дань уважения в качестве пустого извинения и в трудный эпизод. Её первый советчик, которого она встретила в свои двадцать пять лет. Парень, что только отпраздновал свой семнадцатый день рождения, оказался практически гениальным в своём существовании. Единственное, что не позволяло Агате в полную меру принять его влияние - он всё ещё оставался мужчиной. Была бы проблема только в этом - нет. Он оставался мужчиной, который помог укрепиться на нынешнем месте. В нынешнем статусе, с нынешним влиянием. То, что ей пророчили всю жизнь, как только исполнилось десять лет. То, о чем говорила даже мать, глядя на то, как маленькая Агата не справилась с раскаленным металлом кастрюли и выронила её из рук с только что сваренными макаронами. «Тебя спасёт только мужчина. Если повезёт и хоть один посмотрит - не теряй шанс, ты же умная девочка.» Оказалось, что даже мальчик сумел превзойти её, едва пошевелив рукой. Была ли «та самая встреча», упомянутая в письме, случайной? Нет. Агата знала исход, но никогда не желала, чтобы тот стал настолько болезненным для первого приближённого. Не осталось даже тела, единственное, что удалось найти в луже крови - сломанные пальцы. Её первый крупный заказ, что исполнен посредниками идеально. И цирк продолжил своё существование. А ещё письма покойникам в пустоту действительно работали, потому что теперь у Кристи был целый план. Не сильно то и достоверный, скорее, напоминание самой себе. Послужной у Гоголя впечатлял, но она ведь не видела ничего в действии своими глазами. Стоило занять эту светлую головушку совсем уж скучным досугом. Непомерно с указанными возможностями, но даже секундный страх или замешательство от несправедливости Агата подметила бы моментально. Вместе с ним пошло бы и полное обоснование ненадобности Николая, но к такому прибегать пока не хотелось. Новое письмо с грядущими указаниями для Сигмы не заставило себя ждать и получаса.

***

— Уже девять утра-а… Ещё один стук, ещё, ещё… Кажется, что Сигма и вовсе не чувствовал собственной ладони, что билась в закрытую дверь уже как двадцать минут. Чёрт бы побрал этот точный график, потому что порой поднять Ивана - целая задачка. Но, наконец, тот явил себя свету. Лениво потянул за ручку, стоял весь лохматый и в помятой пижаме, с розовыми щеками. Как вообще можно отлежать обе разом? Сигма тяжело вздохнул. Достаточно было одного взгляда в глаза, чтобы понять причину несобранности и пропущенных будильников. Они все были красными, а телефон мигал на зарядке, показывая всего-то тридцать процентов. — Собирайся. У тебя выходной завтра, как раз и побеседуешь со своим воздыхателем. А сегодня… — Сможешь зайти? Гончаров, казалось, распросонился за считанные секунды, раз ответом послужил не молчаливый кивок и непременные соборы, а просьба. Сигма глянул на часы, подмечая, что несколько минут уж точно есть. День и впрямь обещал быть сложным. — Что-то случилось? Дверь тихо закрылась за спиной, но пришлось постоять в ожидании. Ваня, почему-то, слишком уж мялся. Потирал затылок, уселся назад в кровать, чем вызвал ещё более непонимающий взгляд. Поднялся из-за него же. Крутился у стола, сжимал ладони между собой. — Нет. Да. Ну… — Протяжный выдох, будто нёс на себе Иван непосильную ношу. Настолько, что Сигма даже напрягся, а в голове промелькнули все самые отвратительные варианты: сделал что-то непозволительное ночью; хочет покинуть число сторонников Агаты; начал вести двойную жизнь, — Ты когда-нибудь влюблялся? — Что? — Ну… Влюблялся? Когда-нибудь. Или может… — Так, — Сигма приподнял ладонь, останавливая тем самым грядущий поток из неловких фраз. Личные темы не были чем-то новым для их взаимоотношений. Всё таки весь подростковый возраст Гончарова выпал на воспитание от Сигмы. Которое, видимо, дало слишком доверительные плоды, потому что в такую рань обсуждать любовные потуги казалось чем-то мало уместным. Вечером, когда вокруг всё погружается в тишину, нет и единого шанса на отвлекающий фактор - возможно. Но даже в таком случае Сигма мог мало чего рассказать. Разве что поддержать. Удивительная способность давать советы по развитию отношений, когда сам выбрал не вступать в них в ближайшие несколько лет. — Вероятно, что да. В школе, наверное, а так… — Каким бы неподходящим для Сигмы не казалось всё вокруг - подойти наплевательски и поверхностно к сути вопроса он просто не мог себе позволить. Как минимум с моральной точки зрения. Как максимум - Ваня просто не успокоится и набьет себе «сеном» голову, — Да, в школе была девочка. Ничего особенного - общались, пару