Burning Threads

Примерно к часам трём дня мы с девочками покинули тот самый храм Мусаши. Я не знаю, сколько времени мы там провели два часа, три, четыре? Но солнце уже клонилось к закату, когда мы вышли за ворота, и его жёлтый, тяжёлый свет ложился на мокрые камни, делая их похожими на старое золото. Я шла чуть позади, засунув руки в карманы куртки, и переваривала услышанное. От Мицуи, от Хаккая, от Чифую. Про отряды, про иерархию, про территории. Про то, что Роппонги держат Хайтани, а их Тосва это совсем другая история. Про то, что Хайтани в тринадцать лет зачистили банду, и старший тогда убил человека. Про то, что Санзу это оказывается вице-капитан пятого отряда, и он не просто «пришёл посмотреть», а что он часть этой системы, был все время. Интересно, почему я раньше не пыталась что-то узнавать про токийские группировки? На самом деле это интересно - какие-то разные касты, своя иерархия, свои законы. Это что-то на уровне множества отдельных миров, которыми правят, ну, если так можно вообще сказать, парни моего возраста. Хоть это всё и не законно, драки, группировки... Но, блин, очень интересно. С Харучиё я так и не разговаривала. Он всё время делал вид, что не замечает меня. Стоял у колонны, смотрел в сторону, разговаривал с Мучо, и ни разу,ни разу! не посмотрел в мою сторону. Я ждала. Сначала просто смотрела, надеясь, что он подойдёт. Потом ловила себя на том, что ищу его взглядом, хотя говорила себе, что мне всё равно. Потом злилась на себя, за то, что жду, на него за то, что делает вид, будто меня нет. Хотя вчера мы вроде как словили какой то конект. Мне показалось что он нормальный. А сегодня…Это если честно было обидно. Сейчас, когда я уже поднимаюсь по лестнице в свою квартиру, мне как-то всё равно. Да, он приятный человек, как мне кажется, с ним спокойно. Но нужен ли он мне? Думаю, нет. Я переступаю порог собственной квартиры, осматриваюсь, как будто не живу тут уже хренову тучу времени. Всё на своих местах: куртка на вешалке, сумка на стуле, на кухне чашка, которую я не помыла с утра. И только когда я убеждаю себя, что всё в норме, начинаю разуваться. С ног слетают кеды, замшевые, с подкладкой внутри, такие, чтобы в эту февральскую погоду ноги не мёрзли, но и не выглядели слишком «широкими». Пальцы ног сводит от того, что они были сжаты в обуви несколько часов подряд, и я разминаю их, упираясь в холодный пол. По привычке я сразу иду в сторону окна. Не важно, что я только вернулась с улицы — это мой ритуал. Я осматриваю двор, который, как обычно, пустой. Даже в обычное дневное время наша улица всегда была безлюдной. Для Роппонги, кстати, это удивительно. Но мне кажется, я знаю, с чем эта тишина связана. А точнее с кем. Ответ кроется в доме напротив моего, на третьем этаже. Братья Хайтани. По тому, что сегодня утром я узнала от Мицуи и тех двух ребят,которые его друзья, я теперь понимаю, что это за «странные соседи» у меня. Думаю, освободить и сделать идеально тихим отдалённый двор своего же района для них не было проблемой. А я-то всё гадала, почему квартиры, которые мы снимаем с девочками тут, такие дешёвые? Теперь у меня есть ответ. Заносчивые «хозяева» района запугали всех так, что уже никому не важно, кому и за сколько вообще сдавать свою квартиру. Главное — чтобы не пропадало зря. И свалить побыстрее, пока цел и жив. Пока Те самые Братья Хайтани не забили до смерти. Жуть. Мой взгляд нехотя перемещается с улицы обратно в квартиру, на стол. Я замечаю стопку документов, тех самых, которые я забрала из училища ещё месяц назад. Должна была сделать и сдать. А я вот, как обычно, забыла и дотянула до последнего. У меня осталась всего неделя на то, чтобы сделать работу и отвезти её в училище, иначе голова моя пойдёт с плеч, со скрежетом и отлетит, покатится куда подальше, прямо к моей карьере, которую я не увижу вовсе, если не сделаю за время до конца дедлайна этот чёртов проект. Я прохожу в комнату, сажусь на кровать, скидываю куртку рядом. Пальцы сами тянутся к папке, открывают её, и я смотрю на листы, на графики, на таблицы, на пометки, которые делала ещё месяц назад, когда всё это казалось таким далёким, таким неважным. Сейчас важно. Сейчас это гипер срочно. Я достаю ноутбук, раскладываю документы на столе, и время начинает течь иначе. Сначала я просто перечитываю то, что уже сделано, вспоминаю, где остановилась. Потом открываю новый файл, начинаю печатать, и пальцы на клавиатуре двигаются быстро, ровно, без запинок. Я смотрю на экран, потом в бумаги, потом снова на экран, и голова работает чётко, без лишних мыслей , только цифры, только данные, только структура, которую нужно собрать. Часы на стене тикают. Я не смотрю на них. Сначала слышу, как стрелка движется, потом перестаю слышать. В комнате становится темнее потому что солнце садится, и я включаю настольную лампу, даже не задумываясь. Жёлтый свет падает на бумаги, на клавиатуру, на мои руки, которые перебирают листы, перепроверяют цифры, вписывают недостающее. Я вхожу в это состояние когда не замечаешь времени, когда мир сжимается до размеров стола, до экрана, до строчек, которые складываются в нужную структуру. Когда всё, что было снаружи храм, люди, его взгляд, который делал вид, что меня нет, все это исчезает. Остаётся только работа. Только то, что я могу контролировать.

