Burning Threads

Звонок будильника в 7:30 утра, прорезает тишину, убивает мой сладкий сон моментом, как металлический нож, резкий, проникающий в мозг. Я давлю кнопку, отключаю его, и лежу с закрытыми глазами, надеясь, что если не открою их вчерашнее не вернётся, не накроет снова этим липким, тёплым, странным ощущением, которое застряло где-то под рёбрами и не отпускает. Набережная, чёрная вода, гладкая, как зеркало, в которой дрожат редкие огни, жёлтые, оранжевые, они расплываются и собираются снова, снова, снова. Его куртка на моих плечах, тяжёлая, пахнет кожей и табаком, и чем-то ещё, что я не могу назвать, но чувствую до сих пор въелось в кожу, в волосы, в подушку, в каждую мысль, которая лезет без спроса. Его голос, ровный, спокойный, когда он сказал, глядя куда-то в темноту: «Я не знаю, что из этого выйдет. Но мне всё равно». Я тогда кивнула. Мы поехали обратно. Молча. Всю дорогу. Ветер бил в лицо, холодный, резкий, я прятала нос в воротник, и мне было тепло. От его куртки. От его спины. От того, что он просто был рядом. Все таки я открываю глаза. Слишком резко. Голова отзывается тупой болью, и я зажмуриваюсь снова, вжимаюсь лицом в подушку, в холодную простыню, которая пахнет мной, сигаретами, и им — этот запах не выветрился, не вымылся, остался на ткани, на коже, на губах, и я чувствую его даже сейчас, спустя несколько часов, даже после того, как вымыла лицо, прополоскала рот, выпила пол-литра воды. Вкус не уходит. Не вымывается.Переворачиваюсь на спину. Потолок белый, знакомый, трещина от люстры к окну, на которую я смотрю каждое утро, и она всегда на месте. В комнате тихо, только редкие машины за окном, далеко, глухо, их шум растворяется в сером февральском небе. Выходной. Технический день в ресторане, и я могу лежать здесь сколько угодно, могу никуда не идти, никого не видеть, не отвечать на сообщения, если они придут. Могу просто лежать и переваривать вчерашнее. Или не переваривать. Или делать вид, что ничего не было. Но это не работает. Вчера было. И он был. И я была. И этот вечер…он случился. По моей инициативе, да. Я согласилась прокатиться. Я надела его куртку. Я прижалась к его спине. Я не хотела, чтобы он уезжал. Но это ничего не значит. Просто вечер. Просто байк. Просто тишина. В которой мне комфортно. Не так, вчера было не так как в клубе, с Хайтани.Вчера мне было хорошо-И сейчас мне еще лучше. Сажусь на кровати. Голова кружится, но я жду, пока это пройдёт, не хватаюсь за стены, не падаю обратно в подушку. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Мелко, противно. Вчера они тоже дрожали, когда я сжимала его куртку в пальцах, когда обнимала его за талию, когда не хотела отпускать. Встаю. Ноги трясутся, но я иду в ванную. Открываю кран. Холодная вода течёт по пальцам, пузырьки лопаются о раковину, струя рассекается о мои руки, и я смотрю на это, заворожённая, пока холод не начинает жечь. Подношу ладони к лицу, плещу. Раз. Другой. Третий. Вода стекает по шее, за ворот футболки, холодная, почти болезненная, и я вздрагиваю, чувствуя, как мокрая ткань липнет к коже. Смотрю в зеркало. На себя. На бледную кожу, на тёмные круги под глазами, на обычные губы. Вчера они были припухшими. Я помню. Провожу пальцем, наношу бальзам маленький ритуал, который возвращает меня в тело, в реальность, в это утро. В остальном всё нормально. Всё прошло. Я в порядке. Волосы собираю в высокий хвост, пряди выбиваются, щекочут щёки, лезут в глаза, в нос, в рот, я сдуваю их, они возвращаются, я затягиваю резинку туже, чтобы держалось, чтобы не мешали, чтобы не напоминали о том, как они развевались на ветру, когда мы ехали по набережной. На кухне наливаю кофе, чёрный, крепкий, он пахнет так, как пахнет только по утрам -горечью, теплом, чем-то обещающим. Обжигаю язык, но не жду, пока остынет, пью быстро, потому что медленно пить , это думать, а думать не хочется, потому что если начну, опять погрязну в своих мыслях, в его глазах, в его словах, в том, как он смотрел на чёрную воду и говорил, что ему всё равно. Не дай бог опоздаю. Ненавижу опаздывать. Я Ставлю чашку в раковину, звон, слишком громко, накидываю куртку, проверяю сумку: телефон, кошелёк, ключи, пачка сигарет на всякий случай. Выхожу из квартиры, перепроверяя замок, дёргаю ручку, хотя знаю, что закрыто. Привычка, которая появилась после того, как мы с Хикари в младших классах забыли выключить утюг. Мама тогда так кричала, что соседи сверху постучали по батарее.

***

На улице свежо. Воздух режет лёгкие, щиплет нос, вымывает остатки сна, заставляет дышать глубже, полнее. Небо серое, но солнце пробивается сквозь облака, делая пелену почти белой, почти прозрачной, и где-то там, за этим серым, оно есть, я знаю. Асфальт мокрый, лужи отражают свет, и кажется, будто иду по воде , по этой серой, спокойной, холодной воде, которая расступается под ногами, а потом собирается снова, снова, снова. Двор пустой, эхо шагов бьёт по стенам старых пятиэтажек, по мокрым балконам, по голым веткам деревьев, которые качаются на ветру, и я смотрю на свои кроссовки, на подошву, которая уже испачкалась из-за грязи, и почему-то жалею об этом, хотя это просто кроссовки. Замечаю Риону, выходящую из своего подъезда, за десять шагов от меня. Быстрый шаг, низкий хвост, сумка на плече, стакан кофе в руке. Её взгляд скользит по моему лицу,она оценивает, сканирует, видит всё: что я не выспалась, что думаю о чём-то, что пытаюсь не думать. Кивает едва заметно. Я киваю. — Риндо вчера написал.–Она говорит это тихо, с лёгкой хрипотцой, словно боится, что кто-то услышит, и я чувствую, как внутри что-то сжимается, потому что она не из тех, кто говорит просто так. Её пальцы сжаты на стакане, костяшки белеют, она делает глоток, пластик щёлкает, кадык двигается, и она смотрит прямо перед собой, на дорогу, на лужи, на серое небо. — Спросил, как дела. — Голос её тихий, почти шёпот, она не смотрит на меня, и я вижу, как напряжены её плечи, как она сжимает стакан сильнее, и пластик хрустит. — Сказал, что теперь… наверное… будем чаще видеться. Я молчу, смотрю на её пальцы, на то, как они сжимаются, как белеют костяшки, и думаю о том, что значит его «чаще», что он имел в виду, когда сказал ей это. Я надеюсь, чаще будут видеться они, младший Хайтани и Риона. А старшего я надеюсь вообще больше не увижу. Не важно, что он живёт напротив меня. Не хочу. Просто не хочу его видеть. Пусть как-то стороной, чтобы ко мне не приближался даже. — В смысле? — спрашиваю, и мой тон дрожит чуть-чуть, глаза на её лице, ищу реакцию. — Они же здесь живут. Она пожимает плечами, лёгкий, почти небрежный жест, но я знаю: если бы это было неважно, она не говорила бы, не ждала бы на углу, не сжимала бы стакан так, что пластик хрустит. — Ну, может, раньше просто не замечал,— тихо, почти шёпотом, взгляд опущен, пальцы слегка дрожат. Мы идём дальше, шаги мягкие, мокрый асфальт скрипит под ногами, и я смотрю на свои кроссовки, на подошву, которая оставляет следы на мокром асфальте, и думаю о том, что Риона вчера была другой, не такой, как всегда. Голос мягче, пальцы крутили край скатерти, привычка, которая появляется, когда она нервничает, или думает о том, что не хочет показывать. — А он… — начинаю, слова застряли в горле, я поворачиваю голову, ищу её взгляд, и она смотрит на меня, внимательно, будто ждёт продолжения, дышит медленно. — Нормальный, — тихо, осторожно, с лёгкой улыбкой, которая не доходит до глаз, голос дрожит чуть-чуть. — Пока. Внутри облегчение, такое тёплое, такое неожиданное, что я даже не понимаю, откуда оно взялось. Может, потому что она моя подруга. Может, потому что я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. Может, потому что Риндо это не Ран. Я перевариваю слова, не спрашиваю, что значит это её «пока». Не хочу знать. Мы выходим на главную улицу, здесь уже шумно, машины проносятся мимо, оставляя за собой шлейф фар и запах выхлопных газов, голоса прохожих, лязг металлических ставней, которые поднимают владельцы магазинов, пахнет жареным тестом из пекарни на углу, сыростью, которая висит в воздухе после ночного дождя, чем-то сладким..