Burning Threads

Понедельник, 13 февраля. Утро.

Свет пробивается сквозь шторы, и я лежу с закрытыми глазами, надеясь, что если не открою их — ничего не было. Вчерашний день. Клуб. Коктейли, которые тянулись один за другим, пока я не перестала считать. Смех Рионы. Его рука на спинке дивана рядом с моим плечом. Ананас в стакане, который никак не тонул. И туалет. Холодный кафель. Белый свет. Его голос за спиной: «Умойся». Его рука, придерживающая меня, чтобы я не завалилась вперёд. Мои руки на его плечах. Его лицо в сантиметре от моего. И поцелуй. Я целовала его. Открываю глаза. Слишком резко. Голова отзывается тупой болью, и я зажмуриваюсь снова, вжимаюсь лицом в подушку. Простыня холодная, пахнет моими духами и сигаретами. И чем-то ещё. Табаком. Его табаком. Он остался на коже, на волосах, на губах, и я чувствую это даже сейчас, спустя несколько часов, даже после того, как вымыла лицо, прополоскала рот, выпила пол-литра воды. Вкус не уходит. Не вымывается. Переворачиваюсь на спину. Потолок белый, знакомый. В комнате тихо, только редкие машины за окном, далеко, глухо. Выходной. Технический день в ресторане, и я могу лежать здесь сколько угодно, могу никуда не идти, никого не видеть, не отвечать на сообщения, если они придут. Могу просто лежать и переваривать вчерашнее. Или не переваривать. Или делать вид, что ничего не было.Но это не работает. Вчера было. И он был. И я была. И поцелуй — он случился. По моей инициативе, да. Я первая к нему прикоснулась. Я взяла его за подбородок. Я потянула на себя. Но он-то был трезв. Совершенно трезв. Я помню его глаза в тот момент тёмные, спокойные, внимательные. Он видел всё. Он видел, как я шатаюсь, когда иду по коридору. Видел, как спотыкаюсь о порог. Видел, что я еле стою на ногах, когда он придерживает меня за спиной, чтобы я не рухнула лицом в раковину. Он знал. Он всё знал. И когда я развернулась к нему, когда мои руки легли ему на плечи, он не остановил меня. Не сказал: «Ты пьяна». Не отстранился. Он просто... подался вперёд. Понял что может получить свое. Сжимаю пальцы на простыне. Ткань мнётся под ладонью. Он подался. Он ответил. Он целовал меня так же жадно, как я его, может, даже жаднее. И если бы я не пришла в себя, если бы не открыла глаза посреди этого всего, если бы не оттолкнула его , он бы не остановился. Я знаю это. Я видела его лицо, когда разорвала поцелуй. Он не понял. Он смотрел на меня, и в его глазах было... не удивление даже. Что-то другое. Растерянность. Непонимание. Как будто он не мог поверить, что кто-то может его остановить. Что кто-то может сказать «нет» и действительно иметь в виду это «нет». И это странно, если подумать. Что за человек, который не ждёт, что его могут остановить? Который настолько привык, что всё идёт по его сценарию, что отказ для него это что-то из ряда вон? Может, он вообще не привык слышать «нет». Может, он из тех, кто всегда получает то, что хочет. И неважно, в каком состоянии другой человек. Неважно, понимает ли он вообще, что происходит. Важно только то, что он хочет сам. Сажусь на кровати. Голова кружится, но я жду, пока это пройдёт, не хватаюсь за стены, не падаю обратно в подушку. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Мелко, противно. Вчера они тоже дрожали, когда я хваталась за его рукав. Когда сжимала его плечи. Когда вцеплялась в его волосы. Он, наверное, привык к таким вещам. К девушкам, которые сами вешаются на него, особенно когда выпьют. Которые потом ничего не помнят или делают вид, что не помнят. Которые не задают вопросов. Которым всё равно. Он, наверное, не задумывается о том, что у них на утро будет болеть голова не только от алкоголя. Что им будет стыдно. Что они будут ненавидеть себя за то, что сделали. Ему-то что? Он получил своё. Или почти получил. В этот раз- почти. Но в следующий? Если будет следующий раз? А он будет. Он же не отступится. Я видела это в его глазах, когда он сказал: «Придёшь. Я подожду». Это не было обещанием. Это было утверждением. Как будто он уже всё решил. Как будто моё «нет» для него не окончательный ответ, а просто отсрочка. Пауза в его игре. И он будет ждать. Не потому что я ему нужна. Потому что я посмела отказать. Потому что я стала вызовом. А он не привык проигрывать. Встаю. Ноги трясутся, но я иду. В ванную. Открываю кран. Холодная вода течёт по пальцам, я смотрю на неё, на пузырьки, которые лопаются о раковину, на то, как струя рассекается о мои руки. Подношу ладони к лицу, плещу. Раз. Другой. Третий. Вода стекает по шее, за ворот футболки, холодная, почти болезненная. Я смотрю в зеркало. На себя. На бледную кожу, на тёмные круги под глазами, на припухшие губы. Он видел меня такой. Пьяной, растерянной, не способной даже умыться без помощи. И он подумал, что это хороший момент. Что раз я сама к нему потянулась, значит, можно брать. Неважно, что я не понимаю, что делаю. Неважно, что наутро мне будет тошно от себя. Он же не будет рядом утром. Он сделает своё дело и уйдёт. Как ушёл вчера, когда я сказала «нет». Просто развернулся и вышел. Даже не обернулся. Потому что ему не нужны были объяснения. Не нужны были извинения. Не нужна была я. Ему нужно было другое.Вытираю лицо. Медленно, аккуратно. Смотрю на своё отражение. На губы, которые всё ещё помнят его. На шею, где он дышал. На плечи, которые он сжимал. — Козёл, — говорю я тихо. — Просто очередной мудак. Слова выходят сами, и в них нет даже злости. Просто констатация. Потому что я, кажется, начинаю понимать, с кем имею дело. С человеком, который берёт то, что хочет, и не задумывается о последствиях. Который привык, что ему всё позволено. Который не остановится, даже если видит, что другой человек не в себе. Который подождёт, пока тот сам не бросится ему в руки , и тогда возьмёт своё. И не важно, что наутро этот человек будет ненавидеть себя. Не его проблема. Я возвращаюсь в комнату. Сажусь на край кровати. Смотрю в окно. Небо серое, февральское. Деревья голые. Обычный понедельник. Обычный выходной. Я могла бы спать дальше, могла бы включить музыку, могла бы позвонить Рионе и спросить, как она. Но я сижу здесь и думаю о нём. О том, какой он. О том, что я, кажется, только сейчас начинаю видеть