***

Когда я наконец отрываюсь от документов, за окном уже темно. Не сумерки, ночь. Я смотрю на часы, показывающие почти восемь. Шея затекла, и я поворачиваю голову, слыша, как хрустят позвонки так сухо, что аж противно. Глаза щиплет, и я тру их ладонями, чувствуя, как усталость разливается по плечам, по спине, по рукам, которые несколько часов подряд были в напряжении. Пальцы онемели от клавиатуры, и я сжимаю их в кулак, разжимаю, сжимаю пока тепло не возвращается.Я смотрю на то, что успела сделать. Половина. Может, чуть больше. Неплохо для первого рывка. Но продолжать сейчас значит, просто испортить то, что уже есть, потому что голова уже не варит, мысли путаются, и цифры начинают плыть перед глазами. Я смотрю на экран, строчки сливаются в серую массу, я моргаю, пытаюсь сфокусироваться, не получается. Все, точно остальное на завтра. Завтра я продолжу. Я закрываю ноутбук, складываю бумаги в папку, отодвигаю её на край стола, чтобы видела, когда проснусь. Встаю, потягиваюсь, и тело отзывается тупой болью в пояснице потому что сидела неправильно, сгорбившись, как всегда. Ноги затекли, мышцы ноют от долгого сидения, и я понимаю, что мне нужно выйти. Проветрить голову. Размять тело. Пробежка. Я всегда выбираю бег, когда нужно переключиться. Это не строгое правило - бегать по вечерам. Просто иногда, когда мыслей слишком много или когда их слишком мало, я надеваю кроссовки и выхожу. Бег не думается. Бег это ритм, это дыхание, это когда ты чувствуешь тело, а не голову. Помогает расслабиться и забыться. Я вспоминаю свою прошлую пробежку. Ту самую, когда я встретила Рана Хайтани. Как он стоял во дворе, как начал заигрывать, как я попятилась и упала. Колено тогда разбила, ладони ободрала, синяк на лодыжке был приличный, нога болела несколько дней. Сейчас уже почти не болит. Можно бегать. И нужно, а то я сойду с ума. Я провожу пальцем по лодыжке косточка выступает, кожа гладкая, только внутри, глубоко, если нажать, ещё отзывается тупой ноющей болью, уже не такой сильной. Но я думаю что стерплю, не критично. Я переодеваюсь быстро, по-спортивному: облегающие леггинсы, простые кроссовки, которые не жалко, футболка и лёгкая спортивная куртка-бомбер. Леггинсы обтягивают ноги, и я чувствую, как ткань прилипает к коже непривычно после свободных джинсов. Хорошо. Волосы собираю в высокий хвост, туго, чтобы не болтались. Резинка натягивает кожу на висках, и я на секунду замираю, чувствуя это лёгкое, почти болезненное натяжение - оно возвращает меня в тело, в реальность. Наушники на проводе, подключенные к плееру в кармане. Нажимаю на кнопку, в ушах начинает играть что-то быстрое, с ритмом, под который ноги сами просят движения. Бас отдаётся в груди, в рёбрах, в кончиках пальцев, я уже чувствую, как тело настраивается на ритм, как мышцы ждут. Проворачиваю ключи в замочной скважине своей двери, проверяю закрыто. Дёргаю ручку, хотя знаю, что закрыто , только что закрыла, даже ключи еще в руках, просто это- привычка, которая осталась с детства. Я разворачиваюсь, и вижу его, Он стоит у стены, прислонившись плечом к облупившейся краске, и я не сразу понимаю, кто это, потому что свет в подъезде тусклый лампочка мигает, бросает тени, делает всё серым и зыбким. Мои мысли ещё там, в комнате, в документах, в работе, которую я оставила на столе. В голове тишина после музыки, которую я выключила, выходя, и эта тишина сейчас кажется слишком плотной, слишком тяжёлой. А потом я вижу светлые повти белые волосы, Чёрную Медицинскую маску. Зелёно-голубые глаза, которые смотрят на меня спокойно, без удивления, как будто он стоял здесь час, два, три, и ждал. Внутри всё обрывается. Не испуг нет, это что-то другое. Острое, мгновенное, как удар тока, который проходит от груди до кончиков пальцев. Я замираю на полшаге, и кроссовок скрипит по бетонному полу, и этот звук кажется мне оглушительным в тишине подъезда. Он стоял здесь. Сколько? Пока я делала проект? Пока переодевалась? Пока собирала волосы в хвост, думая, что я одна, что никого нет, что этот вечер принадлежит только мне? Харучиё не двигается. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах вообще ничего. Ни удивления, ни насмешки, ни злости. Просто взгляд. Спокойный, тяжёлый, который, кажется, видит всё и мою растерянность, и то, что я пытаюсь её скрыть, и то, что я одета для бега, а не для разговоров. И то, что я не знаю, куда деть руки, поэтому сжимаю их в кулаки в карманах куртки. — Какого хуя?! — вырывается у меня, и голос звучит громче, чем я планировала. Он отражается от стен, от мусоропровода, от старой лампочки, которая мигает где-то наверху, и мне кажется, что этот звук слишком резкий, слишком громкий, особенно для такого времени как сейчас. Мои шаги по бетонному полу кажутся слишком громкими, слишком быстрыми. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, которые сжимаются в карманах. Санзу все еще не двигается. Стоит, прислонившись к стене, и смотрит на меня с высоты своего роста, я смотрю прямо в его глаза, что бы хоть что то может быть понять, но вижу только то что сейчас он контролирует ситуацию, и он видит всё, а не я: — Ты чего тут стоишь? — спрашиваю я, и голос уже спокойнее, но внутри всё ещё колотится. — Опять Следишь? Он усмехается. Или мне кажется…маска скрывает. Но я вижу, как его глаза чуть сужаются, как в них мелькает что-то не насмешка, скорее… ленивое удовольствие. От того, что я испугалась? От того, что я здесь? Я не знаю. Не понимаю — Жду, — говорит он, и его голос звучит ровно, без напряжения, как будто это очевидно. — Чего? — я смотрю на него, и внутри поднимается что-то но это не злость, не раздражение, а какое-то странное недоумение. — Ты же сегодня меня игнорировал. Всё утро делал вид, что не замечаешь. Он не отвечает. Просто смотрит, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу по глазам, по губам, по волосам, которые выбились из хвоста. От этого взгляда кожа на щеках начинает гореть, и я ненавижу себя за эту реакцию за то, что моё тело реагирует раньше, чем голова успевает сказать: «Ему всё равно». — А теперь стоишь тут, — продолжаю я, и голос становится резче, потому что я не люблю, когда меня рассматривают как экспонат. — И молчишь. Браво. Он отрывает плечо от стены. Медленно. Как будто у него есть всё время мира. Делает полшага ко мне, и я