может, из кондитерской, может, просто от вывесок, которые гудят и потрескивают, работая всю ночь. У ресторана я вижу Ами. Стоит, прижавшись спиной к стене, крутит в пальцах телефон, чёрную раскладушку, открывает, закрывает, открывает, и металлический щелчок раздаётся в тишине утра, слишком громкий, слишком резкий. Волосы распущены, падают на плечи, она сдувает их с лица, поправляет, закидывает за ухо, короткая куртка, кажется, совсем не мёрзнет, хотя я уже поджимаю пальцы в кроссовках, чувствуя, как холод пробивается сквозь ткань. Хоушино Поднимает голову, когда мы подходим, прячет телефон в карман, и я слышу, как пластик ударяется о ключи. — Я уже думала, вы решили прогулять. — Мы не ты.—Прохрипела Риона даже не смотря на неё, она идёт к двери, её шаги ровные, спокойные, как всегда, а Ами усмехается, толкает меня плечом, и я чувствую тепло её тела через куртку, запах её духов -сладкий, приторный, совсем не утренний. — Ноа внутри? — спрашиваю я, смотря на блондинку. — Да, она с утра пришла, — тянется к ручке, толкает дверь, — говорит, эскиз доделывала и не спала, так что не удивляйтесь, если будет молчать и рисовать пальцем на столах. Мы Заходим, в лицо ударяет тепло, смешанное с запахом моющего средства и старого кофе, который, наверное, вчера не вылили. Свет не включили, ресторан серый, неживой, столы пустые, стулья задвинуты, барная стойка блестит, но без людей здесь всё выглядит неправильно. Ноа сидит за стойкой, перед ней блокнот, она что-то чертит карандашом, пальцы двигаются быстро, уверенно, длинные чёрные волосы распущены, падают на плечи, она то и дело откидывает их назад, чтобы не мешали. Поднимает голову, когда мы заходим, кивает коротко, по-своему и снова утыкается в рисунок. Под глазами тени, но она выглядит спокойно, слишком спокойно. — Что то случилось? — спрашиваю, подходя ближе, Ноа обычно не приходит на работу за час до смены, она приходит вовремя, ни минутой раньше. Фьёзимори Поднимает голову, моргает, будто возвращаясь из другого мира, в её серо-зелёных глазах пустота такая знакомая мне пустота, которая появляется, когда она долго не спала и ушла в себя, в свои линии, в свои эскизы, в ту тишину, которую создаёт вокруг, когда не хочет ни с кем говорить. — Ничего, — закрывает блокнот, — просто пришла пораньше, хотела закончить. — Ты опять не спала? — Ами подходит к стойке, заглядывает в блокнот, который Ноа уже убрала в сумку. — О, это твой новый эскиз? Ноа кивает, пальцы теребят лямку сумки, она смотрит куда-то в сторону, на окно, на улицу, на что угодно, только не на нас. Сзади грохот, такой, что я вздрагиваю, оборачиваюсь.Из кухни выходит шеф-повар, мокрый с головы до ног, волосы прилипли ко лбу, фартук промок насквозь, с него капает на пол, на ботинки, на порог. Лицо красное, злое, он вытирает его полотенцем, но вода всё равно стекает по щекам, по подбородку, капает на фартук. — Девчонки, — голос хриплый, уставший,— можете идти домой. У нас прорыв трубы, вода хлещет так, что я уже полчаса не могу остановить. Вызывал сантехников, сказали, будут часа через два. Так что сегодня выходной. — Что, серьёзно? — Ами округляет глаза, и в её голосе звучит не разочарование, а скорее удивление. — Серьёзнее некуда, — машет рукой в сторону кухни, и я слышу, как там что-то шумит и капает — ритмично, монотонно, вода ударяет по кафелю, по металлу, по чему-то ещё, что глухо отзывается, — идите, отдыхайте, завтра поработаете. Я киваю, и мы все вместе выходим на улицу, где сразу становится холодно, и я жалею, что не накинула что-то ещё, куртка тонкая, ветер пробивается под неё, я ёжусь, но не застёгиваюсь. Ами достаёт телефон, начинает кому-то писать, пальцы мелькают по кнопкам, чёрная раскладушка щёлкает, открывается, закрывается, открывается. Риона стоит, прислонившись к стене, смотрит на свои кроссовки, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражается серое небо. Ноа молчит, её пальцы теребят лямку сумки, теребят, теребят, она то и дело оглядывается по сторонам, как будто ждёт кого-то, или боится, что кто-то появится. — Ноа, ты чего? — смотрю на неё. Подруга медленно поднимает голову, я вижу, как она что-то решает, пальцы замирают на лямке, сжимаются, потом медленно, по одному, разжимаются. — Дракен сегодня звал, — голос тихий, почти шёпот, я наклоняюсь ближе, чтобы услышать, чувствую, как холод пробирается под куртку, как волосы лезут в лицо, щекочут щёки, и я сдуваю их, но они возвращаются. — У них там сходка какая-то. Он говорит, интересно будет, и чтобы я пришла. Но одной идти как-то…—Она Не заканчивает, я понимаю, ей некомфортно одной. В этом мире, где она не своя, где всё чужое, где она не знает правил, там, где её почти что парень Дракен, а она просто девушка, которую он привёл, и все смотрят на неё, оценивают, решают, достойна ли она быть рядом. — Мы Пойдём с тобой.—Слова выходят сами, я даже не думаю, просто они срываются с губ, и я чувствую, как внутри поднимается что-то странное не страх, предвкушение. Мне интересно, мне всегда интересно то, что я не понимаю, а этот мир банды, Тосва, люди, о которых говорят как о легендах, а я в нём ничего не понимаю. — Точно? — Ноа смотрит на меня, в её глазах мелькает облегчение, такое тёплое, такое неожиданное, что я даже улыбаюсь, хотя не знаю, почему, и она выдыхает, и её плечи опускаются, будто с них сняли тяжёлый груз. — Хотя..У нас же всё равно выходной..?) Ами убирает телефон, после услышанного, она смотрит на нас, ветер треплет её волосы, она поправляет их, закидывает за ухо, и я вижу, как её глаза блестят, как она суёт руки в карманы, приподнимается на носках, будто разминается. — Куда это вы собрались? — На сбор тосвы, к Дракену, — Ноа поворачивается к ней, и её голос становится чуть громче, увереннее, она уже не сжимает лямку, а держит сумку спокойно, расслабленно. —Ты с пойдешь? Ами усмехается, уголок её губ дёргается вверх, и я вижу что ей интересно, она всегда любопытная, даже когда делает вид, что ей всё равно, и она суёт руки глубже в карманы. — А что там делать? — Не знаю, — Ноа пожимает плечами, и я замечаю, как она переводит взгляд на Риону, на меня, на Ами, будто проверяет, все ли мы ещё здесь, — смотреть, наверное. Я сама не понимаю, зачем он меня зовёт, но говорит, что будет интересно. — Пойду, — Ами суёт руки глубже в карманы, и я слышу, как ключи звякают, и она приподнимается на носках, будто уже готова идти, — мне всё равно дома скучно. Риона поднимает голову, смотрит на нас, потом на Ноа, и я вижу, как её голубые глаза становятся холоднее, или теплее, я не могу понять, она всегда умела скрывать, что