Burning Threads

“Can I go where you go? Can we always be this close forever and ever?” «Можно я пойду туда, куда идёшь ты? Мы можем всегда быть вот так близко и навсегда?» Taylor Swift — Lover

***

12 февраля 2006 года, за 2 дня до храма Мусаши.

Ноа Фьезимори POV:

Мы выходим из «Саншайн Сити», когда солнце уже клонится к закату, и февральский свет делает всё вокруг каким-то нереальным жёлтым, тяжёлым, он ложится на стеклянные стены торгового центра, отражается в лужах, которые ещё не высохли после утреннего дождя, и мне кажется, что мы вышли из одного мира в другой, из мира, где всё было новым, где Эмма таскала нас по магазинам, а Майки вздыхал в примерочных, и мир, где остался только этот свет, который уже почти погас, и тишина, которая кажется такой же тёплой, как его руки, когда он взял меня за руку, чтобы я не упала на скользком полу. Эмма Сано идёт впереди, держит брата под руку, хотя он, кажется, уже смирился с тем, что сегодняшний день принадлежит ей, и даже не пытается вырваться. Его пакеты с покупками шуршат при каждом шаге бумажные, с логотипами магазинов, в которых мы были, и он смотрит на них с таким выражением, будто до сих пор не верит, что его заставили это всё примерить, выбрать, оплатить. Он вообще, кажется, не верит, что это всё происходило с ним, потому что каждые пять минут поглядывает на сестру так, будто она вот-вот скажет, что это шутка, и они пойдут домой, и он сможет переодеться в свою старую футболку, и забыть, что сегодня примерил свитер с оленями, который она заставила его купить, потому что, цитирую: «он тебе идёт, Майки, ты просто не привык выглядеть как человек». — Ты сегодня был молодцом, — говорит Эмма, заглядывая ему в лицо, и её голос звучит тепло, почти по-матерински, хотя она младше. — Почти не ныл. — Я никогда не ною, — отвечает Майки, и голос у него такой усталый, что я невольно улыбаюсь, и улыбка выходит сама собой, неконтролируемая, как выдох после долгого дня, когда ты не знала, что так устала, пока не вышла на свежий воздух. — Ага, — усмехается Эмма. — Только весь день. Майки закатывает глаза, но я вижу, как уголок его губ дёргается вверх, как он пытается не улыбнуться, но не может, потому что она его сестра, и он готов ради неё на всё, даже на это, даже на свитер с оленями, который, кажется, совсем ему не идёт, но она сказала, что идёт, и он купил. Он смотрит на неё, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня внутри становится тихо. Как будто она для него всё. Как будто без неё он не знал бы, зачем просыпаться по утрам. И это немного пугает, потому что я никогда не видела, чтобы кто-то так смотрел на другого человека, так, будто тот его единственный якорь в этом мире, будто если его оторвать, он улетит куда-то, откуда не вернётся. Кен идёт рядом со мной, чуть сзади, и я чувствую его присутствие спиной, затылком, каждой клеткой, которая за сегодняшний день привыкла к тому, что он рядом. Его шаги ровные, спокойные, и иногда, когда я замедляюсь, чтобы разглядеть витрину или пропустить кого-то, он замедляется вместе со мной, и это происходит так естественно, будто мы делаем это уже сто лет, будто наши ноги знают друг друга, будто наши ритмы с самого начала были настроены на одну волну. Я чувствую, как он иногда смотрит на меня, когда я смотрю на витрины, когда я поправляю волосы, когда я улыбаюсь чему-то, что вижу, и я не оборачиваюсь, но знаю, что он улыбается, потому что его улыбка это не звук, это что-то, что разливается в воздухе, становится теплее, и я чувствую это кожей. — Ну что, — Эмма останавливается у выхода со стоянки, отпускает руку Майки и поворачивается к нам. Её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, изо рта идёт пар, смешиваясь с холодным воздухом, и она улыбается, и в этой улыбке столько жизни, что я невольно улыбаюсь в ответ. — Пора домой. Майки, пошли, а то дед будет ругаться! — Дед? — Майки смотрит на неё с лёгким удивлением, и я вижу, как его брови чуть приподнимаются, как он пытается понять, шутит она или нет. — Он же на работе. — Ну, может, уже вернулся, — Эмма пожимает плечами, и я вижу, что она просто хочет уйти, пока он не передумал и не предложил ещё куда-нибудь зайти, пока он не заметил, что она устала так же, как он, но не показывает, потому что она старшая, потому что она должна быть сильной, потому что если она покажет, что устала, то он поймёт, что и ей тяжело, а ей нельзя показывать, что тяжело, потому что он и так знает, что тяжело, но делает вид, что не знает, чтобы она не волновалась. — Ноа, было очень приятно познакомиться!-Она делает шаг ко мне, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои, тёплые, живые, с тонкими колечками на каждом пальце — серебряными, с маленькими камушками, которые поблёскивают в свете уличных фонарей, и я смотрю на её руки, на то, как они обхватывают мои, и думаю, что она не такая, как я думала. Не просто «сестра Майки». Она просто девушка, которая хочет, чтобы у её брата было всё хорошо, которая хочет, чтобы он выглядел как человек, а не как «бомж с района», как она сказала сегодня в магазине, и которая почему-то решила, что я достойна её доверия, что я не просто очередная девушка Кена, а кто-то, с кем можно говорить, кому можно показывать свои слабости, кому можно улыбаться так, будто мы знакомы сто лет. — Ты правда крутая, — говорит она, и в её голосе столько искренности, что я не знаю, куда смотреть. — И эскизы твои я в шоке! Я приду к тебе, как только решу, что хочу. Ну и когда дед разрешит…Если разрешит. Договорились? — Договорились, — говорю я, и улыбка сама появляется на губах, потому что она улыбается, и в её глазах столько тепла, что невозможно не улыбнуться в ответ, и я чувствую, как мои пальцы сжимают её в ответ, как я не хочу отпускать, хотя мы знакомы всего несколько часов, но кажется, что дольше, кажется, что она всегда была рядом, просто я её не замечала, потому что смотрела не туда. Она чмокает меня в щёку быстро, по-свойски, и я чувствую, как её губы касаются моей кожи, холодные, потому что она на улице, но в этом прикосновении столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. Я не привыкла к таким проявлениям от не особо близких мне, не знаю что делать, куда смотреть, и мои щёки начинают гореть, и я чувствую как краска заливает лицо, шею, даже