чувствую, как пространство между нами становится меньше. Не опасно. Просто плотнее. Воздух сгущается, и я слышу своё дыхание - слишком частое, слишком громкое. — Красиво выглядишь, — говорит он, и я замираю. Не потому что он сказал это. А потому что сказал это так ровно, спокойно, без намёка на флирт, без игры. Как факт. Как будто говорит, что сегодня холодно или что небо серое. И от этого слова — «красиво» — внутри всё переворачивается, и я не понимаю, почему. Я открываю рот, чтобы ответить, но не знаю, что сказать. Потому что он прав? Потому что я выгляжу нормально даже в не особо собранном виде- спортивная одежда, хвост, без макияжа. Пальцы сжимаются в карманах, ногти впиваются в ладони, и я чувствую, как это возвращает меня в реальность. Не понимаю почему обычный базовый комплимент, как то на меня повлиял. — Ты... — начинаю я и замолкаю, перевожу дыхание. Грудную клетку сдавливает, и я делаю вдох глубже, чем нужно. — Ты зачем пришёл? Он молчит несколько секунд. Смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится глубже, тяжелее. Я не отвожу глаз смотрю в ответ, хотя внутри всё дрожит. Потому что если отведу, он поймёт. Поймёт, что я нервничаю. Что я не знаю, что делать. — Проедемся? — спрашивает он, и в его голосе нет вопроса это скорее предложение. Или проверка. Я смотрю на него. На маску, которая скрывает половину лица. На глаза, в которых ничего нельзя прочитать. На волосы, которые падают на плечи, и я вспоминаю, как они развевались на ветру, когда мы ехали по набережной. Как я прижималась к его спине. Как мне было тепло. — Нет, я иду бегать, — говорю я, и это правда. Ноги уже настроились на ритм, мышцы ждут движения, и я чувствую, как тело просит выйти, бежать, не думать. — Побегать ты и от меня можешь, — говорит он, и в его голосе появляется что-то не насмешка, скорее лёгкая колкость. Он наклоняет голову, и я вижу, как его глаза чуть сужаются. Я усмехаюсь, сама не ожидая. Выходит резко, может быть, даже грубо. Но мне нравится. Потому что это возвращает мне контроль. — Это как? Ты за мной, я от тебя? — Угу, — кивает он, и я вижу, как его глаза становятся теплее. Или мне кажется. Мы стоим так несколько секунд. Я смотрю на него, он на меня, и внутри поднимается что-то странное, не раздражение, не интерес, а какое-то спокойное, ровное сопротивление. Игра. Он проверяет, я отвечаю. — Санзу, — говорю я, и он наклоняет голову, слушая. — Я правда иду бегать. Не кататься. Не гулять. Бегать. — Я понял, — говорит он. — Да и ты меня игнорировал сегодня. — Понял. — Я сейчас я хочу побыть одна. Он молчит. Ну и пусть молчит, его «понял» звучат слишком сухо и холодно, не люблю когда со мной на таких тонах говорят. Хару Смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится глубже, тяжелее. Я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, как тишина растягивается, и в этой тишине я слышу своё сердце, слишком громко, слишком быстро. — Ладно, — говорит он, и я не ожидаю этого. Не ожидаю, что он просто согласится. Я моргаю. Пальцы разжимаются в карманах, и я чувствую, как кровь возвращается к ладоням, как покалывает кожу. Он, кажется, замечает моё замешательство, потому что усмехается я слышу это по дыханию. Короткий выдох, почти беззвучный. — Но, — добавляет он, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. — Потом. Прогуляемся. Или проедемся. Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается, и нет- не от страха, не от неловкости, а от того, что он говорит это так просто, так спокойно, как будто это уже решено. Как будто моё «нет» — не окончательный ответ, а пауза. И это раздражает. Но почему-то не хочется спорить. — Хорошо, — говорю я, и сама не знаю, почему соглашаюсь. — Но потом. — Номер дашь, — говорит он, и это не вопрос. Я смотрю на него, и внутри поднимается раздражение. Какой же он жук, у него есть мой номер. Зачем эта игра?Что, Думал я забуду как писал мне когда не пойми как отследил мой телефон? Я смотрю на него приподняв бровь, мне не особо нравится этот цирк: — У меня же есть твой, — отвечаю я, и он смотрит на меня, и я вижу, как его брови чуть приподнимаются. — Откуда? Я замираю. Да неужели не помнит, не поверю в это, он точно делает вид. Но зачем? — Ты мне сам писал, — говорю я медленно, всматриваясь в его глаза. — Что, не помнишь? Он молчит несколько секунд. Я смотрю на него, пытаюсь прочитать его лицо, но маска скрывает слишком много. Потом его глаза становятся чуть шире , он вспоминает. И я вижу, как что-то меняется в его лице. Не стыд, не неловкость какое-то странное, почти детское удивление. Как будто он не ожидал, что я запомнила. Как будто он не ожидал, что это вообще что-то значит. Думал я глупая? — А, — говорит он, и это всё. Один звук. И я не знаю, что он значит. — Ты забыл? — спрашиваю я, и внутри поднимается что-то не обида, нет, скорее недоумение. И лёгкая, совсем лёгкая досада. На себя, что запомнила. На него, что нет. — Нет, — говорит он, и я не верю ему. Но он не объясняет. Просто смотрит, и я чувствую, что он не будет объяснять. Не сейчас. Или никогда. Я не знаю. — Ладно, — говорю я, выдыхая. Воздух выходит из лёгких с шумом, и я чувствую, как плечи опускаются. — Номер у тебя есть. Наберёшь. Он кивает, и я делаю шаг к лестнице, обходя его. Он не двигается, не пытается задержать, и это странно — потому что я ожидала, что он будет настойчивее. Что скажет что-то ещё. Что не даст мне просто уйти. Но он просто стоит, прислонившись к стене, и смотрит, как я иду к выходу. Я открываю дверь подъезда, выхожу на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо, вымывая остатки разговора. Я делаю несколько шагов в сторону двора, и только тогда оборачиваюсь. Его уже нет. Я смотрю на дверь, на ступеньки, на окна подъезда и там пусто. Как будто его и не было, а я всё придумала. Но я чувствую его запах - табак, кожа, что-то ещё, что то кислое, оно осталось в воздухе, и понимаю, что это было. Всё было. Он был в моем подъезде. Потом я слышу звук мотоцикла , где-то за домами, за гаражами, на улице. Ровный, низкий, он набирает скорость и удаляется, и я стою, слушаю, пока звук не затихает совсем. Пока тишина не становится полной.Я встряхиваю головой, поправляю наушники, нажимаю на плеер. Музыка заполняет уши, вытесняя мысли, и я делаю первый шаг. Второй. Третий. Набирая скорость.