чувствует. — Риндо там будет? Ноа качает головой, и её волосы скользят по плечам, падают на лицо, она убирает их, откидывает назад. — Не знаю. Дракен говорил, что это их сходка, Тосвы. Там будут только их ребята. А этот Риндо… он же не в Тосве, вроде? Риона кивает, и я вижу, как её плечи чуть расслабляются, она отводит взгляд, смотрит в сторону, на пустую улицу, на лужи, на серое небо, и я думаю, что она идёт не потому, что интересно, она идёт, чтобы понять, кто он, Риндо, чтобы узнать его мир, чтобы быть ближе, и я не спрашиваю, потому что Риона не любит, когда лезут в её мысли. В этот момент я замечаю движение у края тротуара, знакомый силуэт, розовые волосы, развевающиеся на ветру, быстрый шаг, и я узнаю её , Это Хикари. Она идёт по противоположной стороне улицы, в руке белый стакан из кофейни за углом, она всегда берёт там капучино, когда идёт к нам. Я смотрю, как она переходит дорогу, лавируя между лужами, как поправляет пальто, как поднимает голову и видит нас, её лицо сначала удивлённое , она не ждала нас на улице в это время —потом она ускоряет шаг. — Хикари! — зову, когда она подходит ближе, и она останавливается, переводит дыхание, щёки раскраснелись, изо рта идёт пар, она ставит стакан на парапет, поправляет волосы. — Ты к нам, как обычно? — Да, думала, заскочу к вам на смену, может, помогу, если народу много, — говорит она, и я слышу, как голос её слегка запыхавшийся, она смотрит на меня, потом на закрытую дверь ресторана. — А вы чего на улице? Еще не открылись? — Не сегодня, — качаю головой, чувствуя, как хвост болтается из стороны в сторону— прорыв трубы. Шеф сказал, сантехники только через два часа будут. У нас выходной. Она смотрит на ресторан, на закрытую дверь, на тёмные окна, потом снова на меня, и я вижу, как её лицо меняется, что-то пробегает по нему тень, вспышка, что-то, что она сразу прячет. — Вот чёрт, — говорит она тихо, берёт стакан с парапета, — и что вы теперь куда? Домой? — Ноа предлагает пойти к Дракену, — говорю, и внутри что-то ёкает, я чувствую, как сердце пропускает удар, — мы все идём. Хикари смотрит на меня, и я вижу, как её пальцы сжимаются на стакане, костяшки белеют, как она сжимает их сильнее, и пластик хрустит, и я чувствую, что она хочет отказаться, что-то её пугает, или останавливает, или она знает что-то, чего не знаем мы. — Хикари, ты с нами? — спрашиваю, и голос выходит тише, чем я планировала. Она молчит, смотрит на меня, потом на Ноа, потом на Ами, потом на Риону, и я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее, и я уже открываю рот, чтобы сказать, что она может не идти, мы справимся, но она меня перебивает. — Нет, — говорит она, и в её голосе появляется что-то, чего я не узнаю, жёсткость, решимость, что-то, что я никогда не слышала в ней раньше, —Ла-а-адно, я тоже пойду. Я смотрю на неё, и она улыбается, той улыбкой, которую я знаю с детства, мягкой, тёплой, которая всегда говорила «всё будет хорошо», но глаза у неё другие, напряжённые, и я чувствую, что она что-то скрывает, но не спрашиваю, потому что Хикари не говорит, пока не готова. — Тогда идём, — говорит Ноа. Мы двигаемся, и я иду впереди, чувствуя, как в груди поднимается что-то странное не страх, предвкушение. Я иду в мир, который не знаю, в мир, где есть эта Тосва, где есть Дракен, где есть те, кого называют легендами, в мир, где есть Санзу. Все то, чем раньше я не интересовалась, но в последнее время потянуло. А сейчас , идеальный момент погрузиться в это с головой. Мы идём через двор, мимо моих окон, мимо дома Ами, мимо дома Рионы, и я не смотрю на левый дом, не специально, просто не смотрю, но краем глаза всё равно вижу , окна на третьем этаже, занавески дёрнулись, свет мелькнул, или показалось, пальцы сжимаются в карманах куртки. Не важно. Я смотрю вперёд, туда, куда ведёт нас Ноа.

***

Храм Мусаши встречает нас холодным февральским утром. Небо над головой серое, тяжёлое, оно висит низко, будто вот-вот рухнет, но снега всё нет только сырость, которая пробирается под куртку, заставляет ёжиться, кутаться в воротник. Дорожка от ворот ведёт вверх, мимо старых каменных фонарей, которые днём выглядят иначе, чем ночью не страшно, не таинственно, просто старые, замшелые, с потрескавшимся камнем, в котором застряла прошлогодняя листва, и я смотрю на них, на мокрые плиты под ногами, на лужи, в которых отражается серое небо, и думаю, что никогда не была здесь раньше, никогда не думала, что буду, и от этого внутри всё сжимается в тугой комок, который я пытаюсь не замечать. Ноа идёт впереди, её шаги уверенные, хотя я вижу, как она сжимает лямку сумки, как пальцы то сжимаются, то разжимаются, и я понимаю, что она волнуется не меньше нас, просто лучше это скрывает. Она была здесь раньше, не раз, я чувствую это по тому, как она не оглядывается, как знает, куда повернуть, где ступить, чтобы не попасть в лужу, не оступиться на мокрых камнях. Ами идёт рядом со мной, её дыхание сбилось, но не от усталости — от того, что она не знает, чего ждать, и это напряжение передаётся мне, заставляет сжимать зубы, сжимать пальцы в карманах куртки, перебирать ключи, которые звякают при каждом шаге, и этот звук кажется мне слишком громким в тишине утра. Риона чуть позади, её шаги почти не слышны, и я знаю, что она смотрит по сторонам, сканирует, оценивает, запоминает каждую деталь, каждую тень, каждый силуэт, который мелькает между каменными фонарями, и я не оборачиваюсь, потому что боюсь увидеть её лицо, которое, наверное, снова стало тем самым спокойным, холодным, тем, которое она надевает, когда не хочет показывать, что внутри. Хикари идёт последней. Я слышу её дыхание, ровное, спокойное, слишком спокойное, и я не оборачиваюсь, потому что боюсь увидеть её лицо, которое, наверное, снова стало чужим, напряжённым, тем, которое она прячет, когда думает, что никто не смотрит. Я стала слишком часто замечать её такой… загадочной? Словно она знает что-то, чего не знаем мы. Или боится чего-то, о чём не говорит. Я отгоняю эту мысль, Хикари всегда была такой, просто я раньше не замечала, или не хотела замечать, или сейчас, в этом странном мире, всё выглядит иначе, чем раньше. Мы почти поднялись. На площадке перед храмом я уже замечаю людей, если быть точнее — парней лет с четырнадцати до девятнадцати, большой конечно разброс возрастов, но мне показалось, что там как раз именно так. Я замечаю их не сразу — сначала только фигуры, тёмные на фоне серых стен, они стоят группами, и от их дыхания идёт пар, белый, густой, он поднимается вверх и тает в холодном воздухе, и мне кажется, что их больше, чем на самом деле, но потом я присматриваюсь и понимаю их немного. Человек десять, может, двенадцать. Кто-то курит, кто-то говорит, жестикулирует, и их голоса низкие, спокойные разносятся по площади, отражаются от каменных стен, теряются в тишине, и я чувствую, как этот звук заполняет пространство, делает его не таким пустым, не таким чужим. Я останавливаюсь, не решаясь идти дальше. Ами тоже замирает, и я чувствую, как её рука касается моего локтя, и её пальцы холодные, даже через ткань куртки. — Их немного, — шепчет она, и её голос дрожит чуть-чуть. — Да. Я думала, будет больше, — добавляю я, немного нервно поглаживая собственный локоть. Это привычка, которая часто бывает у меня, когда я «не в своей тарелке». Пальцы скользят по