уши, надеюсь что в темноте это не видно. Кен кажется замечает это, потому что я слышу как он усмехается, коротко, почти беззвучно, и от этого становится ещё жарче, и я сжимаю пальцы в кулаки чтобы не показать что мне неловко хотя, наверное уже поздно. — Майки, попрощайся нормально! — Эмма тянет брата за рукав и он подходит ближе, пряча руки в карманы куртки. Его лицо спокойное, почти сонное, но я вижу как он смотрит на меня, оценивает, и в его взгляде нет ничего угрожающего-только спокойное, ровное любопытство, как у человека, который привык доверять своему чутью, который знает, кто перед ним, с первого взгляда, и который уже решил, что я нормальная. — Пока, — говорит он, и это звучит так, будто он прощается с человеком с которым обязательно увидится снова. —Эй,Дракен!, ты её проводи. Не спрашивает. Не предлагает. Просто говорит, как факт. И в его голосе нет ничего такого, что заставило бы меня покраснеть ещё больше, но я всё равно краснею, потому что все смотрят на меня, и я чувствую как воздух становится плотнее, тяжелее, как его слова повисают между нами и я не знаю, что ответить, не знаю должна ли вообще что-то ответить, и просто стою сжимая сумку, смотрю на свои кроссовки, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражается небо, на что угодно, только не на него. — И так бы проводил, — отвечает Дракен спокойно, и в его голосе нет ни капли смущения, только уверенность, будто это и так понятно и нечего обсуждать, будто он никогда и не думал, что может быть иначе, будто это не обсуждается, как то, что завтра будет утро, а вечером наступит ночь. Эмма смеётся, машет рукой, тащит Майки в сторону станции – а я смотрю им вслед, на её светлые волосы, которые развеваются на ветру, на его слегка сгорбленную спину, на пакеты, которые он несёт, и думаю о том, что они совсем не похожи на лидера Тосвы и его сестру. Они просто семья. Брат и сестра, которые идут домой после долгого дня. И в этом есть что-то такое от чего у меня внутри становится тепло, и я не знаю почему, потому что это не моя семья, не мои брат и сестра, но я чувствую что хочу быть рядом с ними ещё. Что хочу узнать как они живут, о чём говорят, как смеются, когда никто не видит. Что хочу быть частью этого, хотя бы немного. — Пойдём, — говорит Кен и я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня и в его глазах то самое тепло, которое я видела весь день, но которое каждый раз застаёт меня врасплох, потому что я не знаю, что с ним делать. Я не знаю как быть тем, на кого так смотрят. Он стоит в свете фонаря, и его коса перекинута через плечо, и я вижу, как свет скользит по светлым волосам, по выбритым вискам, по татуировке дракона, которая начинается где-то под воротником и тянется вверх, к уху, и я смотрю на это, на то, как линии изгибаются, как они становятся толще и тоньше, как они повторяют движение его мышц, когда он поворачивает голову, и думаю, что хотела бы нарисовать это. Не сфотографировать, а именно нарисовать. Чтобы запомнить. — Далеко твой дом? — спрашивает он, и его голос выводит меня из мыслей и я моргаю, возвращаясь в реальность. — Не очень, — говорю я, и мой голос звучит ровно, спокойно, хотя внутри всё дрожит, хотя я чувствую как сердце бьётся где-то в горле, как воздух застревает в лёгких, когда он смотрит на меня так будто я единственное что есть в этом мире. — Если пешком, минут сорок. — Пойдём пешком, — говорит он. Не спрашивает. Просто говорит. И я киваю, потому что не хочу, чтобы этот день заканчивался, не хочу садиться в поезд, где будут чужие люди, чужие голоса, чужой шум. Я хочу идти по этим улицам, где ещё остался свет, где уже зажигаются фонари, где воздух пахнет сыростью и чем-то ещё, чем пахнет только февраль в Токио, когда ты идёшь рядом с человеком, который смотрит на тебя так, будто ты не просто девушка, с которой он провёл день, а что-то большее. Мы идём через Икебукуро, мимо магазинов которые уже закрываются, и их витрины темнеют, отражая наши силуэты, и я смотрю на нас в стекле - на его высокую фигуру, на мою рядом, на то, как мы идём, не касаясь друг друга, но так близко, что кажется будто между нами никого нет, будто мы одни в этом городе который гудит, шумит, живёт своей жизнью, но не для нас. Мимо кинотеатров, где собираются вечерние очереди, и люди смеются, обсуждают фильмы, и я ловлю себя на том, что пытаюсь представить, как мы с ним сидим в таком зале, смотрим на экран, и он иногда поворачивает голову чтобы посмотреть на меня, а я делаю вид, что не замечаю но чувствую его взгляд, и внутри становится тепло, я улыбаюсь в темноту, и он наверное тоже улыбается. — Нравится? — спрашивает он когда мы проходим мимо очередного закрытого магазина, и я не сразу понимаю, о чём он. Слишком заметалась в облаках. — Что? — переспрашиваю я, и голос выходит тише, чем я планировала, тише, чем нужно чтобы он услышал, но он слышит потому что он всегда слышит, даже когда я говорю шёпотом, даже когда я не говорю ничего, он знает что я хочу сказать. — День. Эмма. Майки. Всё это. Я думаю. День, когда меня впервые назвали «девушкой Кена». День, когда я показала свои эскизы и меня не высмеяли, а наоборот, сказали что это круто, что это талант, что это нужно делать. День когда я была в компании людей которые живут в другом мире, и они приняли меня так, будто я всегда была там, будто я не чужая, будто я своя, и я чувствовала себя своей, и это было странно, и это было правильно, и это было то, чего я не знала, что хочу, пока не получила. — Да, — говорю я, и в голосе проскальзывает что-то, чего я не планировала. Нежность? Усталость? Я не знаю. Я знаю только, что это правда. — Нравится. Он смотрит на меня, и я чувствую его взгляд скользит по моему лицу, по глазам, по губам, по волосам, которые выбились из-за того, что я не стала их собирать, и я знаю что он видит всё , и то, что я устала, и то, что я волнуюсь, и то, что я не знаю, что сказать, и то, что я боюсь, что этот день закончится, и он уйдёт, и я останусь одна, и всё, что было сегодня, покажется сном. — Ты хорошо держалась, — говорит он, и его голос тёплый, спокойный, как этот вечерний свет который уже почти погас, оставив на небе только розовую полосу у горизонта, тонкую, как нитка, которая вот-вот порвётся. — Я думал, ты захочешь сбежать после первого часа. — Почему? — я