его настоящего. Не того, кто держал меня, когда я падала. Не того, кто заставил пить воду, потому что «завтра спасибо скажешь». А того, кто смотрел на меня в коридоре после поцелуя. Тёмными глазами. Голодными. Кто не хотел отпускать. Кто разжал пальцы только потому, что я сказала «нет» и смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Кто, наверное, уже забыл об этом. Или не забыл. Ему всё равно. А мне не всё равно. Мне противно. От себя за то, что полезла. За то, что была такой пьяной, что не контролировала себя. За то, что дала ему повод думать, что я такая же, как все. И от него , за то, что он этим поводом воспользовался. За то, что не остановился. За то, что, наверное, так делает с каждой. За то, что он просто очередной парень, которому плевать, лишь бы получить своё. Который думает, что если девушка пьяна и сама к нему потянулась , значит, можно. Значит, она этого хочет. Значит, утром она не будет плакать в подушку и пытаться стереть с губ его вкус.Я больше не хочу его видеть. Не хочу слышать его голос. Не хочу чувствовать его взгляд на себе. Потому что Ран, это не то. Если он подойдёт я скажу, что ничего не помню. Что была пьяна. Что это ничего не значит. Потому что для него это правда ничего не значит. А для меня... для меня это должно стать таким же. Должно. Я сделаю так, что это станет правдой. Я забуду. Я уже забываю. Я... Провожу пальцами по губам. Они всё ещё горчат. И я знаю, что не забуду. Что бы я ни говорила себе, как бы ни убеждала, что он просто козёл, которому плевать, что он воспользовался ситуацией, что он делает так со всеми , я не забуду. Потому что я помню не только это. Я помню, как он держал меня, когда я падала. Как заставил пить воду, хотя мог просто уйти. Как смотрел на меня, когда я стояла над раковиной, мокрая, с размазанной тушью, и ничего не говорил. Просто ждал. Просто был рядом. И это... это не вяжется с тем, что я сейчас пытаюсь себе доказать.Я не знаю, какой он на самом деле. Может, он и правда козёл. Может, он просто слабый. Может, он вообще не думал о том, что делает, когда ответил на мой поцелуй. Может, он просто человек. Как я. Который тоже иногда теряет контроль. Который тоже может ошибаться. Но я не хочу это выяснять. Не сейчас. Может, никогда. Мне нужно, чтобы он был козлом. Потому что если он не козёл , то тогда во всём виновата я. А я не хочу быть виноватой. Я хочу быть той, кто напился, натворил глупостей, а теперь делает вид, что ничего не было. И он удобная мишень. Его можно ненавидеть. Можно презирать. Можно убеждать себя, что он хотел воспользоваться мной, что он такой со всеми, что я для него ничего не значу.Это легче. Так легче. Я встаю. Иду на кухню. Наливаю воду. Пью. Медленно, глоток за глотком. Вода холодная, чистая. Она смывает вкус, который всё ещё остаётся на губах. Или мне только кажется. Я ставлю стакан на стол. Смотрю на него. Пустой. Прозрачный. Вчера в моём стакане плавал ананас. Я смотрела на него и не могла понять, почему он не тонет. Сегодня я понимаю. Потому что он легче. Потому что внутри него пустота. Потому что он держится на поверхности, хотя кажется тяжёлым. Возвращаюсь в комнату. Сажусь на кровать. Смотрю в окно. Серое небо, голые деревья, редкие прохожие, которые спешат по своим делам. Обычный понедельник. Обычный день. Я проживу его как обычно. Буду пить воду, есть, смотреть что-то, может, выйду прогуляться. Я буду делать вид, что ничего не случилось. Что вчерашний вечер был просто вечером. Что поцелуй был просто поцелуем. Что он просто парень, который был рядом. Которого я больше не увижу никак, кроме как соседа. Который мне безразличен. Который для меня противен. Провожу пальцами по губам. Они больше не горчат. Или я просто привыкла.

***

Где-то через час в дверь звонят. Я не сразу понимаю, что это звук, а не очередной толчок пульса в висках, и лежу ещё несколько секунд, глядя в потолок, прежде чем до меня доходит - кто-то пришёл. У всех выходной сегодня, технический день в ресторане, и я не жду никого, не хочу никого видеть, не хочу объяснять, почему у меня такой вид, почему я не отвечала на сообщения, почему вчера напилась до состояния, когда не помню, как добралась домой. Но звонок повторяется, настойчивее, и я встаю, держась за стену, потому что голова всё ещё кружится. В глазок пепельные волосы, собранные в низкий хвост, и холодные голубые глаза, которые смотрят прямо в глазок , будто она знает, что я там стою. Риона. У неё сегодня тоже выходной, как и у всех нас, но она, кажется, единственная, кто решил провести его не в кровати. Открываю. Она стоит на пороге в чёрном пальто, с сумкой через плечо и пакетом в руке, от которого тянет чем-то тёплым, живым, съедобным. Смотрит на меня ,на мои спутанные волосы, на серую футболку, которую я натянула не глядя, на лицо, которое, наверное, выглядит так, будто я вчера умерла и только сегодня ожила. Её взгляд задерживается на моих глазах, потом на губах, потом снова на глазах — быстрая, профессиональная оценка, которую она делает, даже когда не хочет. — Не спишь. — Она не спрашивает, утверждает. Пальцы сжимают ручку пакета, и бумага тихо шуршит. — Я зайду? Или ты хочешь, чтобы я ушла? Я отступаю в сторону, и она проходит, снимает обувь медленно, потому что её левая нога немного болит, я знаю эту привычку, она всегда так ставит ступню, когда устала или когда пила накануне на каблуках. Идёт на кухню, и я слышу, как гремит пакетами, как ставит что-то на стол, открывает шкафчики за тарелками, будто у себя дома. Я плетусь за ней, сажусь на стул, смотрю, как она раскладывает контейнеры. Рис, суп, овощная нарезка, что-то ещё, что пахнет соевым соусом и кунжутом. Она сегодня выглядит так, будто ничего не было, волосы убраны, лицо свежее, движения чёткие. Но я знаю, что она вчера была пьяна, видела её смеющейся над Риндо, наклоняющейся к нему, поправляющей волосы медленными, расслабленными движениями. Сейчас Риона снова та, кого все знают собранная, холодная, внимательная. Но руки у неё чуть дрожат, когда она ставит тарелку. Я замечаю это, потому что сама вся дрожу. — Ты как? — Она ставит передо мной тарелку, и её пальцы на секунду замирают на краю, как будто она хочет что-то