ткани, туда-обратно, туда-обратно, и это движение немного успокаивает, возвращает в тело, напоминает, что я здесь, что я дышу, что всё в порядке. — И все в чёрном… — Ами осматривает группу парней, её голос довольно тихий, немного даже зажатый, я бы сказала. Она никогда не была зажатой, никогда. И это её состояние передаётся мне, заставляет сжимать пальцы сильнее. — Да. В этот момент Риона подходит ближе, и я чувствую её тепло, и её дыхание на своей шее. — Это форма? — спрашивает она тихо, и я пожимаю плечами, потому что не знаю, но наверное, да, наверное, это форма, и от этого становится ещё страннее, потому что форма это когда все одинаковые, когда ты часть чего-то, и я думаю о Хайтани, о том, что они никогда не носили ничего подобного, когда мы их видели, и я не знаю, что это значит. Но догадываюсь, что они одиночки в этом плане. Всегда были. Всегда будут. И это почему-то вызывает во мне странное чувство — не облегчение, не страх, а что-то среднее, что я не могу назвать. — Девчонки, — резко зовёт Ноа, оборачиваясь к нам. — Идёмте. Когда я смотрю на неё, она уже не одна. Дракен стоит рядом с ней, и я замечаю, что его волосы длинные, светлые-заплетены в тугую косу, которая лежит на плече, и это почему-то делает его не таким страшным, не таким чужим, хотя я помню, как он выглядел в гараже, когда мы пришли с Ноа, и тогда он был другим, серьёзным, сосредоточенным, а сейчас смотрит на нас спокойно, даже мягко, и я чувствую, как напряжение, которое держало меня всё утро, начинает понемногу отпускать. — Это те же девушки, что приходили тогда? — спрашивает он, и Ноа кивает, и я видит, как она улыбается, и эта улыбка делает её моложе, не такой холодной, не такой отстранённой. — Да. Каори, Риона. Ты их помнишь, — она переводит взгляд на Хоушино и мою сестру, после продолжает — Это Ами и Хикари, их тогда не было. — А, — говорит Дракен, и я вижу, как его взгляд скользит по нашим лицам, задерживается на мне, на Рионе, на Хикари, на Ами, и я чувствую, что он запоминает, хотя не показывает этого. — Не бойтесь. Здесь всё нормально. Я киваю, и мы делаем несколько шагов вперёд, и я чувствую, как под ногами хрустит мелкий гравий, смешанный с прошлогодней листвой, и этот звук кажется мне слишком громким, слишком резким в тишине. — А где все? — спрашивает Ами, оглядываясь по сторонам, и я вижу, как она приподнимается на носках, чтобы лучше рассмотреть. — Вы говорили, «сходка», а тут… — Уже разошлись, — говорит Дракен. — Остались только те, кому нужно было обсудить дела. — А Ноа? — спрашивает Ами, и в её голосе появляется что-то игривое, и я чувствую, как она пытается разрядить напряжение. — Ноа — это те, кому нужно обсудить дела? Дракен смотрит на Ноа, и я вижу, как уголок его губ дёргается вверх, и он не отвечает, просто смотрит, и Ноа пихает его локтем, и я слышу, как она смеётся, и этот смех лёгкий и живой, делает её другой, не той холодной, спокойной Ноа, которую я знаю, и я думаю о том, что в этом мире, наверное, есть место и для таких моментов, для смеха, для лёгкости, для того, чтобы просто быть рядом. — Пойдёмте, — говорит она, и мы идём за ней, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает, как мои пальцы перестают сжимать ключи в кармане, как я начинаю дышать глубже, ровнее. Ноа ведёт нас к каменной ограде, откуда видно всю площадку. Отсюда я могу рассмотреть тех, кто остался. Несколько парней стоят у входа в храм, о чём-то говорят, и их жесты спокойные, неторопливые, будто у них есть всё время мира. Двое курят у стены, и дым от их сигарет поднимается вверх, смешивается с паром от дыхания, и я чувствую запах табака, горький, резкий, он щиплет нос, но я не отворачиваюсь. Ещё один стоит чуть поодаль, прислонившись к колонне, и я замечаю его сразу — потому что он один, потому что он не двигается, потому что его фигура кажется частью этого храма, этих стен, этой тишины.

Харучиё Санзу.

Я чувствую, как внутри что-то ёкает, как сердце пропускает удар, и я смотрю на него, на его профиль — острый, спокойный, чёрная маска скрывает половину лица. Вспоминаю нашу вечернюю «прогулку» на байке, которую я скрыла от подруг. Ну как скрыла, просто ещё не рассказала. Думаю, стоит ли вообще? Ну просто… А зачем? Что я скажу? «Мы просто катались, он дал мне куртку, мы молчали, мне было тепло»? Звучит глупо. Или не глупо. Не знаю. Я не вижу, смотрит ли он на меня, но знаю, что он меня видит, чувствую это кожей, как тогда, в гараже, как вчера на набережной, когда мы сидели на байке, и он ничего не говорил, и это молчание не было неловким, оно было просто тихим, тёплым, правильным. — А кто это рядом с этим… в маске который? — спрашивает Ами, и я перевожу взгляд на высокого парня, который только что вышел из храма и остановился рядом с Санзу, и я вижу, как Харучиё поворачивает голову, слушает, кивает. — Это Мучо, — говорит Ноа. — Капитан пятого отряда. — Капитан? — Ами присвистывает, и я чувствую, как она подаётся вперёд, чтобы лучше рассмотреть. — Серьёзно? — Да. У Тосвы есть отряды. Пять отрядов. У каждого есть капитан и вице-капитан. Я смотрю на того самого Мучо. Он высокий, широкоплечий, с короткими светлыми волосами и внимательным взглядом, который, кажется, замечает всё вокруг, и я думаю о том, что Санзу — его вице-капитан, что они всегда вместе, и я не знаю, что это значит, но чувствую, что это важно. Может, это как в школе — классный руководитель и староста? Или что-то другое? Я не понимаю эту иерархию, но чувствую, что здесь всё серьёзнее, чем я думала. — А где остальные? — спрашиваю я, чтобы отвлечься, чтобы перестать чувствовать его присутствие, которое заполняет всё пространство вокруг. — Кто-то уже ушёл, — говорит Ноа. — Майки, например, уехал раньше. Такемичи и Чифую ещё здесь, кажется. — А кто такой Майки? — спрашивает Ами, и Ноа смотрит на неё с лёгким удивлением, но потом улыбается. — Лидер. Глава Тосвы. — А, — говорит Ами, и я вижу, как она кивает, будто понимает, хотя я уверена, что она не понимает, и я тоже не понимаю, и от этого становится немного смешно, потому что мы стоим здесь, на холоде, смотрим на людей в чёрной форме, и ничего не понимаем, но нам интересно, и это, наверное, самое главное. Я помню этого Майки ещё с того дня в гараже, но статус «глава Тосвы» мне как-то не понятен. Странно это всё, эта вот их иерархия. Но интересно. Я хочу знать больше, надеюсь, сегодня узнаю. — А вы чего стоите в стороне? — раздаётся голос за спиной. Я оборачиваюсь. Мицуя Такаши. Тот самый, с короткими фиолетовыми волосами и серьгой, такой доброжелательный, и от него исходит приятная аура. Я его помню, часто запоминаю таких, как он — ходячие добряки. Он стоит в нескольких шагах от нас, руки в карманах, на губах лёгкая улыбка, которая делает его ещё лучезарнее и располагающе. В гараже, когда мы пришли с Ноа, он был там, сидел на ящике, смотрел, молчал, и я не знала тогда, что он думает. Сейчас он смотрит на меня так, будто узнаёт, будто рад видеть, и я чувствую, как внутри отпускает то напряжение, которое держало меня всё утро. Впрочем, очень приятный человек. Понятный, прямолинейный и добрый. — Привет, — говорю я, и голос выходит тише, чем я планировала. — Привет, — он делает шаг ближе, и я слышу, как гравий хрустит под его ботинками. — Ты же Каори, да? Мы виделись в гараже. — Да, — киваю, и чувствую, как мои губы растягиваются в улыбку. — Ты