поднимаю голову, и наши взгляды встречаются, и я чувствую как внутри всё замирает, потому что в его глазах что-то есть, что-то, что я не могу назвать, но что заставляет меня дышать глубже чем нужно, что заставляет сердце биться чаще, что заставляет меня забывать, где мы, сколько времени, что будет дальше. — Потому что Эмма это много, — он усмехается, и я вижу, как уголок его губ дёргается вверх, и это такая знакомая усмешка, такая его, что я невольно улыбаюсь в ответ. — С непривычки. А Майки вообще молчит, если не в настроении. Я думал, тебе будет некомфортно. — Мне было нормально, — говорю я, и это правда. — Они хорошие. — Хорошие, — соглашается он. — Но не со всеми. Майки обычно не ходит по магазинам. И Эмма не со всеми так сразу. Она... она почувствовала тебя, наверное. — Почему? — Потому что ты настоящая, — говорит он, и я чувствую, как внутри всё переворачивается, как слова застревают в горле, как я не знаю, что ответить, как это слово «настоящая» ложится на меня, как тёплый плед от которого не хочется отказываться, от которого хочется укутаться и забыть, что есть холод, что есть страх, что есть всё что было до этого дня. — Не пытаешься быть кем-то другим. Не лезешь. Просто есть. И это... это важно. Я смотрю на его татуировку на шее, на то, как дракон словно выгибается, когда он поворачивает голову, на светлые волосы, собранные в тугую косу, Смотрю долго. Чтобы запомнить, как свет падает на линии, как тени ложатся под скулы, как дракон замирает, когда он смотрит на меня, и оживает, когда он отводит взгляд. Чтобы запомнить этот день, этот свет, этот вечер, когда я шла по улицам Икебукуро с человеком, который смотрит на меня так, будто я что-то настоящее. Мы идём дальше, и тишина между нами не давит. Она тёплая, мягкая, как этот вечерний свет, который уже почти погас, оставив на небе только розовую полосу у горизонта, которая тает, становится тоньше, бледнее, и я смотрю на неё и думаю, что она похожа на этот день такой же яркий, такой же быстрый, такой же невозвратный. Город вокруг нас шумит, гудит, живёт своей жизнью, машины проезжают мимо, оставляя за собой шлейф фар, голоса прохожих, смех, обрывки разговоров, но мы словно в пузыре, где есть только мы, наши шаги, наше дыхание. И я думаю о том, что это странно - идти с ним по этим улицам, в этом городе, где я никогда не была с ним раньше, и чувствовать себя так, будто я всегда здесь была, будто эти улицы знают меня, будто эти фонари зажигаются для нас, будто этот вечер наш. — А ты? — спрашиваю я, когда мы уже почти дошли до станции, откуда я поеду домой, и я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, не хочу, чтобы он садился на поезд и ехал в свою сторону, а я в свою, не хочу, чтобы этот день стал просто воспоминанием, которое будет блекнуть с каждым днём, пока не останется только свет, только этот розовый закат, только его голос, который говорит моё имя. — Что я? — Ты... ты как? Нравится тебе? Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд задерживается на моём лице дольше, чем нужно. На глазах, на губах, на волосах, которые выбились из-за того, что я не стала их собирать. Я смотрю на его руки, которые он держит в карманах куртки, на то, как напряжены его плечи, и думаю, что он, наверное, тоже не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Или мне кажется. Я не знаю. Я никогда не знаю, что он думает. Он говорит мало, но каждое его слово — как удар, как вспышка, как то, что остаётся с тобой, когда он уже ушёл. — Нравится, — говорит он. И я не знаю, о чём он, о дне, о компании, о том, что я спросила. Но внутри становится тепло, и я улыбаюсь, и он улыбается в ответ, и мы стоим так, смотрим друг на друга, и я думаю, что это, наверное, и есть то самое, когда не надо слов. Когда достаточно просто стоять, просто смотреть, просто знать, что он рядом. — Поехали, — говорит он, и я смотрю на него с удивлением. — Куда? —Подвезу. До дома. Байк у меня здесь. — Но ты говорил, что мы пойдём пешком? — Пешком это долго. И холодно— Он пожимает плечами, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, что-то, что заставляет меня улыбнуться ещё шире, хотя я не знаю, почему. — А я хочу побыть с тобой ещё немного, в спокойствии и тишине. Я не знаю, что ответить. Слова застревают где-то в горле, и я просто киваю, потому что если открою рот, то, наверное, скажу что-то, что нельзя будет забрать. Скажу, что я тоже хочу. Скажу, что я боюсь. Скажу, что не знаю, что это всё значит, но мне нравится. Скажу, что сегодня, когда Эмма назвала меня твоей девушкой, у меня внутри всё перевернулось, и я не знаю, что с этим делать. Скажу, что я хочу, чтобы этот вечер не заканчивался. Скажу, что я хочу, чтобы ты был рядом. Он ведёт меня к байку, чёрному, блестящему, который стоит у тротуара, и я смотрю, как он достаёт из бардачка второй шлем, протягивает мне. Я беру, надеваю, чувствую, как холодный пластик обхватывает голову, как ремешок давит на подбородок, как пахнет внутри кожей и чем-то ещё, чем пахнет только он. Он садится первым, заводит двигатель, и я слышу этот звук, низкий, ровный, который уже становится для меня знакомым, который я узнаю теперь даже в шуме улицы, даже когда я не с ним, даже когда я думаю о нём. — Садись, — говорит он. Я сажусь сзади, не знаю, куда деть руки, и он берёт их и кладёт себе на талию. Я обхватываю его , крепко, что бы не упасть когда рванём с места. Его спина тёплая, даже через куртку, и я чувствую, как он дышит, как его мышцы напрягаются, когда байк трогается. Я сжимаю пальцы, прижимаюсь ближе, и мне кажется, что он улыбается, хотя я не вижу его лица. Я чувствую его улыбку. Она в том, как он дышит, в том, как он чуть наклоняется вперёд, в том, как его руки лежат на руле. Байк трогается плавно, без рывков, и я чувствую, как его спина напрягается под моими пальцами, как он держит руль, чтобы мы не качнулись лишний раз, когда светофор загорается зелёным и поток машин сдвигается с места. Он всегда ездит аккуратно, я заметила это ещё в первый раз, когда он подвозил меня от гаража до дома, и тогда подумала, что это странно , такой большой байк, такой мощный звук двигателя, а он не гонит, не выжимает скорость, просто ведёт, уверенно и спокойно, будто ему некуда спешить, будто всё время мира принадлежит только нам. Я сжимаю пальцы