добавить, но передумывает. — Я сама не в форме, но хотя бы не так, как ты. Ты вчера была... — она задумывается, подбирая слово, и я вижу, как чуть морщит переносицу, — далеко. — В порядке. — Голос хриплый, я кашляю, прочищаю горло, чувствуя, как саднит. — Немного голова болит. — Немного. — Она усмехается, садится напротив, и её взгляд становится внимательнее, цепче. В ней нет осуждения, но есть что-то другое -она сканирует меня, как клиента, который что-то скрывает, но не хочет говорить прямо. — Ты вчера еле стояла. Я думала, тебя вырвет прямо в коридоре, когда мы выходили. Я не помню, как мы выходили. Не помню, как сели в такси. Не помню, как я оказалась дома. Последнее, что у меня в голове, это туалет, холодный кафель, белый свет, и он. А потом пустота. Чёрная дыра, в которую провалилось несколько часов. Я смотрю на Риону, и внутри что-то сжимается не от стыда, а от этого чувства, что я не контролировала себя, что я была не собой, что я сделала то, о чём теперь даже не могу вспомнить нормально. — Как мы добрались? — спрашиваю я. Пальцы нащупывают край тарелки, гладкий, прохладный. — Я вообще не помню. Она откидывается на спинку стула, и я слышу, как дерево тихо скрипит под её весом. Смотрит на меня, чуть склонив голову, и в её глазах мелькает что-то ,это не удивление, скорее проверка, шучу я или нет. — Ты серьёзно? Ничего не помнишь? — Помню клуб. — Я опускаю взгляд в тарелку, в белый рис, который выглядит чужим, ненастоящим. — Помню, как сидели. Потом... — я замолкаю. Потом туалет. Его руки. Поцелуй. Я не говорю этого вслух. Не сейчас. — Потом провал. Она молчит несколько секунд, и я чувствую, как воздух между нами становится плотнее. Потом она наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол, и её голос становится тише, почти доверительным. — Ты шла нормально. Насколько это возможно. Я думала, ты упадёшь, но ты держалась. — Она делает паузу, и я вижу, как её пальцы начинают крутить край скатерти -привычка, которая появляется, когда она что-то обдумывает. — Риндо был в отключке, я его пихала всё время, чтобы не уснул окончательно. А ты просто сидела и смотрела в окно. Я спросила, как ты, ты сказала, что всё нормально. И больше ничего не говорила до самого дома. Ран вышел с нами, стоял, пока мы садились, потом сел вперёд. Мы все вместе доехали. Я киваю. Мы живём в одном дворе, я знаю. Их окна напротив моих, свет в левом доме, который гаснет, когда я смотрю. Я не думала об этом вчера. Не помню, чтобы видела его в такси. Может, он сидел так, что я не видела. Может, я просто не хотела видеть. — А потом? — спрашиваю я. Голос выходит тише, чем я планировала. — А потом ты вышла, я вышла, Риндо чуть не выпал из машины, Ран его поймал. — Она чуть усмехается, и я вижу, как уголок её губ дёргается вверх. — И вы все пошли в сторону домов. Я пошла к себе. Всё. Она замолкает, и я чувствую, что она ждёт. Не вопрос, не просьбу рассказать,просто ждёт, когда я сама решу, говорить или нет. Риона умеет ждать. Это её работа , ждать, пока клиент сам захочет сказать что-то важное, пока сам не выдаст то, что скрывает. Но сейчас она ждёт не как хостес. Как подруга. Которая уже знает ответ, но не будет лезть, пока не позовут. Я вижу, как её пальцы перестают крутить скатерть и замирают, лежат неподвижно. — Мы поцеловались. — Слова выходят сухими, как факт, как отчёт о проделанной работе. Я чувствую, как язык тяжелеет во рту. — В туалете. Я его поцеловала. Я была пьяна, не контролировала себя. Он ответил. А потом я пришла в себя и оттолкнула его. Риона не меняется в лице. Только чуть склоняет голову, и я вижу, как свет падает на её скулы, вырезая тени. Она слушает. — Он был трезв, — добавляю я. Пальцы сжимаются на коленях под столом, ногти впиваются в ткань штанов. — Совсем трезв. Видел, в каком я состоянии. И всё равно подался. И не отпускал, пока я не сказала «нет». Несколько раз сказала. И только тогда он убрал руки. Она молчит. Я чувствую, что она ждёт продолжения, но я не знаю, что ещё сказать. Я уже сказала главное. Он видел, что я пьяна. Он воспользовался. Я его оттолкнула. Всё. — Он козёл. — Голос становится твёрже, потому что я прокручивала это в голове весь день и теперь, кажется, знаю ответ. — Которому плевать, в каком состоянии девушка, главное, чтобы она сама к нему полезла. А дальше он подхватит. Он так со всеми. Ему просто повезло, что я вовремя пришла в себя. Риона слушает, не перебивая. Я продолжаю, потому что если остановлюсь, то начну сомневаться, а я не хочу сомневаться. Я хочу, чтобы это было просто. Чёрное и белое. Он плохой. Я та, кто вовремя остановилась, жертва собственного пьяного угара. — И мне противно. — Я слышу, как голос начинает дрожать, и ненавижу себя за это. — От того, что я сделала. От того, что он сделал. От того, что я вообще оказалась в такой ситуации. Я не хочу его видеть. Не хочу с ним разговаривать. Риона молчит несколько секунд. Я вижу, как её пальцы медленно разжимаются на столе, как она выдыхает тихо, почти не слышно. — Ты была пьяна. — Её голос ровный, без осуждения. — Ты не контролировала себя. Это не твоя вина. — Я знаю. — Я смотрю в тарелку, в рис, который остыл и слипся. — Но я всё равно чувствую себя... — А он. — Она перебивает меня, и в её голосе появляется что-то, что заставляет меня поднять голову. Она смотрит на меня, и в её взгляде нет согласия. Есть что-то другое внимательное, изучающее, как будто она читает книгу, которую уже знает наизусть. — Если он видел, в каком ты состоянии, и всё равно... то это говорит о нём. Я киваю. Мне нужно было это услышать. Не от себя, от кого-то со стороны. Чтобы это стало настоящим. Но Риона не отводит взгляд. Она смотрит на меня, и я вижу, как она меняется. Не лицом чем-то другим. Взглядом. В котором появляется не согласие, а что-то более сложное. Она чуть наклоняется вперёд, и я чувствую запах её духов лёгкий, цветочный, который всегда остаётся на её одежде. — Каори. — Она говорит это тихо, почти шёпотом, и я вижу, как её пальцы сжимаются на столе, костяшки чуть белеют. — Ты сейчас... ты его ненавидишь? — Да. — Слово вылетает слишком быстро. — Он мне противен. — Противен. — Она повторяет, медленно, как будто пробует слово на вкус. — И ты уверена, что это не потому, что тебе проще считать его козлом, чем признать, что ты сама грубо говоря запуталась и проебалась? Я смотрю на неё, и внутри всё замирает. В груди становится тесно, как будто кто-то сжал рёбра. — Что ты хочешь сказать? — Ничего. — Она пожимает плечами, но её взгляд не становится мягче. Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза чуть сужаются, как она фокусируется на моём лице. — Просто я тебя знаю. Ты всегда так делаешь. Когда что-то не вписывается в твою картину мира, ты перекрашиваешь. Не для других. Для себя. Чтобы было проще. Чтобы не разбираться, где правда, а где нет. Чтобы просто закрыть вопрос и двигаться дальше. Я молчу. Пальцы сжимаются на коленях под столом, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. Она права. Я знаю, что она права. Но я не хочу это слышать. — Ты уверена, что он козёл? — Она наклоняет голову, и её волосы скользят по плечу, падают на грудь. — Или тебе нужно, чтобы он был козлом? Потому что если он не козёл, тогда что? Тогда ты просто натворила фигни ? Тогда ты не знаешь, что чувствуешь? Тогда ты поцеловала его не только потому, что была пьяна, а потому что хотела? И это страшно? — Я была пьяна. — Голос становится резче, и я слышу, как он срывается. — Я не контролировала себя. — Я знаю. — Она не отводит взгляд. — Но он был трезв. И он не остановился. Это правда. Ты не выдумала это. Но всё остальное? Про то, что он так со всеми? Про то, что ему плевать? Ты откуда знаешь? Ты видела его с другими? Ты знаешь, что он делает, когда девушка не пьяна и сама к нему не лезет? Я молчу. Потому что не знаю. Я ничего о нём не знаю. Я знаю только то, что он держал меня, когда я падала. Что заставил пить воду. Что смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в комнате. И что он не остановился, когда я его поцеловала. Всё остальное это я сама придумала. Чтобы было проще. Чтобы не разбираться. Чтобы он был злодеем, а я жертвой. Потому что так легче. Потому что если он не злодей, тогда что? Тогда я не знаю, кто я. Тогда я не знаю, зачем я его поцеловала. Тогда я не знаю, почему до сих пор чувствую его губы на своих. — Ты можешь думать о нём что хочешь. — Риона откидывается на спинку стула, и я слышу, как дерево скрипит. Её голос становится мягче, но не теряет твёрдости. — Можешь считать его козлом. Можешь ненавидеть. Можешь делать вид, что ничего не было. Это твоё право. Я не говорю, что ты должна простить его или понять. Я просто... — она делает паузу, и я вижу, как её пальцы начинают крутить край скатерти снова, медленно, задумчиво, — я вижу, что ты делаешь. И я знаю, что ты это делаешь не потому, что он правда такой. А потому что тебе так спокойнее. Я смотрю на неё, и внутри что-то сжимается. Не от обиды. От того, что она видит. От того, что она знает. От того, что она права. — И что мне теперь делать? — спрашиваю я. Голос выходит тихим, почти детским. Я чувствую, как горло сжимается, и проглатываю комок, который там застрял. — Ничего. — Она чуть усмехается, но в её глазах нет насмешки. Она смотрит на меня, и я вижу, как её лицо становится чуть мягче, чуть теплее. — Просто... не будь слишком жестока к себе. И к нему тоже. Он не заслужил быть злодеем в твоей голове только потому, что тебе страшно признаться, что ты можешь к нему что-то чувствовать. — Я ничего к нему не чувствую. — Слова выходят, и я слышу, как глупо это звучит. Даже для себя. Хотя это правда, я правда ничего не чувствую к нему. Риона усмехается. Коротко, без злости. Её пальцы перестают крутить скатерть, и она кладёт ладони на стол, ровно, спокойно. — Конечно. — Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное. — Поэтому ты сидишь здесь с таким лицом и прокручиваешь вчерашнее в сотый раз. Я молчу. Потому что она права. И я не знаю, что с этим делать. Он просто…Какой то не такой как все те кто был в моей жизни. Это не влюбленность, это просто интерес. Который я тушу, что бы он не перерос в большее. — Ладно. — Она отодвигает тарелку, и пластик тихо скрипит по дереву. — Ешь. Ты ничего не ела с утра. Я беру палочки, ковыряю рис, но не потому, что хочу есть, а потому что так легче молчать, делать вид, что всё нормально, что мы просто сидим и завтракаем в обычный выходной. Риона тоже молчит, но я чувствую, что она хочет что-то спросить. Я вижу, как её взгляд скользит в сторону, потом возвращается ко мне, потом снова уходит в окно. Она крутит в пальцах свою палочку, не замечая, что делает это. Я жду. — А младший. — Она говорит это, не глядя на меня, смотрит куда-то за окно, в серое небо, в голые деревья. В её голосе появляется что-то, чего я не слышала раньше. Лёгкая неуверенность, может быть. Или интерес, который она пытается скрыть. Её пальцы замирают на палочке. — Риндо. Что ты о нём думаешь? Я поднимаю взгляд. Она смотрит в окно, не на меня, и это странно ,Риона всегда смотрит в глаза, когда говорит. Она не прячет взгляд никогда. Но сейчас её лицо повёрнуто к стеклу, и я вижу только её профиль острый, холодный, красивый. И то, как чуть дрожат её ресницы. — Ты про вчера? — спрашиваю я. — Да. — Она всё ещё не смотрит на меня. Её голос ровный, но я слышу, как она делает паузу перед словом, как будто собирается с силами. — Ты была рядом, может, заметила что-то. Я... — она замолкает, и я вижу, как её пальцы сжимаются на палочке, как чуть белеют костяшки, — я была пьяна. Не всё помню. Она врёт. Я знаю её достаточно, чтобы это понять. Риона помнит всё, даже когда пьяна. Она из тех, кто просыпается с чёткой картинкой в голове, кто может пересказать каждый диалог, каждое движение. Но она не хочет говорить прямо. Не хочет спрашивать то, что её действительно интересует. Я решаю не давить. — Он смотрел на тебя. — Я говорю это, и вижу, как её плечи чуть расслабляются. Не полностью, но чуть-чуть. — Постоянно. Даже когда Ран говорил с ним, он смотрел на тебя. А когда ты наклонялась к нему, он замирал. Как будто боялся дышать. Я заметила. Она молчит, и я вижу, как её пальцы медленно разжимаются, палочка ложится на стол. Она всё ещё смотрит в окно, но я вижу, как чуть расслабляются её плечи. Как будто она ждала этого подтверждения, но не была уверена, что