меня помнишь? — Конечно. — Он усмехается, и я вижу, как уголок его губ дёргается вверх. — Ты тогда сильно удивилась, когда Санзу заговорил с тобой. Я думал, ты убежишь. — Я думала убежать, — говорю я, и он смеётся, коротко, беззвучно, и я чувствую, как мои плечи опускаются, будто я наконец могу выдохнуть. — Рад, что не убежала, — говорит он, и в его голосе нет ничего, кроме простой, спокойной уверенности, и я верю ему. — А это Ами, — говорю я, кивая на подругу. — Она не была тогда. — Привет, — говорит Такаши, и Ами кивает, и я видит, как она его рассматривает, оценивает, и я знаю, что она делает это не потому, что хочет кокетничать, а потому что она всегда так делает — рассматривает, оценивает, решает, стоит ли человек её внимания. — А ты тоже в Тосве? Или как мы, пришёл за компанию? — спрашивает она, и её голос звучит ровно, спокойно. — Да. Я капитан второго отряда. — Капитан? — Ами смотрит на него с новым интересом, и я вижу, как она приподнимает бровь. — А что вообще это значит? Отряды, капитаны… Все говорят, но я особо не поняла ничего. — Ну, — Мицуя задумывается, и я вижу, как он подбирает слова, чтобы объяснить просто, без лишних деталей, — у нас есть пять отрядов. Каждый занимается своей территорией, своими делами. Я отвечаю за свой отряд. — И много у тебя людей? — не унимается Ами. Я вижу, как ей интересно. Так же, как и мне, но спасибо ей, что вопросами сыпет она, а не я. — Достаточно, — улыбается он, и я чувствую, что он не хочет говорить об этом, но и не обижается на вопросы. В этот момент к нам подходят двое. Один из них — с короткими светлыми волосами, внимательным взглядом, который, кажется, замечает всё вокруг. Его я помню, Мацуно Чифую вроде… Второй — чуть выше, с тёмными покрашенными в глубокий синий волосами, короткими, и открытой, дружелюбной улыбкой. Не помню, был ли он тогда, но как будто да. Вроде бы Шиба Хаккай? Кажется, всё-таки я слышала мельком. — Это Чифую и Хаккай, — говорит Мицуя, кивая на них. Мои сомнения улетучиваются, да, я запомнила их, всё-таки мозг работает хорошо. — Мои… друзья. — Привет, — говорит Хаккай, и его голос тёплый, располагающий, и я чувствую, как от него веет спокойствием, уверенностью. — Вы подружки Ноа? — Да, — говорю я, оглядывая этих двоих. — Мы работаем вместе. — В ресторане, — добавляет Ами, и Хаккай кивает, подтверждая, что эту информацию он уже знает. — Дракен рассказывал, — добавляет Шиба. — А вы тоже капитаны? — спрашивает Ами, и Хаккай смеётся, и его смех — громкий, открытый — разносится по площадке, и я чувствую, как напряжение, которое держало меня всё утро, окончательно отпускает. Потому что его смех такой искренний, что ли? — Нет, мы вице-капитаны. Чифую — в первом отряде, я — во втором, с Таканчиком, — тот кивает на Мицую. «Таканчик»? Милое прозвище. Видимо, они прям близкие друзья. — А кто капитан первого? — спрашиваю я, и они кивают в сторону парня, который стоит у входа в храм, невысокого, с растрёпанными светлыми волосами, который выглядит обычным дурачком, но что-то в его взгляде, в том, как он держится, привлекает внимание. — Ха-а… Это наш Такемичи, — говорит Мицуя, и в его голосе я слышу что-то, чего не могу назвать. Уважение? Тепло? Что-то, что делает его голос мягче. — А он… — Ами смотрит на Такемичи, и я вижу, как она приподнимается на носках, чтобы лучше рассмотреть. — Он сильный? Чифую усмехается, и я вижу, как его щеки надуваются. Он немного краснеет, так как будто сейчас лопнет от смеха. Я понимаю, что этот Такемичи, который, к слову, тоже был в гараже, явно силой не блещет. Фамилия у него вроде… Ханагаки? — Не так, как другие. Но он никогда не сдаётся. И это делает его сильнее всех. Наш герой. Мы стоим, смотрим на Такемичи, который о чём-то говорит с Дракеном, и я чувствую, что в этих словах есть что-то большее, чем просто описание. Что-то, что я не понимаю, но чувствую. — А где все остальные? — спрашиваю я. — Вы говорили, пять отрядов, а тут… — Я пытаюсь определить на глаз, примерно сколько тут этих «отрядов», но Такаши реагирует быстрее, не перебивает, просто быстро и ловко спасает меня от «тяжести» в виде примерного анализа количества человек. — У каждого свои дела, — говорит Мицуя. — Кто-то на территории, кто-то отдыхает. Сегодня собрались только те, кому нужно было обсудить планы. — Планы? — переспрашивает Ами, и Мицуя пожимает плечами. — Обычные дела. Что где происходит, кто за что отвечает. — А вы всегда так? — спрашиваю я. — Собираетесь, обсуждаете? — По-разному, — говорит Хаккай. — Иногда чаще, иногда реже. Сегодня было важно. Я киваю, хотя не до конца понимаю, что значит «важно». Ами, кажется, тоже не понимает, но она не спрашивает. Мы стоим на холоде, слушаем голоса, которые разносятся по площади, смотрим на тени, которые танцуют на стенах храма, и я чувствую, как время течёт медленно, как вода, которая течёт в реке — не спрашивает, куда, не спорит, просто есть. Мицуя и Хаккай рассказывают о Тосве, о том, как они собираются, о том, что делают. Ами задаёт вопросы — простые, наивные, но они не смеются над ней, отвечают спокойно, терпеливо. Риона молчит, но я чувствую, что она слушает, впитывает каждое слово, каждую деталь. Хикари стоит чуть позади, и я замечаю, как она смотрит куда-то в сторону, на группу парней у входа, но не придаю этому значения — наверное, тоже рассматривает, привыкает. Я слушаю, и в голове медленно складывается картинка. Эти парни — они знают этот мир. Они в нём живут, дышат, существуют. Для них банды, территории, иерархия — это не слухи из новостей, не страшилки, которыми пугают в школе. Это их жизнь. И если кто-то и может рассказать, кто есть кто в нашем районе, кто на что способен, кто чем дышит — то именно они. Мысль приходит не сразу. Сначала просто всплывает где-то на задворках сознания: мы живём в одном дворе с Хайтани. Они часть этого мира. Парни наверняка о них знают. Может, даже больше, чем мы когда-либо узнаем. И мне становится любопытно. Не потому что Ран мне интересен. А потому что это моя жизнь. Мой район. Мой двор. Я имею право знать, с кем живу по соседству. Кто эти люди, которые появляются в моём мире, врываются в него, переворачивают с ног на голову. Кто они на самом деле, Не просто «парни из соседнего подъезда». А те, о ком говорят здесь, в этом храме, в этой компании, где каждый второй что то за плечами то и имеет. Я перевожу взгляд с Мицуи на Чифую, с Чифую на Хаккая, и чувствую, как внутри поднимается что-то не страх, не волнение, просто спокойное, ровное любопытство.