на его талии, и ткань куртки под ними тёплая, чуть шершавая, и я чувствую, как он дышит ровно, глубоко, и его дыхание синхронизируется с моим, и мне кажется, что мы стали одним целым, что этот байк, этот вечер, этот холодный воздух, который обжигает щёки, всё это только для нас. Огни города размываются в темноте, превращаясь в длинные цветные полосы, и я смотрю на них, на то, как красные огни фар вытягиваются в нити, как жёлтые огни витрин сливаются в одно пятно, как синие огни рекламных щитов мигают в такт сердцебиению, и я думаю о том, что никогда не видела Токио таким…быстрым, текучим, почти нереальным, будто мы едем не по асфальту, а по реке, которая течёт между домами, и этот поток несёт нас, а я просто держусь за него и смотрю, как мир пролетает мимо. Ветер бьёт в лицо, холодный, резкий, он забирается под шлем, треплет волосы, которые выбились из-под него, и я чувствую, как они хлещут по шее, по щекам, и я не могу их убрать, потому что руки заняты, потому что я боюсь разжать пальцы, боюсь, что если отпущу, то упаду, или он подумает, что я не хочу держаться, или что-то изменится, и этот вечер закончится раньше, чем я готова его отпустить. Я закрываю глаза, и темнота становится глубже, и я чувствую только его, только тепло его спины, только ритм его дыхания, только вибрацию мотора, которая отдаётся в груди, в пальцах, в каждой косточке, и мне кажется, что я могу так ехать вечно, просто держаться за него, просто быть рядом, не думать о том, что будет завтра, что скажут подруги, что значит этот день, когда меня впервые назвали его девушкой. Я не знаю, что это значит. Я не знаю, что он думает. Я не знаю, почему он смотрит на меня так, будто я не просто девушка, с которой он иногда встречается и проводит время, не просто та, кто рисует эскизы и работает в ресторане, а что-то большее, что он не может назвать, но чувствует. Мы сворачиваем на знакомые улицы, и я открываю глаза, узнаю эти перекрёстки, эти фонари, этот магазинчик на углу, который всегда закрывается раньше всех, и этот запах - сырости, мокрого асфальта, чего-то ещё, чем пахнет только наш район, когда ты возвращаешься домой поздно вечером, и ты устала, но тебе не хочется, чтобы этот путь заканчивался. Байк замедляется, и я чувствую, как он чуть наклоняется вперёд, когда мы подъезжаем к моему подъезду, как его плечи расслабляются, как он выключает двигатель, и тишина наваливается на уши, тяжёлая, плотная, и я слышу только своё дыхание и его, и где-то далеко лает собака, и ветер шумит в голых ветках деревьев. Он снимает шлем, поворачивается ко мне, и я вижу его лицо в свете фонаря спокойное, тёплое, с этой лёгкой улыбкой, которая появляется, когда он смотрит на меня, и я не знаю, замечает ли он, что улыбается, или это просто так, просто потому что он рядом. Я снимаю шлем, и волосы падают на плечи, и я чувствую, как они спутались, как холодный воздух касается кожи, которая была закрыта, и я провожу рукой по лицу, чтобы убрать выбившиеся пряди, и он смотрит на это движение, и я чувствую его взгляд, и внутри становится тепло, как тогда, когда он смотрит на меня как на что то очень важное. — Ну вот, — говорит он, и его голос звучит низко, спокойно, и я слышу в нём что-то, чего не могу назвать. — Приехали. Я смотрю на свой подъезд, на свет в окнах, на дверь, которую мне надо открыть, подняться, зайти в пустую квартиру, где меня никто не ждёт, и я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, не хочу, чтобы он уезжал, не хочу оставаться одна, с этими мыслями, с этим чувством, которое не уходит, даже когда я закрываю глаза. — Спасибо, — говорю я, и мой голос звучит тихо, и я надеюсь, что он не слышит, как дрожит, или слышит, но делает вид, что не заметил. — За день. За то, что позвал. За... Я не заканчиваю, потому что не знаю, что сказать, не знаю, как назвать то, что было сегодня, когда Эмма смеялась, и Майки вздыхал, и он держал меня за руку, чтобы я не упала, и когда мы ехали по вечернему Токио, и я чувствовала его спину, и мне казалось, что я лечу. — За что? — спрашивает он, и я смотрю на него, и в его глазах что-то мелькает — не насмешка, не вопрос, что-то тёплое, мягкое, и я не знаю, как это назвать, но чувствую, что он знает, о чём я, и не надо слов. — За всё, — говорю я, и он улыбается, и я улыбаюсь в ответ, и мы стоим так, смотрим друг на друга, и я думаю, что это, наверное, и есть то самое, когда не надо слов, когда ты просто знаешь, что человек рядом, что он понимает, что он не уйдёт, пока ты не скажешь. — Завтра увидимся? — спрашивает он, и я не знаю, что ответить, потому что завтра у меня работа, и у него, наверное, свои дела, и вообще, мы не договаривались, но он спрашивает, и в его голосе нет давления, только вопрос, только надежда, которую он не скрывает, и я чувствую, как внутри всё переворачивается, как сердце бьётся быстрее, как я хочу сказать «да», но боюсь, что это будет слишком много, слишком быстро, слишком... — Завтра я работаю, — говорю я, и вижу, как его лицо чуть меняется, но он ничего не говорит, и я добавляю, быстро, чтобы он не подумал, что я не хочу, чтобы он понял: — Но послезавтра могу. Если ты вдруг захочешь — Захочу, — говорит он, и его голос звучит так, будто это не обсуждается, будто он уже знает, что захочет, и я знаю, что захочет, и я улыбаюсь, и он улыбается, и мы стоим так, и я чувствую, что пора идти, что уже поздно, что завтра рано вставать, но я не могу сделать шаг, не могу оставить его, не могу уйти в эту пустую квартиру, где меня никто не ждёт. — Иди, — говорит он, и я чувствую, как его рука касается моего плеча, легко, почти невесомо, и я чувствую тепло через куртку, и я хочу, чтобы он не убирал руку, чтобы он обнял меня, чтобы он сказал что-то ещё, что-то, что я запомню навсегда, но он просто смотрит на меня, и в его глазах столько тепла, что мне хватает этого, хватает, чтобы поверить, что это не конец, что это только начало. — Спокойной ночи, — говорю я, и он кивает, и я разворачиваюсь, иду к двери, чувствуя его взгляд на своей спине, и я не оборачиваюсь, потому что если обернусь, то, наверное, не уйду, останусь здесь, буду стоять и смотреть на него, и он будет смотреть на меня, и мы будем так стоять до утра, и это будет правильно, но нельзя, потому что завтра работа, потому что ещё не время, потому что