оно придёт. — А ещё он злился. — Я добавляю это, потому что знаю, что ей нужно услышать не только то, что он смотрел. Ей нужно понять, что это было не просто так. — Что пьян, что не может контролировать себя. Ему было стыдно, что ты видишь его таким. Я видела это по тому, как он сжимал стакан, как поправлял очки. Ему было не всё равно, что ты о нём подумаешь. Она кивает. Один раз, медленно. Я вижу, как её пальцы на столе чуть сжимаются, потом разжимаются. Она знала это. Знала, но хотела услышать от кого-то ещё. Чтобы убедиться. — Он неплохой. — Её голос тихий, почти шёпот. Она поворачивается ко мне, и я вижу её глаза , в них нет обычной холодности, есть что-то другое, что-то, что она обычно прячет. — Мне так показалось. Не такой, как старший. Другой. — Да. — Я смотрю на неё. — Другой. Мы замолкаем. Я смотрю на неё, и в голове прокручивается вчерашний вечер. Как она смеялась над словами Риндо, как наклонялась к нему, как поправляла волосы медленными, расслабленными движениями. Тогда я думала, это алкоголь. Сейчас я понимаю, что это было что-то другое. — Вы с ним говорили о чём-то? — спрашиваю я. — Когда ушли вдвоём? Она поворачивается ко мне, и в её глазах мелькает что-то удивление, может быть, или лёгкое смущение, которое она сразу прячет. Она поправляет волосы, отводит прядь за ухо, и я вижу, как её пальцы чуть дрожат. — Он просто нёс какую-то чушь. — Её голос ровный, но я слышу, как она чуть ускоряет темп, как будто хочет побыстрее закончить. — Про то, что его никто не воспринимает всерьёз, что Ран всегда всё решает за него. Что он не такой, как все думают. Потом чуть не упал, я его поймала, и он... замолчал. Смотрел на меня. Долго. — Она делает паузу, и я вижу, как её пальцы начинают крутить край рукава, это ещё одна привычка, которая появляется, когда она нервничает. — А потом сказал, что у него красивые глаза. И поправил очки. Она усмехается, но я вижу, что это воспоминание осталось в ней, зацепилось где-то под рёбрами. Не только у меня вчера было что-то, что не отпускает. — Он сказал, что у тебя красивые глаза? — переспрашиваю я. — Нет. — Она качает головой, и я вижу, как уголок её губ дёргается в улыбке, которую она пытается сдержать. — Он сказал, что у него красивые глаза. А потом поправил очки. Как будто это объяснение. Я смеюсь. Негромко, потому что голова всё ещё болит, но это первый раз за день, когда я чувствую что-то, кроме тошноты и стыда. Риона смотрит на меня, и я вижу, как уголки её губ подрагивают, сдерживая улыбку. Она качает головой, и её волосы скользят по плечам. — Идиот. — Я чувствую, как улыбка расползается по лицу, и не могу её остановить. — Настоящий идиот. — Ага. — Она наконец улыбается, и в её голосе появляется что-то тёплое, почти нежное. — Но неплохой. Мы сидим на кухне, едим рис, который уже остыл, и молчим. В комнате тихо, только редкие машины за окном, далёкие, глухие. Я чувствую, как тепло постепенно возвращается в пальцы, как перестаёт болеть голова. Или я просто привыкла. Я думаю о том, что странно мы обе вчера были пьяны, обе сделали что-то, что не планировали, обе проснулись с чувством, что мир перевернулся. Но мы сидим здесь, и это нормально. Это просто понедельник, выходной, и мы завтракаем вместе. Как всегда. — А Ноа? — спрашиваю я. — Она как? — Не знаю. — Риона пожимает плечами, и я вижу, как её пальцы снова находят край скатерти, начинают крутить его, медленно, задумчиво. — Я ей написала утром, она ответила, что всё нормально. Сказала, что будет дома, рисовать. Или спать. Или и то, и другое. Ты же знаешь её. Я киваю. Ноа всегда так, когда что-то не так, она уходит в себя, рисует, делает тату, молчит. Не жалуется, не объясняет. Просто выключается. Иногда я думаю, что это самый здоровый способ справляться с тем, что происходит. Просто выключиться и делать что-то руками, пока голова не перестанет гудеть. — Ами, наверное, ещё спит, — говорю я. — Ами всегда спит. — Риона усмехается, и я вижу, как её пальцы перестают крутить скатерть. — Я ей звонила, она сказала, что убьёт меня, если я не дам ей поспать до обеда. Я не стала спорить. Мы убираем со стола. Риона моет тарелки, я вытираю. Движения привычные, отточенные, как в ресторане, когда после смены мы остаёмся и наводим порядок, пока Ноа пересчитывает кассу, а Ами громко жалуется, что у неё болят ноги. Сегодня нас только двое, и это нормально. Это просто понедельник. — Слушай. — Риона выключает воду, и тишина становится полной. Она поворачивается ко мне, вытирает руки о полотенце, и я вижу, как её пальцы замирают на ткани. — Ты не хочешь... ну, не знаю. Поговорить с ним? Не сейчас, может, когда-нибудь. Спросить, что это было. Зачем он... — Нет. — Я перебиваю, и голос выходит резче, чем я планировала. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как пальцы сжимают край полотенца. — Не хочу. Не о чем говорить. Она кивает, не спорит. Но я вижу, что она думает иначе. Или просто не хочет давить. Я не знаю. Я не хочу думать об этом. Я не хочу думать о нём. Не хочу представлять, как он сидел в такси, возможно, смотрел на меня, пока я смотрела в окно, делая вид, что его нет. Не хочу думать о том, что он живёт напротив, в левом доме, и его окна напротив моих. И что, когда я смотрю туда, свет иногда гаснет. — Ладно. — Она кладёт полотенце на место, поправляет его, хотя оно и так лежит ровно. — Я пойду. Тебе нужно отдохнуть. Может, выспаться. Завтра смена, нам всем нужно быть в форме. Я провожаю её до двери. Она надевает обувь, застёгивает пальто, и я вижу, как её пальцы чуть дрожат на пуговицах. Она не спешит, хотя уже готова. Стоит, смотрит на дверь, потом поворачивается ко мне. — Каори. — Её голос становится мягче, чем обычно, и я вижу, как она чуть наклоняет голову. — Ты знаешь, что я не осуждаю тебя. За то, что ты делаешь. Я понимаю, почему ты так. Просто... — она делает паузу, и я вижу, как её пальцы сжимаются на сумке, — не делай из него монстра, ладно? Он, может, и не ангел, но и не тот, кого ты сейчас себе нарисовала. А ты потом сама же запутаешься в своей же истории. Я не его защищаю, а тебя. Я киваю. Не потому что верю. Потому что мне нужно это слышать. Снова и снова, пока это не станет правдой. Она уходит. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, чувствую, как дерево холодное, даже через ткань футболки. Смотрю в потолок. В комнате тихо. Риона убрала тарелки, выключила воду, и теперь в квартире нет ни звука, кроме моего дыхания. Я думаю о том, что она сказала про Риндо. Про его глаза, про то, как он поправлял очки. Про то, как она его поймала, когда он чуть не упал. У неё вчера тоже было что-то. Что-то, что она не хочет называть, но что осталось с ней сегодня утром. И она пришла ко мне не только потому, что я была вчера "далеко". Она пришла, потому что ей нужно было с кем-то это разделить. Потому что, если я скажу, что он неплохой, что всё нормально , это станет правдой и для неё. Я иду в комнату, ложусь на кровать, смотрю в потолок. Голова болит меньше. Или я просто привыкла. Я думаю о Рионе и Риндо. О том, как он смотрел на неё вчера, будто она самое красивое, что он видел в жизни. О том, как она смеялась, расслабленная, пьяная, счастливая. У них всё было иначе. Он был пьян, но она тоже. И они просто сидели и смеялись. А потом он чуть не упал, и она его поймала. И он сказал что-то глупое про свои глаза. И она запомнила. Она запомнила каждое слово, хотя делала вид, что не помнит. Может, у них всё будет хорошо. Может, они увидятся снова. Может, он будет трезвым, и она не будет пить, и они будут сидеть где-нибудь, и он будет смотреть на неё, а она на него. И всё будет правильно. Я закрываю глаза. Передо мной встаёт его лицо. Его губы, которые я целовала. Его руки, которые сжимали мою спину. Его взгляд, когда я сказала «нет». Я отгоняю это, но оно возвращается. Снова и снова. Я перечитываю все документы по построению диалогов и реплик, пересматриваю настройки и переписываю третью часть 10 главы с нуля, делая диалоги живыми — с паузами, микродвижениями, телесными реакциями, подтекстом. Добавляю цитату в конце, как мы обсуждали.

***

Вечером я выхожу во двор. Мусор вынести, подышать, убежать от мыслей, которые весь день крутятся в голове, как пластинка, которую заело. Холодно, февральский ветер кусает щёки, и я жалею, что накинула только тонкую куртку, но возвращаться переодеться не хочется. Небо серое, деревья голые, в воздухе пахнет снегом, которого всё нет. Я стою у контейнеров, смотрю на окна домов своего двора- слева дом Хайтани, напротив мои окна, выше меня Ами, правее Риона, в дальнем подъезде левого дома, в Том что Живут Хайтани - Ноа. Всё на своих местах. Все как обычно. Лодыжка ноет. На погоду, на холод, на то, что я весь день почти не вставала с кровати. В субботу, после падения, она распухла, и до сих пор иногда даёт о себе знать. Хоть отек уже и сошел. Я переношу вес на другую ногу, и в этот момент замечаю его. Он стоит у глухой стены, где нет подъездов, только бетон и кусты, и никто никогда там не стоит, потому что там некуда идти. В темноте я сначала думаю, что показалось, но потом он делает шаг вперёд, свет фонаря падает на светлые волосы, на чёрную маску, и я узнаю его. Санзу. Харучиё Санзу. Сердце пропускает удар не от страха, от неожиданности. Он здесь. У моего дома. Он не живёт здесь, я это знаю. Знаю не всех соседей, но он-точно не местный. Он не курит. Просто стоит, смотрит вверх, на мои окна. Я замираю у контейнеров, сжимаю край мусорного пакета, чувствую, как бумага хрустит в пальцах. Он поворачивает голову. Смотрит на меня. Не удивлён. Как будто знал, что я выйду. Как будто ждал. Я не знаю, улыбается он или нет, маска скрывает. Только глаза, светлые, спокойные, чуть прищуренные. — Привет. Голос выходит хриплым от холода, и я кашляю, прочищая горло. Он не отвечает сразу. Я вижу, как его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах, потом опускается ниже, на ноги. На ту, что болит. Я замираю. Он смотрит долго, как будто может видеть сквозь джинсы, сквозь кожу. — Нога болит.- Он е спрашивает. Утверждает. Я чувствую, как внутри что-то сжимается не от страха, от того, что он помнит. Он помнит, что я упала когда была тогда, С Раном. Помнит, что сказал мне в гараже: «Если больно — сядь». Помнит, и теперь смотрит на мою ногу, и я почему-то не могу соврать. Он знает, и Запомнил всё. Даже такие мелочи. — Немного, — говорю я. — На холод. Он кивает. Я жду, что он скажет что-то ещё, но он молчит. Просто стоит, и я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее. Я сжимаю пакет, бумага хрустит, и этот звук кажется слишком громким в тишине двора.В тишине между нами. — Ты здесь живёшь? — спрашиваю я. И сама знаю, что глупо. Голос выходит тише, чем я планировала. — Я имею в виду... ты же не, живёшь здесь. — Нет. — Тогда что ты здесь делаешь? Он не отвечает. Смотрит на мои руки. На пакет, который я сжимаю. На пальцы, которые покраснели от холода. Я чувствую, как холод пробирается под куртку, как лодыжка начинает ныть сильнее, и я переношу вес на другую ногу. Он замечает. Его взгляд возвращается к моему лицу. — Ты Замёрзла. — Немного, — я пожимаю плечами. — Я быстро. Он молчит. Я думаю, он скажет «иди домой» или «не сиди на холоде». Но он не говорит. Просто смотрит. И я чувствую, что ему не всё равно. Не так, как Рану когда он даёт куртку, заставляет пить воду, проверяет, не упала ли. По-другому. Он просто... смотрит. Не действует. И этого…Кажется достаточно? — Ты была в клубе. Я не спрашиваю, откуда он знает. Он всегда знает. Может, был там. Может, видел. Я не спрашиваю. Я просто знаю что он-Знает все. Он всегда и везде. — Да. — С ним. Я знаю, о ком он. Не нужно называть имя. Я чувствую, как внутри что-то сжимается не от чувства вины, не от стыда.Конечно нет. От того, что он спрашивает. От того, что ему не всё равно. Или я хочу так думать?. — С ними, — поправляю я. — С Рионой, Это моя подруга.. Ран там тоже был. Риндо. Какучо Хитто. Зачем то я рассказываю ему и называю имена всех. Он кивает.Как будто одобряет, то что я ему «созналась» Я жду, что он спросит про то, что было, но он не спрашивает. Просто стоит. Потом его взгляд снова опускается на мою ногу. — Нога не болела? В клубе. — Нормально было, — говорю я. — К утру разболелась. — Сильно Я чувствую, что он не спрашивает. Он утверждает. И я не знаю, почему он так уверен. Может, потому что видит, как я стою. Может, потому что знает, как это бывает когда боль приходит не сразу, а потом, когда уже не ждёшь. — Терпимо, — говорю я. Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд становится тяжелее, или мне кажется. Потом он говорит, ровно, без намёка на что-то ещё: — Не надо терпеть. Я не знаю, что ответить. Стою, сжимаю пакет, чувствую, как бумага мнётся в пальцах, как лодыжка ноет, как ветер дует в спину, и я не хочу уходить. Не хочу, чтобы он уходил. С ним странно. С ним тихо. С ним не надо ничего объяснять, ничего доказывать, ничего бояться. — Ты поэтому здесь? — спрашиваю я. — Чтобы спросить про ногу и клуб? Он не отвечает. Смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, по глазам, по губам. Не оценивает. Не давит. Просто... смотрит. Потом он говорит, и голос его становится тише, почти не слышно за ветром: — Хотел убедиться, что ты в порядке. Я смотрю на него, и внутри что-то сжимается. Не от страха. Не от неловкости. От того, что он здесь. Что он приехал, чтобы убедиться, что я в порядке. Что он помнит про ногу. Что он, может быть, был в клубе, видел меня там, но не подошёл. Просто смотрел. Из темноты. Как всегда. — В порядке, -отвечаю я, — Я в порядке. Он кивает. Не спрашивает, правда ли это. Не лезет с расспросами. Просто верит. Или делает вид.Мы стоим. Холодно, ветер дует в спину, и я чувствую, как замерзают щёки, нос, кончики пальцев. Лодыжка ноет, и я переношу вес на другую ногу, незаметно, но он замечает. Он всегда замечает. — Хочешь прокатиться? Я смотрю на него. Вопрос такой обычный, будто он предложил выпить кофе или прогуляться. Но я знаю, что он не просто так спрашивает. Он никогда не делает ничего просто так. — Сейчас? — я оглядываюсь на темнеющее небо, на пустой двор, на свои замёрзшие руки. — На чём? — На байке. — Он кивает куда-то в сторону улицы, я не увидела , но поверила что где то за углом мотоцикл. — Развеяться. Ногу размять. Я почти смеюсь. Он говорит про ногу, будто это главная причина. Будто он приехал, чтобы я размяла ногу. Я знаю, что это не так. Но мне нравится, что он об этом помнит. Что он делает вид, что это просто забота о травме. А не то, что он хочет, чтобы я была рядом. — Холодно. — Я дам куртку.—Я смотрю на него. На его лицо, которое я почти не вижу за маской. На глаза, которые смотрят спокойно, терпеливо. На руки, которые он держит в карманах. Он не торопит. Не давит. Просто ждёт. И от этого ожидания внутри что-то странное не давление, не страх, а что-то другое. Мягкое. Тёплое. Липкое. Как в первый раз, когда он сказал: «Ты мне интересна, но не путай это с чем-то хорошим». — Хорошо. Он кивает. Не улыбается , как минимум я этого не вижу. Но что-то в его глазах меняется. Становится чуть теплее. Или мне кажется. Я вообще не знаю ничего о нем, вижу в 3 раз в жизни? Но почему то этот парень хоть и странный, но вызывает чувство доверия? И комфорта…Может быть. — Идём.—Он идёт вперёд, не оборачиваясь, но я знаю, что он чувствует, иду ли я за ним. Я иду. Бросаю пакет в контейнер, поправляю куртку, которая слишком тонкая для этого вечера. Лодыжка ноет, когда я ступаю, но я стараюсь не хромать. Он не оборачивается. Или делает это слишком аккуратно что я даже не замечаю. Мотоцикл стоит у тротуара, чёрный, блестит под фонарём. Он достаёт ключи из куртки, заводит его, снимает с себя куртку чёрную, кожаную, тёплую. Протягивает мне. Я беру. Куртка тяжёлая, пахнет кожей и табаком. Его запах. Я надеваю, чувствую, как тепло обхватывает плечи, спину, руки. Она большая, рукава длинные, я закатываю их, пальцы не слушаются от холода. — Ну прям «мой фасон»—Голос выходит мягче, чем я планировала. Но сарказм явно было слышно. Он смотрит на меня. На свои рукава, которые болтаются на моих руках. На куртку, которая почти до колен. Потом его взгляд опускается на мою ногу. — Не будет болеть? — Не будет. Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд становится тяжелее, или мне кажется. — Если будет — скажешь. Остановлюсь. Я киваю. Он садится на мотоцикл, заводит. Двигатель рычит, и я чувствую вибрацию, которая проходит через асфальт, через подошвы, вверх, в больную лодыжку. Он поворачивает голову, смотрит на меня. Я сажусь сзади. Держусь за сиденье, потому что не знаю, можно ли держаться за него. Он ждёт. Я чувствую, как он напряжён, как его плечи чуть поднимаются, когда я не двигаюсь.Потом он берёт мои руки и кладёт себе на талию. Что бы я при обняла и держалась за него. — Держись. Я сжимаю пальцы. Ткань его кофты тёплая, под ней его тело. Я чувствую, как он дышит. Как бьётся сердце. Или мне кажется. Мы трогаемся. Я закрываю глаза, ветер бьёт в лицо, холодный, резкий, но мне тепло. От его куртки. От его спины, к которой я прижалась. От того, что я здесь. С ним. Очень странное ощущение, несмотря на то, что я вообще ничего не знаю о нём, кроме имени, и того что он член Тосвы. Мне кажется это первый человек к которому мое доверие далось сразу.. это подозрительно но я ничего не могу с собой сделать. Мы едем по пустым улицам, свет фонарей размывается в холодном воздухе, город спит, и мне кажется, что мы одни во всём мире. Я не знаю, куда мы едем. Не знаю, что будет. Не знаю, правильно ли это. Но сейчас мне не хочется думать. Сейчас я просто сижу, прижавшись к его спине, и чувствую, как что-то внутри меня медленно, незаметно, беззвучно перетекает в другое русло. Я думаю о нём. О Санзу. О том, что он сказал в гараже, когда я хромала. «Я тоже так делаю». О том, что он приехал к моему дому, стоял, смотрел на мои окна, ждал. Не позвонил, не написал, не поднялся. Хотя я думаю эта информация у него уже давно есть. Просто ждал. Может, он ждал, что я выйду. Может, он просто хотел убедиться, что я в порядке. Я не знаю. Я ничего о нём не знаю. Но почему-то это не пугает, хотя должно. Не заставляет искать ответы. Не заставляет бежать. Я просто еду, прижавшись к его спине, и думаю, что это странно , я провела вечер с Раном еще вчера, целовала его, отталкивала, злилась, ненавидела, а теперь сижу на байке с Харучиё. С тем, кто не играет. Кто просто есть. Кто взялся из неоткуда. Я чувствую, как он чуть поворачивает голову, как будто хочет что-то сказать, но не говорит. Просто едет.