***

Я бегу, и музыка в наушниках отбивает ритм, такой быстрый, ровный, такой, под который ноги сами просят движения. Кроссовки глухо стучат по асфальту, и этот звук смешивается с басом, с моим дыханием, с ветром, который бьёт в лицо и заставляет щуриться. Холодно. Воздух февральский, сухой, он входит в лёгкие резко, почти болезненно, и я чувствую, как они расширяются, как грудная клетка поднимается и опускается в такт шагам. Я сворачиваю на ту самую улицу, ну на ту, где бежала в прошлый раз, где Ран Хайтани вышел из ниоткуда, начал заигрывать, а я попятилась и упала, как дура. Синяк на лодыжке тогда был,а я потом хромала, скрывала от подруг, говорила, что споткнулась, и якобы все нормально . Идиотка. Сейчас здесь пусто. Фонари горят тускло, жёлтый свет ложится на мокрый асфальт, на стены старых зданий, на голые ветки деревьев, которые качаются на ветру. Ни души. Только я, мои кроссовки и этот бесконечный, ровный ритм. Я пытаюсь не думать. О нём. О том, что он стоял в подъезде и ждал. О том, что он сказал: «Красиво выглядишь». О том, что он забыл, что у него есть мой номер — или сделал вид, что забыл. Я уверена это была какая то ловушка. О том, что я согласилась. Зачем? Зачем я вообще сказала «хорошо»? Потому что он стоял и смотрел. Потому что в его глазах не было ничего ни игры, ни насмешки, ни того, от чего хочется убежать. Просто взгляд. Спокойный. Тяжёлый. И я растерялась. Вот и всё. Молодец, Каори. Десять из десяти. Сначала обижаешься, что он тебя игнорирует, хотя сама себе говоришь, что тебе всё равно. Потом выходишь, а он стоит, и ты не знаешь, куда деваться. Потом соглашаешься на «потом», хотя могла просто послать его.Я ускоряюсь, и ноги сами переходят на более быстрый темп. Дыхание сбивается, и я заставляю себя дышать ровнее вдох на три шага, выдох на три. Вдох. Выдох. Не думать. Просто бежать.Но мысли всё равно лезут. Санзу. Харучиё. Вице-капитан пятого отряда. Тот, кто в гараже сказал: «Если больно — сядь». Тот, кто приехал ночью и увёз на набережную. Тот, кто дал свою куртку, и я утонула в ней, в его запахе, в его тепле. Тот, кто сказал: «Я не знаю, что из этого выйдет. Но мне всё равно». А сегодня сделал вид, что меня нет.Я бегу, и ветер свистит в ушах, выстужает щёки, нос, пальцы, которые сжаты в кулаки. Хорошо. Не надо думать. Просто чувствовать, как ноги отталкиваются от земли, как мышцы работают, как тело становится лёгким, почти невесомым. Я бегу по знакомым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо домов, в окнах которых горит свет, мимо редких прохожих, которые кутаются в воротники и спешат домой, в тепло. Город замирает, готовится к ночи. Роппонги днём - это деловой район, строгие костюмы, быстрые шаги, люди, которые смотрят в телефоны и не замечают ничего вокруг. Роппонги ночью — это неон, музыка, толпы, смех. А сейчас что то между. Сумерки, в которых город затаился, как зверь перед прыжком. Сейчас пока я бегаю, даже время течёт иначе. Не так, как за столом, когда цифры плыли перед глазами, когда каждая минута тянулась, и я не замечала, как темнеет за окном. Сейчас время сжалось, ускорилось, и я не знаю, сколько прошло- пятнадцать минут, полчаса, час? Я просто бегу, и мир застыл, и есть только ритм, только дыхание, только я. Но мысли всё равно возвращаются, хотя я во время бега должна отдыхать от своих раздумий – я должна отдаться моменту, бегу, самой себе. Но сейчас не могу, я все думаю О том, как он стоял в подъезде. Как смотрел. Как сказал: «Красиво выглядишь». И как я не знала, что ответить. Потому что он сказал это так ровно, спокойно, без намёка на то, что я ему нравлюсь, без игры, без флирта. Просто факт. Это не так, как говорил Ран, когда заигрывал во дворе, когда смотрел на меня с этой своей полуулыбкой, когда говорил: «Милые ножки». От того мне было неловко, но понятно. А от того как сказал Санзу, мне непонятно. Да я злюсь на себя за то, что вообще об этом думаю. Потому что не должна. Потому что сегодня в храме он делал вид, что меня нет, а я ждала. Зачем? Не знаю. Но он не подошёл, не посмотрел, не сказал ни слова. А потом пришёл. Стоял в подъезде. Ждал. И это это что? Игра? Провокация? Или ему правда было всё равно, а потом стало не всё равно? Или он просто скучал? Я не знаю. И это бесит. Он меня бесит! Я не хочу на этих горках ездить. Я хочу ясности уже в своей жизни , а она все идет какими то запутанными лабиринтами. Даже мои ноги уже несут меня быстрее, чем нужно. Дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как пот выступает на лбу, на спине, как ткань футболки прилипает к телу. Хорошо. Пусть. Это лучше, чем думать. Я сворачиваю на более людную улицу. Здесь светлее, больше фонарей, витрины магазинов ещё горят, и редкие прохожие кто-то с сумками, кто-то с собакой, кто-то просто стоит и курит у подъезда. Я бегу мимо, и они остаются позади, и я снова одна, снова ритм, снова дыхание.А потом я замечаю её. Ноа стоит у витрины какого-то магазина, и рядом с ней девушка. Светлые волосы заплетены в две косы, на ней белое пальто с большими пуговицами, короткая юбка в клетку и высокие сапоги на каблуке. Она что-то говорит, жестикулирует, и Ноа слушает, кивает, и её лицо спокойное, расслабленное, не такое, как на работе, А Такое же когда она проводит время с нами. Я замедляюсь, перехожу на шаг, вынимаю наушники, и музыка обрывается. Тишина наваливается на уши, тяжёлая, плотная, и я слышу своё дыхание - частое, громкое. — Каори? — Ноа замечает меня, и её глаза расширяются от удивления. — Ты чего тут? — Бегаю, — выдыхаю я, и голос хриплый, сбитый. — Проветриваю голову. Она смотрит на мои кроссовки, на леггинсы, на куртку, которая расстегнулась, и я чувствую, как ветер пробирается под футболку, холодный, резкий. — Поздно уже, — говорит она, и в её голосе слышится беспокойство. — Ты Одна? — Я же в своем районе, — пожимаю плечами. — Здесь тихо. Сама жнаешь Девушка рядом с ней смотрит на меня с любопытством, с лёгкой улыбкой, и я чувствую, как от неё веет теплом таким ярким, таким живым, что даже на холодной улице становится теплее. — Это Эмма, — говорит Ноа. — Сестра Майки. Я моргаю. Сестра того самого Майки? Лидера Тосвы? У него есть сестра? — Привет, — говорит Эмма, и её голос звонкий, живой, совсем не такой, как я ожидала. — Ты подруга Ноа? Та самая Каори? — Та самая? Видимо да— говорю я, и она смеётся, и её смех громкий, открытый разносится по улице. — Ноа много про тебя рассказывала! — говорит она, и я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбку. — Ты же на пробежке да? Тебе не страшно? Уже поздно!! — Ага, — киваю я, и она смотрит на мои кроссовки, на леггинсы, на куртку, и в её глазах появляется что-то восхищение? непонимание? но она улыбается, и я улыбаюсь в ответ. Эта девушка-Заразительна своим позитивом. Такая же как и я, но в разы позитивнее и ярче. Если я лучик, то она целое солнце. — Круто, — говорит она. — Я бы так не смогла. Я ненавижу бегать. — Я тоже, — говорю я, и она смеётся снова. Мы стоим, разговариваем, и я чувствую, как внутри становится тепло. Эмма другая. Не такая, как можно было бы о ней подумать. Не холодная, не надменная, не «сестра лидера». Она просто девушка, которая гуляет с Ноа, которая смеётся, которая говорит быстро и много, и от неё хочется улыбаться. — А вы с Ноа подруги? — спрашиваю я, и Эмма кивает, и её косы подпрыгивают. — Да! Мы недавно познакомились, но она классная. Правда, — она смотрит на Ноа, и та смущается, я вижу, как её щёки розовеют, и это так непохоже на обычную Ноа, что я не могу сдержать улыбку. — Я рада, — говорю я, и это правда. — Что вы нашли друг друга. Эмма улыбается, и я чувствую, что мы понимаем друг друга. Без слов. Без объяснений. — Ну, я побежала, — говорю я, надевая наушники. — Ещё увидимся. — Давай! — машет Эмма, и я бегу дальше, и её смех остаётся позади, и я улыбаюсь, чувствуя, как внутри становится легче.