я не знаю, что будет дальше, и боюсь узнать. Я открываю дверь, захожу в подъезд, и слышу, как он заводит байк, как двигатель рычит, и я стою у двери, прижавшись спиной к стене, и слушаю, как он уезжает, как звук становится тише, пока не пропадает совсем, и я остаюсь одна, в тишине, в пустоте, и чувствую, как сердце бьётся где-то в горле, как в груди разливается тепло, которое не уходит, даже когда я поднимаюсь по лестнице, даже когда открываю дверь в квартиру, даже когда захожу внутрь, и везде темно, и пахнет домом, и тишина давит на уши, но внутри меня так много всего, что я не знаю, куда это деть. Я снимаю куртку, вешаю её на плечики, иду на кухню, наливаю воду, пью, чувствуя, как холодная жидкость стекает по горлу, и смотрю на свои руки, которые ещё помнят его спину, на пальцы, которые сжимали его куртку, и думаю о том, что сегодня был тот день, когда я впервые почувствовала, что могу быть собой, не притворяться, не скрывать, не бояться, что меня не поймут, и это было странно, и это было правильно, и это было то, чего я не знала, что хочу, пока не получила. Я иду в комнату, сажусь на кровать, беру блокнот, который лежит на тумбочке, и карандаш, и начинаю рисовать. Не думая. Просто веду линию за линией, и под пальцами появляется дракон , тот самый, что на его висках, тот, который выгибается, когда он поворачивает голову, тот, который замирает, когда он смотрит на меня, и оживает, когда он отводит взгляд. Я рисую долго, не замечая времени, и когда заканчиваю, смотрю на рисунок, и мне кажется, что я никогда не рисовала ничего лучше, хотя это просто набросок, просто линии, просто память о сегодняшнем дне, о его спине, о его улыбке, о том, как он смотрел на меня, когда сказал, что я «настоящая».Не знаю что именно это значило, но звучало искренне, и очень даже..Приятно. Я откладываю блокнот, ложусь, закрываю глаза, и передо мной встают огни Икебукуро, которые размываются в темноте, и его руки на руле, и его голос, когда он сказал: «Поехали», и я чувствую, как внутри становится тепло, и я улыбаюсь в темноту, и думаю о том, что завтра будет новый день, и послезавтра я увижу его, и, может быть, это и есть то самое, когда ты не знаешь, что будет, но тебе не страшно, потому что есть тот, кто смотрит на тебя так, будто ты весь его мир.

***

Будильник звонит в 9:30, и я давлю кнопку, не открывая глаз, и ещё несколько минут лежу, слушая тишину, которая кажется такой непривычной после вчерашнего дня, полного голосов, смеха, шума торгового центра, грохота поездов, рокота байка. Я вспоминаю, как мы ехали по вечернему Токио, как я прижималась к его спине, как ветер бил в лицо, как огни таяли в темноте, и мне казалось, что я лечу. Я улыбаюсь, и эта улыбка остаётся со мной, даже когда я открываю глаза и вижу пустую комнату, серое небо за окном, голые ветки деревьев. Я встаю, иду в ванную, умываюсь, смотрю на себя в зеркало, на бледную кожу, на тёмные круги под глазами, на волосы, которые спутались за ночь, и думаю о том, что сегодня понедельник, что сегодня рабочий день, что надо собираться, потому что через час откроется ресторан, и я должна быть там, за барной стойкой, варить кофе, протирать стаканы, улыбаться клиентам. Я собираю волосы в низкий хвост, надеваю чёрную водолазку, джинсы, накидываю куртку, проверяю сумку: телефон, кошелёк, ключи, блокнот. Беру его не потому, что хочу рисовать, а потому, что он стал частью меня, потому что в нём остался вчерашний день, и если я возьму его с собой, может, и сегодня будет что-то, что я захочу запомнить. Выхожу из квартиры, спускаюсь по лестнице, и когда открываю дверь подъезда, холодный воздух ударяет в лицо, щиплет нос, заставляет дышать глубже. Двор пустой, лужи за ночь подёрнулись тонкой корочкой льда, и когда я наступаю на них, они хрустят под ногами, как стекло. Я иду по знакомой дороге, мимо дома, где живёт Каори, мимо дома, где живут те самые Хайтани о которых мы как то говорили с девочками, мимо магазинчика на углу, который уже открылся, и продавщица вытирает витрину, мимо пекарни, от которой пахнет свежим хлебом, и этот запах смешивается с холодным воздухом, и я чувствую, как внутри становится тепло, потому что это привычный маршрут, привычный ритм, привычный день, когда есть работа, есть куда идти, есть что делать.

***

Я подхожу к ресторану, и только тогда, когда вижу закрытую дверь, тёмные окна, табличку, которую шеф повесил, наверное, ещё вчера, я вспоминаю. Технический день. Санитарная обработка. Нам говорили ещё месяц назад, и я тогда записала в календарь, и даже поставила напоминание, но оно, наверное, не сработало, или я его проигнорировала, или просто забыла, потому что вчерашний день был слишком хорошим, чтобы помнить о таких вещах. Вот блин.. Я стою перед закрытой дверью, смотрю на табличку, на свои кроссовки, на сумку, которую держу в руке, и чувствую, как внутри разливается пустота. Я могла бы лежать в кровати, могла бы никуда не идти, никого не видеть, просто быть дома, рисовать, думать о нём, ждать завтрашнего дня, когда мы договорились увидеться, но я встала, оделась, пришла сюда, и теперь стою перед закрытой дверью и не знаю, что делать, куда идти, чем занять себя. Я смотрю на часы половина одиннадцатого. Рано. Слишком рано, чтобы возвращаться домой, слишком поздно, чтобы лечь обратно в кровать. Я могла бы пойти в «Дуо», выпить кофе, посидеть, почитать, но сегодня понедельник, и Каори, наверное, ещё спит, и Риона, и Ами, и Хикари…Да и я не хочу сидеть одна в кафе, где все будут смотреть на меня, думать, почему я одна, почему не на работе, почему сижу и смотрю в окно, хотя, наверное, никто не будет смотреть, и это только мои мысли, которые крутятся в голове, не дают покоя. Я могла бы вернуться домой, взять блокнот, нарисовать что-то, но дома я буду думать о нём, и этот день растянется, как резина, и я буду ждать завтра, и это ожидание будет мучительным, хотя, наверное, оно и так будет мучительным, в любом случае. Я решаю прогуляться. Не здесь, в Роппонги, где всё знакомо, где каждый уголок напоминает о чём-то, где я могу встретить кого-то из знакомых, а в другом районе, куда я редко хожу, где можно просто идти, смотреть на витрины, на людей, на дома, и не думать о том, что сегодня выходной, что завтра я увижу его, что послезавтра будет работа, и всё вернётся