Как когда смотришь на карту и понимаешь, что рядом с твоим домом есть улица, по которой ты никогда не ходил, всегда смотрел со стороны, и тебе становится интересно, что там. — А вы знаете Хайтани? — спрашиваю, и голос выходит ровный, спокойный, хотя внутри что-то ёкает, когда я произношу эту фамилию вслух, в этом месте, среди этих людей. — Ну… Они просто живут в нашем дворе. Я чувствую, как Риона рядом со мной замирает, её дыхание становится чуть глубже, и я не смотрю на неё, но знаю она слушает. Пальцы моей правой руки сами собой находят левый локоть, начинают медленно поглаживать ткань куртки, туда-обратно, туда-обратно. Этот жест давно стал моим якорем в моменты, когда я не до конца уверена, что хочу слышать ответ. Парни переглядываются. Чифую приподнимает бровь медленно, как будто взвешивает что-то, и я замечаю, как его пальцы перестают крутить зажигалку, замирают. Хаккай чуть склоняет голову, и свет фонаря падает на его скулы, вырезая тени. Мицуя на секунду замирает, и я вижу, как его взгляд скользит по нашим лицам-по мне, по Рионе, по Ами, по Хикари, и я чувствую, что он решает, стоит ли говорить, и если да, то сколько. Внутри всё сжимается в тугой комок, и я не понимаю, почему мне так важно, что они скажут. Может, потому что я хочу знать, с кем живу по соседству. Может, потому что хочу подтвердить то, что уже знаю. Может, потому что хочу, чтобы кто-то сказал мне, что он не тот, кем кажется, и я могу перестать о нём думать. — Знаем, — говорит Мицуя, и его голос становится чуть тише, будто он не хочет, чтобы кто-то ещё услышал. — Они ходячие легенды. — Легенды? — переспрашивает Ами, и я вижу, как она наклоняет голову, её волосы падают на плечо, и она сдувает их с лица привычным движением, которое я видела сотни раз, но сейчас оно кажется мне каким-то чужим, отстранённым. — Да. Они ещё в тринадцать лет зачистили всю тогдашнюю банду. Старший тогда человека убил. С тех пор они лидеры в Роппонги, да и в принципе их знают везде, не только там. Я киваю. В голове проносится: убил. В тринадцать. Ну, бывает. Не то чтобы я была в восторге, но и не в шоке. В их мире, наверное, это нормально. Или нет? Не знаю. Я слишком мало понимаю в этом, чтобы судить. Не я де убила, да и он, уверенна, отсидел уже. Эти мысли проносятся быстро, как пузырьки в газировке лопаются, исчезают, оставляя после себя только лёгкое недоумение. Я не знаю, что с этим делать. И, наверное, не хочу знать. В этот момент Чифую смотрит на меня, и я вижу, как его губы растягиваются в усмешке медленно, как будто он смакует что-то, что знает, а я нет. Его глаза сужаются, и в них появляется что-то ленивое, почти кошачье. Он отрывает плечо от стены, делает полшага вперёд, и я чувствую, как его внимание становится плотнее, почти осязаемым. — А чего ты о них спрашиваешь? — его голос звучит легко, почти игриво, и я чувствую, как он разглядывает меня, оценивает. — Такая красивая девка, огненная, а интересуешься теми, кто явно не ищет ничего серьёзного, блять? Последнюю фразу он добавляет так, будто понимает. Или делает вид. Я не знаю. Но мне становится легче. В груди отпускает что-то, что сжималось с того самого момента, как я задала этот вопрос. Я даже не заметила, как перестала дышать, и теперь делаю вдох,глубокий, полный, чувствую, как холодный воздух заполняет лёгкие, как он щиплет изнутри. — Просто хочу знать, — пожимаю плечами, и движение выходит более резким, чем я планировала. — Мы же в одном дворе живём. А я о них ничего не знаю. Кроме того, что они… ну, выглядят так, будто они не простые. Мой голос звучит ровно, спокойно, но я чувствую, как пальцы снова находят локоть, начинают гладить ткань, и я заставляю себя остановиться, сжать их в кулак, потом разжать. Не показывать. Не выдавать. Хаккай фыркает, толкает Чифую локтем, и я замечаю, как тот качнулся вперёд, едва удержав равновесие, как его усмешка стала шире, как он закатил глаза, но не обиделся. Я смотрю на них, на эту лёгкую, почти детскую возню, и думаю о том, что эти парни, которые выглядят такими серьёзными, такими взрослыми, на самом деле всё ещё мальчишки. И от этого становится немного спокойнее. Мир не рушится. Они просто парни. Как и те, кто живёт напротив. — Не слушай его, — говорит Хаккай, и его голос становится чуть мягче, почти извиняющимся. — Просто… ну, ты видела их, наверное. Такие парни не для отношений. Они для… — он задумывается, подбирая слова, и я чувствую, как внутри что-то начинает царапать, как коготок, который скребёт по стеклу, — для другого. Младший ещё ладно, может, остепенится когда-нибудь. А старший… — он качает головой, и его улыбка становится почти извиняющейся, почти виноватой, будто он сейчас скажет что-то, чего не хотел бы говорить. — С таким внешним видом, с такой репутацией… у него явно много девушек под ногами. И вряд ли он отказывается от того, что само плывёт в руки. Зачем? — Ну, — добавляет Чифую, и в его голосе появляется что-то ленивое, почти равнодушное, — такой парень не для тебя. Ты же умная, сама понимаешь. Сосед и сосед. Не больше. Нехуй время тратить. Они говорят это легко, между делом, как о чём-то очевидном. И я чувствую, как внутри что-то щёлкает. Переворачивается. Встаёт на место. Конечно, у него много девушек. С такой внешностью, с такой уверенностью, с такой репутацией тупоголовых девок явно много. И вряд ли он отказывается от того, что само идёт в руки. Зачем? Ему же ничего не надо делать. Они сами приходят. А он берёт. И идёт дальше. К следующей.Я вспоминаю его взгляд в клубе. Ленивый, изучающий, с этой полуулыбкой, которая, наверное, работает безотказно. Он смотрел на меня так, будто видел что-то необычное. Не так, как на всех. Может быть… Я тогда подумала: интересно, ему правда интересно? Или это часть игры? Теперь я знаю. Ему было интересно. Как экзотика. Как та, кто не падает в ноги сразу, кто дерзит, кто играет по своим правилам. Это его зацепило. На время. Пока я была новой, необычной, непокорной. А когда я сама к нему потянулась пьяная, не контролируя себя — он решил, что игра закончена. Что я такая же, как все. Что я пришла. Что можно доводить типичное до конца. И он подался. Вцепился в меня. Не отпускал. Потому что для него это было неизбежно. Потому что он привык, что рано или поздно все приходят. Что бы ни говорили, как бы ни отбивались — в итоге оказываются в его руках, по своей воле. И я стала для него просто очередным доказательством этой правды. Очередной, кто сначала ломается, а потом приходит. Даже если пришла только потому, что была пьяна и не понимала, что делает. Ему всё равно. Важен результат. А когда я пришла в себя, когда открыла глаза и оттолкнула его он растерялся. Не потому что я была особенной. А потому что я сломала его сценарий. Потому что я посмела сделать то, что, по его логике, не должна была сделать. Потому что я оказалась не такой, как он думал. И теперь он ждёт. «Придёшь. Я подожду». Он уверен, что я приду. Потому что все приходят. Потому что он не привык проигрывать. Потому что для него я всего лишь вызов, который нужно принять, чтобы снова доказать себе, что он всегда получает то, что хочет.Но я не приду. Я не такая. Я не тупая. Я смотрю на свои руки. Они всё ещё гладят локоть, и я заставляю себя остановиться. Сжимаю пальцы в кулак, разжимаю. Смотрю на побелевшие костяшки, на то, как медленно возвращается цвет. Я видела его таким в клубе, во дворе, в магазине. Видела, но не вглядывалась, хотя стоило бы. Но я не хотела. А теперь всё сложилось. Он типичный бабник. Нарцисс. Тот, кто привык, что всё само идёт в руки. Кому не нужно прилагать усилий. Кто смотрит на девушек как на игрушки, которые сами приходят, которые сами падают, которые сами раскладываются перед ним, стоит только чуть наклониться. И я для него просто ещё одна, немного интереснее, чем остальные, потому что сначала «отбивалась», показывала характер. Но в итоге такая же. Которая сама к нему пришла.