***

Я все еще бегаю по вечернему Роппонги, и район меняется на глазах. Днём он был как обычно-деловой, строгий, с людьми в костюмах, которые спешат по делам. Сейчас другой. Загораются неоновые вывески, из открытых дверей клубов доносится музыка, на улицах появляются компании, и воздух становится плотнее, тяжелее, пахнет алкоголем и сигаретами. Я сворачиваю в свой двор, и тишина наваливается на уши, как одеяло. Здесь пусто, тихо, только ветер шуршит в голых ветках деревьев. Я сбавляю шаг, перехожу на ходьбу, и сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается. Я смотрю на окна. На окна Ноа — тёмные. Ну конечно она скорее всего все еще гуляет с Эммой. Затем На окна Ами, тоже темно. Она Скорее всего на тренировке. На окна Рионы свет не горит, может быть ушла в магазин или делать фотки ? Черт ее знает, никогда не угадаешь где ее может носить. Хикари, она тоже ещё не вернулась или уже ушла. Света в ее окне нет, но я вижу очертание Лолы, сидящей на окне. Светлая шотладская кошечка спала на подоконнике, Ну и пусть спит. А то скоро весна…Ни грамму спокойствия будет. Я прислоняюсь к стене дома, чувствуя, как холодный камень пробирается сквозь куртку, и смотрю на пустой двор. На качели, которые качаются от ветра. На лавочку, где мы сидим летом. На дом напротив на третий этаж, где свет тоже не горит. Хайтани, наверное, где-то в городе. Или в клубе. Или ещё где. Плевать.И тут.. Смех, негромкий, ленивый, такой, от которого хочется обернуться, даже если не хочешь. Я узнаю его сразу. Не потому что слышала много раз потому что он въелся в память после того вечера в клубе, после его «придёшь, я подожду», после всего, что я теперь о нём знаю. Я оборачиваюсь. Они выходят из-за угла, эта чудо троица: Ран, Риндо и Какучо. Идут медленно, как будто у них есть всё время мира. Ран что-то говорит, и его голос ровный, спокойный - разносится по пустому двору. Риндо хмыкает в ответ, и я слышу в этом хмыканье что-то знакомое братское, домашнее, почти обычное. Какучо идёт чуть позади, его огромная фигура кажется частью темноты. Они меня ещё не заметили. Или делают вид, что не заметили. Я стою у стены, в тени, и во мне борются два желания : первое- замереть, не дышать, слиться с этой сраной кирпичной стеной- чтобы меня не увидели, второе быстро уйти или даже убежать, пока они не подошли.Не хочу с ним говорить. Не хочу, чтобы он смотрел на меня своей полуулыбкой, которая раньше казалась загадочной, а теперь вызывает только лёгкое раздражение. Не хочу, чтобы он спрашивал, почему я бегаю поздно, почему одна, почему не дома. Не хочу ничего. Я уже собралась с мыслями, уже сделала шаг к подъезду, когда Ран поворачивает голову.Медленно. Как будто чувствует, что кто-то на него смотрит. Или просто так совпало. Его взгляд падает на меня, и я вижу, как его губы растягиваются в улыбке в той, которую я знаю. Ленивой. Уверенной. Которая говорит: «А, это ты». Ивнутри всё — стоп. Замирает. Не сердце, так что-то другое. Какая-то пружина, которая была натянута весь вечер, весь этот день, всю эту чёртову неделю, вдруг отпускает. Или наоборот сжимается до предела. Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Я могла бы сейчас развернуться и уйти. Просто войти в подъезд, закрыть за собой дверь, подняться к себе, и всё. Он бы не стал меня догонять. Наверное. Но тогда это будет бегство. А я не бегу. Я не бегаю от него. Не от него. Не сегодня.Я прислоняюсь спиной к стене. Камень холодный, он пробирается сквозь куртку, сквозь свитер, сквозь кожу прямо в позвоночник, в рёбра, в ту пустоту, которая разлилась внутри, когда я его увидела. Хорошо. Пусть холодно. Пусть я чувствую что-то, кроме этой дурацкой тяжести в груди. Он что-то говорит брату. Я не слышу слов только звуки. Риндо хмыкает, Какучо отвечает низко, коротко. И потом шаги. Ран идёт ко мне. Не торопясь. Как будто у него есть всё время мира. Как будто я, это не я, а что-то, что можно рассмотреть, изучить, положить на полку. — Идите, я догоню, — говорит он, не оборачиваясь. Шаги удаляются. Риндо что-то бормочет, я слышу недовольство в его голосе, но он уходит. Какучо тоже. И мы остаёмся одни. Во дворе, который принадлежит им. У стены, которая холодная и твёрдая. В темноте, которая сгущается, и я чувствую, как она давит на плечи, на затылок, на грудную клетку. Он подходит ближе. Я не считаю шаги, я их чувствую. Каждый шаг, как удар. Не по мне а по воздуху, который становится плотнее, тяжелее. Он останавливается там, где заканчивается моё личное пространство. Где начинается то, что я не могу контролировать. Я чувствую его запах. Табак. Парфюм, тот самый, дорогой и запоминающийся. Холодный воздух. И что-то ещё то, что было в клубе. То, что осталось на моей коже, на моих губах, в моей памяти, которую я пытаюсь стереть, но не могу. И ненавижу себя за это. За то, что помню. За то, что реагирую. За то, что моё тело помнит раньше, чем голова успевает сказать: «Ему всё равно. Тебе всё равно. Всем всё равно». Я не отступаю. Стою, прислонившись к стене, и смотрю на него снизу вверх. Пальцы сжимаются в карманах, ногти впиваются в ладони. Больно. Хорошо. Это возвращает контроль. Немного. На грани. — Я вижу, опять бегаешь? — спрашивает он. Голос ровный, спокойный. В нём лёгкая, едва заметная насмешка. Как будто он знает, что я бегаю не только по улицам. Как будто он знает, что я бегаю от него. От себя. От того, что было в клубе. — Нога прошла? — Прошла, — говорю я. Голос выходит резче, чем я планировала. Я слышу это и ненавижу себя за резкость. За то, что показываю, что меня задевает. За то, что он может это прочитать. Он кивает. Не отходит. Стоит, смотрит. И я чувствую, как пространство между нами становится меньше. Не то чтобы он касался, нет. Он даже не двигается. Но что-то меняется. Воздух сгущается. Или это моё дыхание становится чаще. Или сердце колотится где-то в горле, и я слышу его в ушах, в висках, в кончиках пальцев, которые сжимаются в карманах. Его взгляд скользит по моему лицу. По глазам, которые я не отвожу. По губам, которые я сжимаю чтобы не дрожали. По волосам, которые выбились из хвоста и прилипли к вискам, потому что я бежала, потому что я вспотела, потому что я выгляжу так, как выгляжу растрёпанная, раскрасневшаяся, с мокрыми прядями на лбу. Прямо как тогда, в тот день когда я упала а он тащил меня.