на круги своя. Я иду к станции, покупаю билет, спускаюсь в метро, и запах сырости, бензина, тысяч людей, которые прошли здесь до меня, ударяет в нос, и я чувствую, как этот запах смешивается с моими духами, с запахом его куртки, который, наверное, ещё остался на моей одежде, хотя я её уже стирала, или мне только кажется. Я сажусь на поезд, и он трогается, и за окном мелькают туннели, станции, люди, которые заходят и выходят, и я смотрю на них, на их лица, на их руки, на их сумки, и думаю о том, что никто из них не знает, что вчера я была в Икебукуро, что меня назвали девушкой Кена Рюгудзи, что я рисовала дракона, когда вернулась домой, и что сейчас я еду в Сибуя, потому что не знаю, куда ещё поехать, потому что Сибуя это место, где много людей, где можно затеряться, где можно быть одной, но не чувствовать себя одинокой. Я выхожу на станции, поднимаюсь наверх, и шум города ударяет в уши, и я смотрю на перекрёсток, который всегда полон людей, на экраны, на которых мелькают рекламы, на здания, которые уходят в небо, и я иду, не разбирая дороги, просто смотрю по сторонам, и мне кажется, что я здесь никогда не была, хотя была, и не раз, но сегодня всё кажется другим, будто я смотрю на этот город новыми глазами, будто вчерашний день изменил что-то во мне, и теперь я вижу то, чего не замечала раньше. Я сворачиваю в переулок, где поменьше людей, где можно идти спокойно, не натыкаясь на прохожих, и смотрю на витрины магазинов, на одежду, которая висит на манекенах, на сумки, на украшения, и думаю о том, что надо будет купить что-то к весне, когда потеплеет, когда можно будет ходить без куртки, когда дни станут длиннее, а ночи короче, и когда, наверное, я буду чаще видеть его, или не буду, или буду, но не знаю, и эта неопределённость пугает, но и притягивает, потому что если бы я знала, что будет завтра, может, это было бы не так интересно. — Ноа? Я оборачиваюсь. Эмма. Она стоит у входа в маленькое кафе, которое я даже не заметила, когда проходила мимо. На ней белое пальто с большими пуговицами, которое я уже видела вчера, короткая юбка в клетку, высокие сапоги на каблуке, и её светлые волосы заплетены в две косы, как всегда, и она улыбается, и в этой улыбке столько жизни, столько тепла, что я невольно улыбаюсь в ответ. Она выглядит так, будто только что сошла с обложки модного журнала, и я думаю о том, что Майки, наверное, прав, когда говорит, что она тратит на сборы больше времени, чем на учёбу, но ей это идёт, и, наверное, это её способ быть собой — яркой, заметной, живой. — Эмма? — говорю я, и она подходит ближе, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои, и они холодные, потому что она, наверное, уже давно здесь стоит, или просто замёрзла, потому что на ней слишком лёгкая одежда для февраля, но она никогда не жалуется на холод, вчера в Икебукуро тоже было холодно, а она ходила без шапки и смеялась, когда Майки пытался надеть на неё свой шарф. — А ты что здесь делаешь? — спрашивает она, и я вижу, как её глаза блестят, как она рада меня видеть, и это тепло разливается внутри, и я забываю, что сегодня выходной, что я приехала в Сибуя, чтобы отвлечься, что я не хотела никого видеть, потому что теперь я вижу её, и это правильно. — Гуляю, — говорю я, и она смотрит на меня с лёгким удивлением, и я добавляю: — Сегодня технический день в ресторане, а я забыла. Пришла на работу, а там табличка. Вот, решила прогуляться. — А-а, — тянет она, и я вижу, как она кивает, и её улыбка становится шире, почти озорной. — А я тут кафе с кроликами нашла в газете, думала зайти, а оно закрыто. Тоже Технический день, представляешь? Теперь стою, думаю, куда пойти… Такие мы с тобой растяпы, да? Она смеётся, и я смеюсь, и мы стоим так, посреди улицы, и люди проходят мимо, кто-то оглядывается, кто-то не замечает, но мне всё равно, потому что я не одна, потому что есть кто-то, кто понимает, кто тоже забыл про технический день, кто тоже стоит перед закрытой дверью и не знает, куда идти. В ней есть что-то такое, что заставляет забывать о проблемах, что-то лёгкое, почти детское, и я понимаю, почему Майки её слушается, почему Кен говорит, что она как сестра для всех них, почему её любят даже те, кто редко сближается с людьми. — Может, найдём другое кафе? Посидим поболтаем — предлагаю я, и она кивает, и мы идём вместе, и я чувствую, как её рука касается моей, и она берёт меня под локоть, и это прикосновение такое тёплое, такое дружеское, что я хочу, чтобы этот день не заканчивался, чтобы мы могли идти так, говорить ни о чём, смеяться, и чтобы завтра не наступало, хотя завтра я увижу Кена, и это тоже хорошо, но сейчас хорошо по-другому, спокойно, тихо, по-дружески. — Слушай, — говорит она, когда мы заходим в маленькое кафе, которое нашли через дорогу, и садимся у окна, и я заказываю зелёный чай, а Эмма, как и вчера, огромную порцию парфе с мороженым и фруктами, и я смотрю на неё и думаю, что она, наверное, может есть сладкое в любых количествах и никогда не поправится, и это, наверное, тоже часть её магии. — А ты Кена давно знаешь? — Не очень, — говорю я, и чувствую, как щёки начинают гореть, и отворачиваюсь, делаю глоток чая, чтобы скрыть смущение. — Познакомились возле граффити дракона. — Возле того самого? — она приподнимает бровь, и я вижу, как её глаза загораются любопытством. — Это где он с Мицуей тусуется? Майки рассказывал. Там ещё какая то история.. — Да, — киваю я. — Он мне эту историю рассказывал. Про дракона. Как купил его за миску риса. Эмма смеётся, и её смех звенит в тишине кафе, и я смотрю на неё, на то, как она откидывает голову, как её косы падают на плечи, и думаю о том, что она, наверное, слышала эту историю сто раз, но каждый раз смеётся, как в первый. — Он всегда так, — говорит она, вытирая глаза. — Всегда найдёт, чем удивить. Майки говорит, что он самый надёжный человек, которого он знает. И я с ним согласна. Кенчик... он не из тех, кто бросает. Если он рядом, значит, будет рядом, что бы ни случилось. Я смотрю на неё, и слова застревают в горле, «Кенчик»? Хах, возьму на заметку. Она говорит о нём так, будто знает его всю жизнь, и, наверное, так и есть, потому что они семья, не по крови, но по чему-то большему, что не имеет названия, но что чувствуешь, когда смотришь, как Майки слушается её, а она заботится о нём, как