раз гуляли. Я тогда вечно пытался её защитить. А потом пропал интерес и через пару лет, когда я уже работал здесь, мне встретился парень. Интонация была самой обыкновенной: ровной, без лишних эмоций, как и весь ответ. Едва ли содержательный, со взгляда Сигмы, но Гончаров слушал, как указание на жизнь, что означало - разговор заблаговременно свернул не в то русло. Ошибочно вообще слушать наставления, учитывая, что скупой рассказ таковым и не планировался. Сигма мог дать разве что остережения, потому что его последняя история влюбленности закончилась вовсе не позитивно. И ответ спрятался за простой истиной - «когда я уже работал здесь». Можно было бы сказать, что место для любви полностью проклятое. Но этого знать Ване, в его-то состоянии, совсем не стоило. — А дальше? Бросил тебя? Или ты? Наверное, ты его… — Я его, — Короткий кивок. И снова - лишь бы остановить домыслы. Лжи в признании не было, действительно, Сигма сам принял решение. Едва ли такое, каким его представлял себе Иван. Не оказался бы простой человек в цирке у Кристи только ради весёлого шоу и красивого грима у артистов на сцене. Почти никогда. Самое худшее - если новый зритель обличал себя местным и мелким добытчиком информации ради совсем других людей. Даже если с этим «разведчиком» был откровенно хороший секс в туалете, закрытом на хлипкую щеколду. Но и это ненужные подробности, как и то, что его тело до сих пор покоилось в ближайшем лесу, — Ничего особенного. Считай, что симпатия не продлилась долго. Он сменил свои приоритеты на другого человека. — Вот гад! Ну и ладно, ты явно достоин лучшего. Снова кивок и снисходительная улыбка. Вероятно, от Сигмы ожидали куда более яркой реакции, но о мёртвых либо хорошо, либо никак. А сам разговор, если ворошить все воспоминания, начинал походить на какой-то дешёвый артхаус. — Так тебя что-то беспокоит? — Не совсем… Я просто не уверен, правда ли нравлюсь. Ну… ему. — М-м. Вот как, — Кровать тихонько скрипнула - от соблазна не удержался уже Сигма. Раз уж углубились в тему сильнее, то и внимания нужно больше. Особенно для того, чтобы закончить как можно раньше, — Что он о себе рассказывал? — О! Много чего. О своих увлечениях, о музыке, о прошлом… Кстати! — Взгляд Ивана устремился к потолку, пока тот что-то очень щепетильно вспоминал, — Он говорил, что был в сложных отношениях и его бывший партнёр всё ещё может доставить неприятностей. Спрашивал, точно ли я готов к этому. — А ты готов? — Думаю, что да. Вещи и похуже видел. Ваня хихикнул, глядя на своего старшего товарища с какой-то светлой наивностью. Почти достаточно для укола вины по сердцу. Всё же, к вещам «похуже» в его раннем возрасте Сигма был причастен. Зато, как показывает практика, теперь Гончаров готов даже к чужим бывшим. Эта мысль и оказалась поводом для тихой усмешки и резкому желанию потрепать Ваню по спутанным волосам. — Значит, что бояться нечего. Завтра ведь свидание? — Он дождался утвердительного кивка и улыбка сама попросилась на лицо, — Отлично. Всё там и узнаешь. На личной встрече понятнее, а уйти всегда можно. Машина будет нужна? — Если можно, верну в лучшем виде! — Знаю. Одевайся и по делам. То, с чего и должно было начаться утро. Иван беспрекословно принялся за сборы, а Сигма своевременно покинул комнату, прикрывая за собой дверь. Каждая встреча с Гончаровым, что заканчивалась минимальным разговором, из раза в раз пробуждала ощущение, что он сам - всё ещё человек. Что он испытывал разные эмоции, а самые страшные - сожаление и страх. Одно время, точно не больше двух месяцев подряд, Сигма по этой причине избегал с подопечным любых контактов. Противное напоминание, что внутри что-то слишком активно и чувственно рвалось наружу. Этот ребёнок никогда не мог оставить его равнодушным, даже в свои восемнадцать лет умудрялся задевать за живое. Хотя, казалось, действительно видел всё. По крайней мере - всё то же, что видел и сам Сигма. Мнимое ощущение ответственности, почти родственной связи. Казалось, что эти эмоции постичь уже невозможно. Но был и другой минус, куда более явный. Из всех них, Ваня - первый, кто мог бы погибнуть по неосторожности. Из лишнего доверия, которое отбить у него к людям не получалось сквозь года, какие бы усилия к этому не прикладывались. И думать о подобном случае вовсе не хотелось. Только верить, что не в ближайшие года. Казалось, что Иван - единственная душа под цирковым шатром, достойная долгой и светлой жизни побольше остальных. А на лишение очередной и неугодной вскоре придётся посмотреть под новым углом.