И я им заинтересовалась, сейчас все так же, только мне всё равно. Должно быть всё равно. И на него, и на Харучиё. Я делаю шаг назад. Не потому что боюсь. Потому что слишком близко. Потому что я не хочу, чтобы он думал, что я позволяю. Моя спина упирается в стену. Камень холодный, он пробирается сквозь куртку, и я чувствую, как отступать некуда. Я в ловушке. Между его телом и стеной. Между тем, что было, и тем, что будет. Между тем, что я знаю, и тем, во что хочу верить. Он не двигается. Стоит, и между нами сантиметры. Я чувствую его тепло. Его дыхание. Его взгляд, который давит, который сканирует, который видит всё, и мою растерянность, и то, что я пытаюсь её скрыть, и то, что я не знаю, куда деть руки, поэтому сжимаю их в кулаки. — Ты меня избегаешь, Сакурано, — говорит он. Утверждение. Не вопрос. Голос ровный, спокойный. Как будто он говорит о погоде. О том, что сегодня холодно. О том, что небо серое. — Возможно, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Что с того? Он усмехается. Коротко. Я вижу, как его глаза сужаются, как в них мелькает что то но это не не злость и не насмешка. Это Интерес. Холодный, изучающий. Он смотрит на меня, и я чувствую, как этот взгляд давит, как он пытается проникнуть сквозь кожу, сквозь глаза, сквозь ту стену, которую я выстроила из кирпичей под названием «мне всё равно». — Просто интересно, — говорит он, и его голос становится тише. — Засосала, потом слиняла, дело до конца не довела. А теперь? Бегаешь, как девственница, хоть и пытаешься показать клыки. Слова бьют. Не в грудь, а в то место, где прячется стыд. Где я храню воспоминания о том, как сама к нему потянулась. Как сама его поцеловала. Как не хотела, чтобы он отпускал. Как ненавидела себя наутро. Как ненавижу себя сейчас. Потому что он прав. Потому что я помню. Потому что он знает, что я помню. И использует это. Как оружие. Как козырь. Как напоминание о том, кто я есть на самом деле - пьяная дура, которая лезет к нему, а потом бегает. Винит во всем его. Кровь приливает к щекам. Я чувствую, как жар разливается по лицу, по шее, по ушам. Надеюсь, в темноте не видно. Надеюсь, он не заметит. Но он замечает, Ран всегда замечает. Его улыбка становится чуть шире, Он читает меня, как открытую книгу, в которой каждая страница написана красным от стыда. — Это была пьяная ошибка, — говорю я, и голос становится резче, громче, чем нужно. Я кричу? Мне кажется, что я кричу, но на самом деле нет. Просто воздух выходит с силой, срываясь с губ. — Ты мне не интересен. Он смотрит на меня. Не спорит. Не оправдывается. Просто смотрит, и я чувствую, как его взгляд становится тяжелее. Как он давит, как он пытается сломать меня, заставить отступить, заставить замолчать. Я не отвожу глаз. Смотрю в ответ. Потому что если отведу, то он поймёт. Поймёт, что я вру. Что он мне не безразличен. Что я думаю о нём. Что я не могу забыть. Что ненавижу себя за это. Что ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать. Я пытаюсь переключиться на Санзу, Но пока что выходит с трудом. Я не знаю ни того ни другого нормально, но почему то к Рану у меня больше странных чувств, чем к Харучиё. С Хайтани мне никогда не спокойно, это и подковывает. Он делает шаг назад. Один. Потом второй. Поднимает руки - медленно, как будто сдаётся. Я вижу его широкие ладони, с длинными пальцами. Те самые, которые держали меня, не отпускали. Которые сжимали мою талию, мои бёдра, мои губы, когда я целовала его в клубе. Хватит. Каори хватит думать. Он придурок, и козёл. Забудь. Лучше уж Санзу. Он хоть и псих, но с ним тебе хорошо, верно? — Воу, воу, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое. Насмешка. Открытая. Грубая. — Отшиваешь? — Не даю шанса подумать, что я очередная, — говорю я, и голос срывается.Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Я чувствую, как внутри всё обрывается. Проваливается куда-то вниз, в пустоту. Зачем? Зачем я это сказала? Зачем показала, что мне не всё равно? Зачем дала ему понять, что он меня задел? Что я думаю о том, что он думает. Что я боюсь быть для него одной из. Что я хочу быть не такой. Что я жду, что он скажет: «Нет, ты не очередная». Но он не скажет. Потому что он Ран Хайтани. Потому что он козёл. Потому что я для него никто. Он замирает. На секунду. На две. Я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее. Он смотрит на меня, и я вижу, как его лицо меняется. Улыбка не исчезает, но становится другой. Жёстче. И в ней появляется что-то новое, не раздражение, не злость, а какая-то холодная, ленивая насмешка. Как будто он только что понял что-то важное. Как будто он сложил пазл, который собирал всё это время. — Очередная, — повторяет он, и его голос звучит ровно, спокойно. Он кивает, медленно, как будто принимает что-то. Как будто говорит: «Ну конечно. Чего ещё ожидать». — Понял. И в этом «понял» буквально