о младшем брате, хотя он её лидер, и все знают, что он главный, но для неё он просто брат, который иногда одевается как бомж, и она должна следить, чтобы он выглядел как человек. — Он хороший, — говорю я, и это всё, что я могу сказать, и она кивает, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои, и она улыбается, и я улыбаюсь. — А ты? — спрашиваю я, чтобы сменить тему, чтобы не думать о том, как он смотрел на меня вчера, как сказал, что я настоящая, и как я хотела, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. — Ты как? Вчера весь день Майки мучила, а сегодня он, наверное, отсыпается? — Ага, — она усмехается, и я вижу, как её лицо становится теплее. — Он сказал, что больше никогда не пойдёт со мной по магазинам. Но я знаю, что пойдёт. Он всегда так говорит, а потом идёт. Потому что я его сестра, и он меня любит, даже если не признаётся. Она говорит это так просто, так уверенно, и я смотрю на неё и думаю о том, что это, наверное, и есть любовь когда ты знаешь, что человек будет рядом, даже если он говорит, что не будет, когда ты можешь заставить его делать то, что он не хочет, потому что знаешь, что для него это важно, даже если он сам не понимает. — А ты? — спрашивает она, и её взгляд становится мягче, почти нежным. — У тебя есть братья или сёстры? — Нет, — говорю я. — Я одна. — Одна, — повторяет она, и я вижу, как её лицо становится чуть задумчивым, как она смотрит на меня, и я чувствую, что она хочет сказать что-то, но не знает, как. — А у меня есть только Майки. И ещё... — она замолкает, и я вижу, как её пальцы сжимаются на кружке, как что-то пробегает по её лицу, тень, воспоминание, которое она не хочет показывать, но которое всё равно видно. — Кое кто... Но мы не общаемся. Давно. Я не спрашиваю кто. Чувствую, что не надо. Она говорит это, и я вижу, как ей больно, и я не хочу, чтобы ей было больно, потому что она хорошая, потому что она заслуживает только хорошего, и я сжимаю её руку, и она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза становятся влажными, но она улыбается, и я улыбаюсь, и мы сидим так, молчим, и это молчание не давит, оно тёплое, почти родное. — Ладно, — говорит она, выдыхает, и я чувствую, как напряжение уходит. — Хватит о грустном. Расскажи лучше, что ты рисуешь? Кроме драконов. Я вчера твои эскизы смотрела, они такие классные. А ты где училась? Сама научилась? Я рассказываю. О том, как начала рисовать, когда была маленькой, о том, как потом пошла на курсы, как теперь учусь на художника, как рисую эскизы для тату, как иногда делаю тату сама, снимаю помещение, где бью. Она слушает, открыв рот, и я вижу, как ей интересно, как она задаёт вопросы, как смеётся, когда я рассказываю, как в первый раз сделала тату себе на руке и боялась, что мама увидит, а мама сказала, что это красиво, и я чуть не расплакалась. Я рассказываю, и мне кажется, что я никогда не говорила так много о себе, но с ней легко, потому что она слушает, потому что ей правда интересно, потому что она — Эмма, и она умеет слушать, умеет быть рядом, умеет делать так, чтобы ты чувствовала себя нужной. — А ты… — спрашиваю я, когда мы допиваем чай и парфе, и она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза блестят. — Ты чем занимаешься? Кроме того, что Майки по магазинам таскаешь. — Ой, — она машет рукой, и я вижу, как её улыбка становится чуть смущённой. — Я учусь. Языки учу, историю, культуру. Хочу быть учительницей. Или социологом. Или просто путешествовать, смотреть мир. Там, наверное, много всего интересного. А здесь... здесь всё такое знакомое, такое... предсказуемое. Она смотрит в окно, на людей, которые спешат по своим делам, и я вижу, как её лицо становится мечтательным, и я думаю о том, что она, наверное, хочет уехать, хочет увидеть что-то новое, но не может, потому что здесь её брат, потому что здесь её дом, потому что здесь те, кто ей дорог. И это, наверное, тяжело , хотеть уехать, но оставаться, потому что ты нужна, потому что без тебя они пропадут, или тебе так кажется, или это правда. — А ты? — спрашивает она, и я возвращаюсь в реальность. — Ты бы хотела уехать? Я думаю. О том, что я никогда не думала об этом, что моя жизнь всегда была здесь, в этом городе, в этом районе, в этом ресторане, в этом блокноте, где я рисую свои эскизы. Я думаю о том, что вчера, когда мы ехали на байке, и огни таяли в темноте, мне казалось, что я лечу, что я могу уехать куда угодно, но только с ним. И это, наверное, и есть ответ. — Не знаю, — говорю я. — Может, когда-нибудь. Сейчас... сейчас мне и здесь хорошо. Она смотрит на меня, и я чувствую, как её взгляд становится теплее, и она улыбается, и я улыбаюсь, и мы сидим так, и я думаю о том, что сегодня понедельник, что я должна была быть на работе, но я здесь, с Эммой, и это хорошо, и что, наверное, так и должно быть, чтобы иногда планы менялись, чтобы можно было просто гулять, разговаривать, быть рядом, и чтобы не думать о том, что будет завтра, потому что завтра будет новый день, и я увижу его, и это будет правильно. Мы сидим в кафе уже больше часа, и я не заметила, как пролетело время. Эмма рассказывает о школе, о том, как она ненавидит математику, но любит историю, о том, как однажды Майки пришёл забирать её с уроков и чуть не подрался с учителем, который поставил ей тройку, и она тогда так кричала на них обоих, что они потом неделю ходили и не разговаривали друг с другом, а она их мирила, и теперь этот учитель ставит ей пятёрки просто потому, что боится, что Майки снова придёт. Она смеётся, рассказывая это, и я смотрю на неё и думаю, что она, наверное, единственный человек, который может смеяться над тем, как её брат чуть не избил учителя, и при этом выглядеть не злой, не испуганной, а просто счастливой, потому что у неё есть брат, который готов за неё в огонь и в воду, даже если это глупо, даже если это неправильно, даже если она сама потом будет на него кричать. — А у тебя ну.. — спрашивает она, отодвигая пустую чашку из-под парфе, и я видит, как она облизывает ложку, и это так по-детски, так по-домашнему, что я улыбаюсь. — Ты рассказывала про курсы, про тату, а про подруг? Кен говорил, что у тебя есть подруги. Рыженькая, которая с тобой была в гараже? И ещё одна, с пепельными волосами? — Да, — говорю я, и чувствую, как внутри становится тепло, потому