Меня мутит. Не от страха. От омерзения. Физического, почти тошнотворного. Мне противно, что он ко мне прикасался. Противно, что я его целовала. Противно, что он смотрел на меня и видел очередную, которая рано или поздно станет его. Противно, что я сама дала ему повод так думать. Просто противно. Я поднимаю голову. Мой голос звучит ровно, когда я говорю: — Да я и не интересуюсь. Просто спросила. Хотела знать, с кем живу по соседству. Вдруг пригодится. Чифую усмехается, но ничего не говорит. Он просто смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то , не насмешка, скорее понимание. Или мне кажется. Хаккай смотрит на меня, и я вижу, как он кивает, будто понял что-то, чего я не сказала вслух. — Правильно, — говорит он, и его голос становится тише, почти как у старшего брата, который объясняет что-то младшей сестре. — Надо знать, кто рядом. Но на таких время не трать. Не стоит оно того. Я киваю, и внутри что-то успокаивается. Или застывает. Я не знаю. Но я знаю одно: Ран Хайтани для меня теперь — просто сосед. Тот, о ком я знаю достаточно, чтобы держаться подальше. Тот, кто не стоит моего времени. Тот, кто не заслуживает даже мысли. Потому что он кобель. Мразь. И я не хочу иметь с ним ничего общего. Ничего. Пусть живёт напротив, пусть смотрит на мои окна, пусть ждёт. Я не приду. Никогда. Сейчас я думаю о Санзу. О том, что он тоже из этого мира. Из мира, где люди убивают, где парни не отказываются от того, что само плывёт в руки, где никто никому ничего не должен. Он загадочный, жуткий, непонятный. Я ничего о нём не знаю. Ничего. А он появился из ниоткуда, сказал странные слова, смотрел так, будто видел меня насквозь. И я не знаю, что он делал. Не знаю, убивал ли. Не знаю, менял ли девушек. Не знаю, почему он приехал ко мне ночью, почему дал куртку, почему отвёз на набережную. Я ничего о нём не знаю.Но почему-то кажется, что нет. Что он более спокойный в этом плане, потому что более неэмоциональный. Ему тупо не интересно. И почему-то мне не страшно. С ним не страшно. Даже сейчас, после того как мне сказали, какой Ран на самом деле, мне не страшно думать о Харучиё. Странно. Должно быть страшно, он кажется в разы ужаснее. Но нет. Хайтани казался понятным красивый, наглый, игривый. Я видела его таким. Видела, но не вглядывалась. А теперь знаю всё, что нужно для личного спокойствия. А Санзу… Харучиё кажется жутким. Непонятным. Загадочным. Он выглядит как монстр эта маска закрывающая шрамы, этот взгляд. Но он не пугает. Он не вызывает отвращения. Он просто есть. Тихий. Спокойный.Может, это я дура. Может, я не понимаю, кто есть кто. Может, я смотрю не туда. Но сейчас, после того как мне сказали про Хайтани, мне кажется, что я начинаю понимать. Тот, кто выглядит понятным, оказался пустым, гнилым, как переспелый фрукт. А тот, кто выглядит монстром… не знаю. Я не знаю. Но мне кажется, всё наоборот. Снаружи гниль - внутри свежесть, мягкость… Мне с ним не страшно. И это, наверное, самое странное. Я смотрю на Харучиё. Он стоит у колонны, и я чувствую, как он смотрит в нашу сторону. В эти секунды мне кажется, что воздух становится теплее. Или я просто замерзаю. Не знаю. Но, смотря на него, мне теплее. Его фигура тёмная, неподвижная кажется частью этого храма, этих стен, этой тишины, и я почему-то не хочу, чтобы эта тишина заканчивалась. Пальцы перестают дрожать, дыхание выравнивается, и я стою, смотрю, чувствую, как его присутствие заполняет пространство между нами, не давит, не пугает, просто есть. Как вода, которая течёт в реке. Не спрашивает, куда, не спорит. Просто есть.

***

Хикари Сакурано POV

Я стою чуть позади, там, где свет от фонарей почти не достаёт, и наблюдаю за ними, за этими девушками которые стали мне сёстрами не по крови, как Каори, а по чему-то большему что не имеет названия, но которое я чувствую кожей каждый раз когда мы собираемся вместе, когда смеёмся над глупыми шутками, когда делимся усталостью после смены, когда просто молчим, сидя на кухне в тишине, которая не давит, а согревает. Каори задаёт вопросы, сама до конца не понимая, зачем ей это знать, и её пальцы нащупывают локоть, начинают поглаживать ткань куртки, этот жест она унаследовала от мамы, как и привычку кусать губу, когда волнуется, как и упрямство, с которым она идёт вперёд, даже когда не знает дороги. Риона замирает каждый раз, когда слышит фамилию Хайтани, и я вижу, как её плечи становятся чуть напряжённее, как она сжимает пальцы в карманах, и я знаю это напряжение, потому что сама чувствую его каждый раз когда слышу шаги за дверью, каждый раз когда телефон вибрирует ночью, каждый раз когда он уходит и не говорит, вернётся ли. Ами любопытствует, перебрасывается вопросами с парнями, и её голос звучит легко, почти беззаботно, но я замечаю, как её взгляд задерживается на каждом из них чуть дольше, чем нужно, как она запоминает лица, имена, жесты — она всегда была такой, собирала информацию по крупицам, не понимая зачем, просто потому что не могла иначе. Ноа стоит рядом с Дракеном, и я вижу как её плечи расслаблены,как она улыбается, как его рука касается её локтя когда он говорит, и это прикосновение такое естественное, такое привычное говорит больше чем любые слова. Она нашла своё место. Она вписалась в этот мир без трещин, без крови, без лжи. Я - нет. Я вписалась иначе. Через боль, через выбор, который нельзя отменить, через человека который стал для меня всем, и я знаю что это всё может рухнуть в любой момент, знаю что я стою на краю, знаю что он не остановится, что он пойдёт до конца, и я пойду с ним - потому что не могу иначе, потому что выбрала его зная, кем он был, зная кем он станет, зная что это может меня уничтожить. Но я не хочу чтобы они узнали. Никогда. Не потому что мне стыдно- мне не стыдно, я не стыжусь того кто я есть на самом деле, не стыжусь того, чья я девушка, не стыжусь этого мира, который стал моим. Мне больно, просто больно. Потому что я знаю, куда это ведёт, знаю, чем это может закончиться. И я не хочу, чтобы они стояли рядом, когда это случится. Не хочу, чтобы они видели во что я превращаюсь. Не хочу, чтобы они заплатили за мой выбор. Поэтому я молчу. Стою в тени, слушаю, как Мицуя рассказывает про Хайтани, и чувствую как внутри всё сжимается, потому что он говорит правду ту самую, которую знают все, ту, которую видят все, кто смотрит на братьев со стороны, ту, которая не имеет ничего общего с тем, кто они на самом деле, но которую принимают за чистую монету, потому что так проще, потому что так принято, Ведь это «база»- что красивый, уверенный, харизматичный и сильный значит, обязательно бабник, на счету которого юбок не сосчитать. Но я придерживаюсь другого мнения, потому что я знаю его, знаю какой он, Знаю что то что думают они-не совсем таким и является. Но они не могут этого знать. И я не могу им сказать. — Они ещё в тринадцать лет зачистили всю тогдашнюю банду, — голос Такаши звучит ровно, спокойно, и я чувствую, как его слова ложатся на холодный воздух, как они впитываются в тишину, которая сгустилась вокруг нас. — Старший тогда человека убил. С тех пор они лидеры в Роппонги, да и в принципе их знают везде, не только там. Я смотрю на Каори. Она кивает, и я вижу как эта новость проходит сквозь неё, не задерживаясь, как она проглатывает её вместе с холодным воздухом, не чувствуя вкуса, потому что для неё это просто факт, часть истории, которая не имеет к ней отношения, и я почти облегчённо выдыхаею, почти позволяю себе расслабиться, но не до конца, никогда не до конца. Чифую смотрит на неё, и я вижу, как его губы растягиваются в усмешке медленно, лениво, как будто он смакует