всё. Он понял, что я о нём думаю. Что я считаю его бабником. Что я боюсь быть одной из многих. Что я жду подтверждения. И он даёт его. Не потому что это правда. А потому что я этого хочу. Потому что я уже решила. Потому что ему всё равно, что я о нём думаю. Или не всё равно? Я не знаю. Я ничего о нём не знаю. Он делает шаг ко мне. Быстрый. Неожиданный. Я не успеваю среагировать. Он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке тёплое, ровное. Его запах заполняет всё пространство, и я забываю, как дышать. Его рука поднимается, и я чувствую, как его пальцы касаются моего подбородка. Холодные. Твёрдые. Они сжимаются, заставляя меня смотреть на него. Не больно. Но ощутимо. Я чувствую каждую подушечку, каждое прикосновение, и это хуже, чем если бы он ударил. — Ну, раз я козёл, — говорит он, и его голос становится тише, почти ласковым. Но в этой ласке что-то, от чего волоски на руках встают дыбом. Что-то, что я не могу назвать. Угроза? Насмешка? Или просто игра. — То хули ты ждёшь? Что я буду уговаривать? Убеждать? Бегать за тобой? Я смотрю на него, и внутри всё кипит. Грудную клетку сдавливает, воздуха не хватает, и я дышу чаще, глубже, но это не помогает. Потому что он прав. Потому что он ведёт себя именно так, как я от него ждала. Как козёл. Как бабник. Как тот, кто меняет девушек, как перчатки. И это должно меня радовать я же хотела подтверждения. Я же хотела увидеть его настоящего. Вот он. Вот он Ран Хайтани. Который держит район. Который убил человека в тринадцать лет. Который смотрит на меня сверху вниз и говорит: «Ну, раз я козёл».Почему же тогда внутри всё сжимается? Почему хочется, чтобы он сказал, что я не права? Чтобы он спорил? Чтобы он доказывал, что я не очередная? Почему я вообще жду от него чего-то? Он же козёл. Он сам это подтвердил. Вот оно то, что я хотела увидеть. То, что я хотела услышать. Так почему же так паршиво? — Отпусти, — говорю я, и голос становится резче. — Или что? — спрашивает он, и его пальцы сжимаются чуть сильнее. Я чувствую, как кожа на подбородке натягивается, как кости давят друг на друга. — Опять поцелуешь? Или убежишь? Ты же хотела быть очередной, Сакурано. Вот, ты такая и есть, раскрыла мой секрет. Слова режут. Каждое слово как пощёчина. Как лезвие, которое входит под кожу и остаётся там. Я смотрю на него, и внутри всё закипает. Не на него, на себя. Потому что он прав. Потому что я сама сделала так, чтобы он так думал. Потому что я сама дала ему повод. Потому что я дура. Истеричка. Которая сначала лезет, а потом бегает. Которая ждёт, что он будет другим, хотя знает, какой он. Которая надеется, что он скажет: «Ты не очередная». Но он не говорит. И не скажет. Потому что я для него — очередная. Или он играет роль? Я не знаю. Я ничего не знаю. — Ты мне противен, — говорю я, и голос срывается. Он усмехается. Коротко. Зло. Я чувствую его дыхание на своих губах, и внутри всё переворачивается это отвращение? Или что-то другое? Я не знаю. Я не хочу знать. — Противен, — повторяет он, и его голос звучит ровно, спокойно. — Отлично. Тогда чего ты стоишь? Пиздуй пока позволяю. Он отпускает мой подбородок. Медленно. Неохотно. Я чувствую, как его пальцы скользят по коже, и это прикосновение оставляет след — холодный, противный, который не уходит даже после того, как он убирает руку. Отступает на шаг. Потом второй. Его руки опускаются в карманы, плечи расслабляются, и он смотрит на меня сверху вниз с этой своей улыбкой, ленивой, уверенной, как в начале. Но в глазах что-то, что я не могу прочитать. Что-то холодное. Или пустое. Или я просто не хочу этого видеть. — Иди, — говорит он, и в его голосе появляется что-то новое. Не насмешка. Не игра. Приказ. Я смотрю на него, и внутри поднимается не страх, не злость на него, Это Злость. На себя. За то, что стою. За то, что смотрю. За то, что он прав. За то, что я ждала от него чего-то другого. За то, что надеялась. За то, что дура. Пальцы разжимаются в карманах, и я чувствую, как кровь возвращается к ладоням, как покалывает кожу. Я делаю вдох. Глубокий. Полный. Холодный воздух режет лёгкие, и это возвращает меня в реальность. — Да Пошёл ты! — говорю я, и голос звучит глухо. Он усмехается. Коротко. — Уже ухожу, — говорит он, и поворачивается. —Сука, Ран ты долго?! Сколько можно возиться там? —Слышу я, как Риндо зовёт его из темноты. Коротко, резко. Ран поднимает руку, не оборачиваясь, и идёт к брату. Его шаги ровные, спокойные, как будто ничего не случилось. Как будто он не стоял в сантиметре от меня, не сжимал мой подбородок, не говорил, что ему всё равно. Как будто я никто. Как будто я очередная. Все то что я и хотела видеть и слышать. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит. Он повёл себя именно так, как я ожидала. Как козёл. Как бабник. Как тот, кому плевать. Это подтверждение. Это то, что я хотела увидеть. Почему же тогда внутри пусто? Почему-то не облегчение. Почему-то кажется, что я что-то пропустила. Что-то важное. Он мог бы спорить. Мог бы доказывать, что я не права. Но он не стал. Просто принял. Просто начал играть роль, которую я ему отвела. Или он всегда такой? Я не знаю. Я ничего о нём не знаю. Я знаю только то, что мне рассказали. То во что я верю, особенно сейчас, когда получила подтверждение. Он скрывается за углом, и я остаюсь одна. Стою, прислонившись к стене, чувствуя, как холодный камень пробирается сквозь куртку, как сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат. Дыхание сбито. Я закрываю глаза и прижимаюсь затылком к стене, чувствуя, как холод пробирается в кожу, в кости, в мысли. Всё правильно. Он