что он говорил обо мне, потому что он запомнил, потому что он, наверное, рассказывал Эмме, и она запомнила, и теперь ей интересно. — Каори и Риона. Мы вместе работаем. И ещё Ами, она тоже официантка. И Хикари, она не работает, но иногда заходит. — И вы дружите? — она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза становятся мягче, почти как у старшей сестры, которая спрашивает, всё ли у тебя хорошо, есть ли те, кто поддержит, если что. — Настоящие подруги? — Настоящие, — говорю я, и это правда— Мы давно вместе. Работаем, отдыхаем, бывает, ссоримся, но всегда миримся. Они... они как семья. — Как семья, — повторяет она, и я вижу, как её лицо становится чуть задумчивым, как она смотрит в окно, на людей, которые спешат по своим делам, и я думаю о том, что она, наверное, понимает, что это такое- иметь семью не по крови, а по чему-то большему, что не имеет названия, но что чувствуешь, когда кто-то рядом, когда знаешь, что он не бросит, когда можешь позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне плохо», и он не спросит, почему, просто скажет: «Я рядом». Я думаю о Каори, которая иногда смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но молчит, потому что знает, что я скажу, когда буду готова. О Рионе, которая всегда замечает, когда мне не по себе, но никогда не лезет с расспросами. Об Ами, которая может разрядить любую обстановку своим смехом. О Хикари, которая всегда рядом, даже когда её нет. — А у меня, — говорит Эмма, и её голос становится тише, и я вижу, как её пальцы сжимаются на чашке, как она смотрит на меня, и в её глазах что-то есть, что-то, что она хочет сказать, но не знает, как. — У меня есть Майки. И... и ещё кое-кто. Но мы не общаемся. Давно. Иногда я думаю, что, может, он забыл про меня. Или я про него. Но нет, не забыла. Она смотрит в окно, и я вижу, как её лицо становится чуть печальным, и я не спрашиваю, кто это, потому что чувствую, что не надо, что если она захочет, скажет сама, а если нет, значит, не время. Я сжимаю её руку, и она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза становятся влажными, но она улыбается, и я улыбаюсь, и мы сидим так, и я думаю о том, что, наверное, у каждого есть что-то, что он не может сказать, что-то, что болит, что-то, что он носит в себе, и не потому что не хочет делиться, а потому что ещё не время, или потому что не с тем, или потому что сам не до конца понимает, что это. — Ноа, — говорит она, и я вижу, как её лицо светлеет, как она отпускает что-то, что держало её, и становится снова той Эммой, которую я знаю, яркой, живой, почти солнечной. — А давай встретимся как-нибудь ещё? Не с Кеном, не с Майки, а просто мы с тобой. Я хочу познакомиться с твоими подругами. Они, наверное, тоже крутые, раз ты с ними дружишь. Я смотрю на неё, и в груди разливается тепло, и я думаю о том, что она хочет быть частью моей жизни, что она не просто «сестра Майки» или «подруга Кена», а Эмма, которая сидит со мной в кафе, пьёт парфе, смеётся над глупыми историями, и я чувствую, как внутри что-то оттаивает, что-то, что я даже не знала, что было заморожено. — Конечно, — говорю я, и улыбка сама появляется на губах. — Я их познакомлю. Они тебе понравятся. — Уверена? — она приподнимает бровь, и я видит, как её глаза блестят. — А если не понравятся? — Понравятся, — говорю я, и это правда. — Ты им тоже понравишься. Она смеётся, и её смех звенит в тишине кафе, и я смотрю на неё и думаю о том, что сегодня понедельник, что я должна была быть на работе, но я здесь, с Эммой, и это хорошо, и что, наверное, так и должно быть, чтобы иногда планы менялись, чтобы можно было просто гулять, разговаривать, быть рядом, и чтобы не думать о том, что будет завтра, потому что завтра будет новый день, и я увижу его, и это будет правильно. Мы выходим из кафе, когда солнце уже клонится к закату, и февральский свет делает всё вокруг каким-то нереальным жёлтым, тяжёлым, он ложится на стеклянные витрины, отражается в лужах, которые ещё не высохли после утреннего дождя, и мне кажется, что мы вышли из одного мира в другой, из мира, где были только мы, наши голоса, наш смех, в мир, где есть другие люди, другие заботы, и я не хочу, чтобы этот день заканчивался, но знаю, что он закончится, и это правильно, потому что завтра будет новый день, и я увижу его, и это будет хорошо. — Ноа, — говорит Эмма, когда мы подходим к станции, и я вижу, как она смотрит на меня, и в её глазах что-то есть, что-то, что я не могу назвать, но что заставляет меня дышать глубже, ждать, что она скажет. — Ты... ты счастлива? С Кенчиком? Я смотрю на неё, и в груди разливается тепло, и я думаю о вчерашнем дне, о его улыбке, о его голосе, о том, как он сказал, что я настоящая, и о том, как я рисовала дракона, когда вернулась домой, и о том, как мне казалось, что я никогда не рисовала ничего лучше. — Да, — говорю я, и это слово выходит легко, просто, как выдох, и я улыбаюсь, и она улыбается в ответ, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои, и это прикосновение такое тёплое, такое дружеское, что я хочу, чтобы оно не заканчивалось. — Я рада, — говорит она, и я верю ей, потому что это Эмма, и если она говорит, что рада, значит, это правда. Она уходит, машет мне рукой, и я смотрю ей вслед, на её светлые волосы, которые развеваются на ветру, на её яркое пальто, которое видно издалека, и думаю о том, что сегодня я обрела ещё одну подругу. Не просто знакомую, не просто девушку Кена, а ту, с кем можно говорить о том, что болит, и о том, что радует, и она поймёт, потому что она сама такая — открытая, живая, настоящая. Я стоял на платформе, смотрю на поезд, который приближается, и думаю о том, что сегодня понедельник, что я должна была быть на работе, но я здесь, и это хорошо, и что, наверное, так и должно быть, чтобы иногда планы менялись, чтобы можно было просто гулять, разговаривать, быть рядом, и чтобы не думать о том, что будет завтра, потому что завтра будет новый день, и я увижу его, и это будет правильно.

Я не знала тогда, что этот день, обычный и пустой, станет одним из тех, что я буду вспоминать, когда всё вокруг начнёт рушиться. Не потому что случилось что-то важное. А потому что в этот день я поняла, что моя жизнь становится шире. Что в ней есть место для него, для неё, для них. Что я — не одна.