что-то, что знает, а она нет. Он отрывает плечо от стены, делает полшага вперёд, и его фигура становится больше, заметнее, словно он хочет занять собой всё пространство. — А чего ты о них спрашиваешь? — его голос звучит легко, почти игриво, и я чувствую, как он разглядывает Каори, оценивает, примеряет на неё какие-то свои мерки. — Такая красивая девка, огненная, а интересуешься теми, кто явно не ищет ничего серьёзного, блять? Я смотрю на сестру. На её пальцы, которые гладят локоть - туда-обратно, этот жест успокаивает её, я знаю, но сейчас он выдает напряжение, которое она пытается скрыть. На её плечи, чуть приподнятые, как перед прыжком. На её лицо, которое ничего не выражает, но я-то знаю, сколько всего скрывается за этой гладкой, спокойной маской. И я жду. Знаю, что сейчас будет. Знаю, что сейчас она начнёт верить. Хаккай фыркает, толкает Чифую локтем, и тот качнулся вперёд, едва удержав равновесие, и я вижу, как его усмешка становится шире, но он не обижается, потому что они друзья, потому что между ними есть что-то, что позволяет им быть грубыми, не боясь задеть. Хаккай поворачивается к Каори, и его голос становится чуть мягче, почти извиняющимся, будто он сейчас скажет что-то, чего не хотел бы говорить, но должен, потому что она спросила. — Не слушай его, — говорит он, и я слышу в его голосе ту самую уверенность, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что, как им кажется, знают. — Просто… ну, ты видела их, наверное. Такие парни не для отношений. Они для… — он задумывается, подбирая слова, и я чувствую, как внутри неё что-то начинает царапать, как коготок, который скребёт по стеклу, — для другого. Младший ещё ладно, может, остепенится когда-нибудь. А старший… С таким внешним видом, с такой репутацией… у него явно много девушек под ногами. И вряд ли он отказывается от того, что само плывёт в руки. Зачем? Я смотрю на сестру. И вижу, как её лицо меняется. Это неуловимо, н икто бы не заметил, никто - кроме меня. Чуть опущенные уголки губ, лёгкое напряжение в челюсти, то как её пальцы на секунду замирают на локте, а потом начинают гладить снова, быстрее, нервнее. Она верит. Она принимает это за правду. И я вижу, как внутри неё что-то переворачивается, как она примеряет этот образ на Рана, как он встаёт на место, как она успокаивается, находя объяснение тому, что не могла объяснить себе иначе. Он бабник. Нарцисс. Тот, кто берёт, что хочет. И ей больше не нужно разбираться в своих чувствах. В том, что было в туалете клуба, когда она поцеловала его, а он ответил, и она не знала, что с этим делать. В том, почему он не отпускал, когда она сказала «нет». В том, почему он сказал «придёшь» и ушёл, не оборачиваясь. Да , об этом я тоже знаю, Спасибо Какучо, которому в шоке изливал душу старший Хайтани. И внутри меня что-то облегчается. Не потому что я рада, что она думает о нём плохо, хоть он не заслужил этого, никто не заслуживает, чтобы его судили по тому, что о нём говорят те, кто его не знает. А потому что я знаю: она отдаляется. От него. От них. От того мира, который стоит за ними. От мира, который может забрать её, как забрал меня, и я не выдержу, если это случится, не выдержу, если она будет стоять на том же краю, на котором стою я, и смотреть в ту же пропасть, в которую смотрю я, и не знать, выберется ли. — Ну, — добавляет Чифую, и в его голосе появляется что-то ленивое, почти равнодушное, — такой парень не для тебя. Ты же умная, сама понимаешь. Сосед и сосед. Не больше. Нехуй время тратить. Я смотрю на Каори. На её профиль, на то, как она смотрит куда-то в сторону, на группу парней у входа, и я не знаю, что она думает, не знаю, чувствует ли что-то, не знаю, что было вчера вечером, когда она выходила во двор, а я уже легла спать, слышала, как хлопнула дверь, как затихли шаги, как потом они вернулись, но не спросила, потому что она не рассказывает мне всего, да и я не спрашиваю, у каждого из нас должны быть свои секреты, свои ночные прогулки, свои тихие вечера, о которых мы не говорим вслух. — Да я и не интересуюсь, — говорит она, и я слышу в её голосе то, чего не слышат другие — лёгкую дрожь, которая не от холода, и облегчение, которое она сама, наверное, не замечает. — Просто спросила. Хотела знать, с кем живу по соседству. Вдруг пригодится. Она не врёт. Не совсем. Она действительно больше не интересуется. Она выбрала версию, которая ей удобна, которая защищает её от того, что могло бы её разрушить, и я облегчённо выдыхаю, и воздух выходит из лёгких медленно, осторожно, как будто я боюсь, что кто-то услышит, как я дышу. Чифую усмехается, но ничего не говорит. Хаккай смотрит на неё, кивает, и я вижу, как его лицо становится чуть мягче, как он понимает что-то, чего она не сказала, и одобряет это. — Правильно, — говорит он. — Надо знать, кто рядом. Но на таких время не трать. Не стоит оно того. Я стою в тени, смотрю на них, на этих парней, которые не знают правды, на этих девушек, которые не знают правды, на свою сестру, которая только что приняла ложь за истину, и чувствую, как внутри меня что-то успокаивается , но не отпускает, нет это напряжение никогда не отпустит до конца, но становится тише, глубже, как вода, которая наконец нашла свой уровень. Я не могу её защитить. Не могу сказать ей правду. Не могу увести её отсюда. Всё, что я могу это стоять рядом, в тени, где меня почти не видно, и молча наблюдать, как она входит в этот мир не через ту дверь, через которую вошла я, а через другую, где нет крови на руках, где нет обещаний, которые нельзя нарушить, где нет его имени, которое я шепчу в подушку по ночам, когда не могу уснуть. И если для этого нужно, чтобы она верила, что старший Хайтани обмудок, который не заслуживает её внимания пусть верит. Если нужно, чтобы она оттолкнула его, чтобы не узнала правду, чтобы не пришла туда, откуда нет возврата я сделаю это. Я уже делаю. Не словами, не действиями просто тем, что уже стою здесь и молчу, позволяя ложным образам укореняться в её сознании, потому что знаю: так лучше, для нас всех. Я смотрю на Каори. На её рыжие волосы, которые как будто светятся на общем фоне, делая её похожей на пламя, которое не гаснет даже в этом холодном и сером утре. На её спину, прямую, упрямую, которая не сгибается даже тогда, когда она не знает куда идти. На её руки которые она наконец убрала от локтя и сжала в кулаки, готовая к чему-то чего сама ещё не понимает. И я думаю о том что она сильнее, чем я. Она сможет пройти по этому миру, не запачкавшись, не сломавшись, не предав себя. А я… я просто буду рядом. В тени. С краю. И буду молчать. И буду надеяться, что этого достаточно. Что однажды, когда всё закончится, когда этот мир перестанет быть для неё чужим, она сможет простить меня за то, что я не сказала, за то, что позволила ей поверить в то, что не было правдой, за то, что выбрала её спокойствие вместо её правды, за то, что защищала её от того, от чего защищала себя.

Я не знала тогда, что спасая её от одной пропасти, я толкала её к краю другой. Что ложь, которой я её укрывала, была тоньше, чем мне казалось, и что однажды она порвётся, и тогда ей придётся выбирать — верить тому, что она видит своими глазами, или тому, что я когда-то позволила ей принять за правду. Я не знала, что моя тишина станет для неё такой же тяжёлой, как его имя для меня. Я не знала, что защищая, я предаю.