козёл. Он показал это. Я получила подтверждение. Теперь можно не думать о нём. Не вспоминать. Не ждать. Всё правильно. Почему же тогда так паршиво? Почему внутри пустота, которая давит, как этот холодный камень? Почему хочется верить, что он не такой? Почему я вообще об этом думаю? Я отрываюсь от стены, делаю шаг к подъезду, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Воздух выходит из лёгких с шумом, и я чувствую, как плечи опускаются. Закрываю глаза, прижимаюсь лбом к холодной двери, и стою так несколько секунд, слушая, как кровь стучит в висках. Я права. Он козёл. И мне плевать. Мне точно плевать. Я поднимаю голову, открываю дверь и захожу в подъезд. Внутри темно, пахнет сыростью и старыми обоями. Я иду к лестнице, и каждый шаг отдаётся в голове глухим эхом. Я не оборачиваюсь. Не смотрю в окно. Не думаю о том, стоит ли он ещё во дворе. Не думаю о том, что он сказал. Не думаю о том, что я сказала. Не думаю ни о чём, просто иду. Вверх по лестнице. К своей квартире. К своей пустой квартире, где никто не ждёт, где тихо, где можно лечь на кровать и закрыть глаза, и сделать вид, что этого не было. Что его не было, и есть только Харучё. Я открываю дверь, захожу, закрываю. Прислоняюсь к двери спиной, чувствуя, как она давит на лопатки. В квартире темно, только свет из окна падает на пол серыми прямоугольниками. Я не включаю свет. Не хочу видеть своё лицо. Не хочу видеть пустые стены. Не хочу видеть ничего. Я медленно сползаю по двери, сажусь на пол, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лицом. Дышать тяжело. В груди пустота. Или не пустота что-то тяжёлое, что не даёт вздохнуть полной грудью. Только сейчас я понимаю, что все это время, Хайтани был мне не просто интересен, он был мне симпатичен. Молодца, Каори. Сама втюрилась, сама заварила кашу, сама обиделась. Ладно, Буду утешать себя тем что я просто молодая дурочка, и мне можно и нужно совершать глупые вещи, пока еще молодая. Я закрываю глаза, и передо мной встаёт его лицо. Его улыбка такая ленивая, уверенная, та, которую я знаю. Его глаза, фиолетовые, тёмные, в которых нет ничего, что я могу прочитать. Его пальцы на моём подбородке холодные, твёрдые, которые сжимались, заставляя меня смотреть на него. И его голос, когда он сказал: «Ну, раз я козёл».Я дёргаю головой, открываю глаза. Не думать. Не вспоминать. Он не стоит того. Он никто. Просто сосед. Который однажды поднял меня с асфальта. Который нёс меня домой. Который шлёпнул меня. Который поцеловал меня в клубе. Который сказал: «Придёшь. Я подожду». И который сегодня подтвердил, что он - козёл. Я-Дура. Всё. Точка. Закрыто. Я утыкаюсь лицом в колени, и передо мной встаёт другое лицо. Светлые волосы, почти белые. Чёрная маска. Зелёно-голубые глаза, в которых ничего нельзя прочитать. Санзу. Харучиё СанзуОн стоял в подъезде. Ждал. Смотрел. Сказал: «Красиво выглядишь». Сказал так ровно, спокойно, без намёка на флирт, без игры. Как факт. Как будто говорит, что сегодня холодно, Это не звучало как комплимент. Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Ран мне понятен он козёл, он бабник, он мне подтвердил это. А Санзу? Кто он? Что ему нужно? Почему он игнорировал меня весь день, а потом пришёл? Почему сказал, что я красиво выгляжу не как к люди, а как робот , потому что так «нужно или правильно» а потом просто ушёл? Почему он не настаивал, не давил, не играл? Почему он просто стоял и смотрел? Я поднимаю голову, смотрю в окно. Там темно, только свет фонарей падает на пустой двор, на качели, которые качаются от ветра, на лавочку, где мы сидим летом, на дом напротив на третий этаж, где свет не горит. Хайтани, наверное, уже дома. Или нет. Мне всё равно. Мне точно всё равно. Прям сто процентов. Я думаю о Санзу. О том, как мы ехали по набережной. Как он дал мне свою куртку, и я утонула в ней, в его запахе, в его тепле. Как он сказал: «Я не знаю, что из этого выйдет. Но мне всё равно». Как я прижалась к его спине и не хотела отпускать. Как мне было тепло. Как мне было спокойно. Как я не боялась. Не стыдилась. Не думала о том, что будет завтра. Просто была. С ним. А потом он делал вид, что меня нет. Вот эта его странная неопределенность. Бесит. Я не хочу ждать. Я не хочу думать. Я хочу ясности. Я хочу знать, что происходит. Что между нами происходит. Что было вчера на набережной. Что было сегодня в подъезде. Что будет завтра. Я хочу знать, кто он. Что ему нужно. Почему он смотрит на меня так, будто видит насквозь, а потом делает вид, что меня нет. Он вроде лучше чем Ран. Но вроде они такие одинаковые. Только один честен, а второй…От него я не знаю чего ждать. Это и интересно. И страшно. Я не знаю куда заведет меня мой интерес, я такая дура. Позвонила сразу двоим парням вникнуть в мою жизнь.

***

Перед тем как провалиться в сон, я успеваю подумать только одно: с Раном всё ясно. С ним покончено, симпатия это пыль, которую я стряхнула. А Санзу это другое. С ним спокойно. С ним хорошо. Но он непостоянный. Холодный. И я не знаю, чего ждать. Может, завтра он снова будет делать вид, что меня нет. Может, придёт. Может, скажет, что я красиво выгляжу. Может, ничего не скажет. Я не знаю.Но с ним как то по другому. Он как успокоительное. С ним не страшно, тихо. Хоть и не вечный эффект.

Я не знала тогда, что избавиться от одного — это не значит освободиться. Что тишина, которую я так ценила в своём дворе, была куплена кровью. И что тот, кто казался мне понятным, оказался сложнее, чем я могла представить. А тот, кто казался загадкой — просто ждал, когда я перестану бежать. Но я узнала это позже. Намного позже.