***

Мы останавливаемся на набережной. Вода чёрная, гладкая, отражает редкие огни. Город спит, и здесь, наверное, никто не бывает в такое время. Холодно, но я почти не чувствую его куртка греет, и его тепло, которое осталось на ткани. Он глушит двигатель. Снимает шлем, поворачивается ко мне. Я сижу, не двигаясь, потому что не знаю, что делать. Он не торопит. Ждёт. — Нога как? Я чуть сгибаю её, проверяю. Ноет, но терпимо. — Нормально. Он кивает. Смотрит на воду. Я смотрю на него. На его профиль острый, скулы выпирают, маска скрывает половину лица. На шрамы, которые я уже почти не замечаю. На руки, которые он держит на руле, расслабленно, спокойно. — Ты часто так делаешь? — спрашиваю я. — Приезжаешь к чужим домам, ждёшь, катаешь? Он поворачивается ко мне, и я вижу, как его глаза чуть сужаются. Не обида. Не злость. Что-то другое. — Не часто. — Не к чужим, — заканчиваю я за него. Он не поправляет. Не подтверждает. Просто смотрит. — Почему? — спрашиваю я. — Почему ты здесь? Почему ты вообще... за мной следишь? В тот раз у магазина, потом в гараже, сейчас. Ты всегда появляешься, когда я тебя не жду. Он молчит. Я чувствую, как воздух между нами становится тяжелее, плотнее. Потом он говорит, ровно, без намёка на оправдание: — Потому что ты интересная. — Это ты уже говорил, — я поворачиваюсь к нему. — В тот раз. У магазина. Сказал, что я тебе интересна, но «не путай это с чем-то хорошим» — Я помню. — И что это значит? — спрашиваю я, в моем голосе искренний интерес,я хочу знать ответ на свой вопрос — «Не путай это с чем-то хорошим»? Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, по глазам, по губам. Не оценивает. Не давит. Не изучает. просто-смотрит, как на что то обычное. Не так как Ран. — Это значит, — говорит он медленно, — что я не знаю, что из этого выйдет. И не уверен, что это будет что-то хорошее. Но мне всё равно. Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Не от страха. Не от неловкости. От того, что он честен. Он не играет, не скрывается, не притворяется. Он говорит то, что думает. Даже если это странно. Даже если это пугает. — А если я скажу, что не хочу, чтобы из этого что-то выходило? Он молчит. Я чувствую, как его пальцы сжимаются на руле, потом расслабляются. — Скажешь уеду. Не появлюсь больше. Не заметишь. Я смотрю на него, и внутри что-то сжимается. Не от того, что он говорит. От того, что он правда так сделает. Не будет давить, уговаривать, доказывать. Просто уедет. Исчезнет. Как будто его и не было. Но я то буду понимать что он все равно где то рядом? Просто я его не буду видеть. — А если не скажу? Он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то не улыбка, не тепло. Что-то другое. Живое. Настоящее. — Тогда останусь. И посмотрим, что из этого выйдет. Мы сидим на набережной, смотрим на чёрную воду, и я чувствую, как холод постепенно пробирается под его куртку. Надо ехать. Завтра рано вставать. Но я не хочу. Я хочу сидеть здесь, рядом с ним, и не думать. Не думать о Ране, который смотрит на меня из своих окон, когда гаснет свет. Не думать о том, что я сделала в субботу. Не думать о том, что будет завтра. Просто сидеть. Дышать. Чувствовать, как его куртка греет мои плечи, как его тепло остаётся на ткани, как его присутствие заполняет пустоту, которая была во мне весь день. — Санзу. — М? — Ты правда думаешь, что это может быть нехорошо? То, что из этого выйдет? Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как его взгляд становится мягче, или мне кажется. — Не знаю, мне всё равно. Я улыбаюсь. Не знаю чему. Ему. Себе. Этому вечеру. Тому, что я здесь. Тому, что он здесь. Он не улыбается в ответ, я не вижу. Но что-то в его глазах меняется. Становится теплее. Не понимаю, почему но мне так комфортно сейчас с ним, тут. Это буквально человек -который появился из ниоткуда, который просто резко взял и появился возле моего дома, и я поехала с ним кататься. Как вспышка яркого света. Которая может как появиться, так и пропасть в любой момент. — Поехали. Завтра мне рано вставать. Он кивает. Заводит мотоцикл. Я сажусь сзади, обхватываю его руками, прижимаюсь к спине. Лодыжка ноет, когда я закидываю ногу, но я не говорю. Он не спрашивает. Просто трогается.

Я не знала тогда, что человек, который появляется из темноты, может стать для меня светом. Или тем, что я принимаю за свет.

Я не знала, что тихая вода затягивает медленно, плавно, и вот ты уже не замечаешь, как уже по горло тонешь. Я не понимала, что иногда самое опасное—это не тот, кто жжёт, а тот – кто ждёт.