Burning Threads

16 февраля 2006 года

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я не считала, Правда. Просто иногда смотрела на часы и ловила себя на том, что считаю, сколько прошло с того вечера, когда он стоял в подъезде и сказал «красиво выглядишь», когда предложил «потом» прогуляться. А по факту? – ничего. Тишина. Ни звонка, ни сообщения, ни его тени у подъезда, Как будто его и не было в моей жизни вовсе, а это я все взяла и придумала. Я не выглядывала в окно специально. Ну, почти. Бывало - иногда, выглядывала и рассматривала. Ну и когда проходила мимо, взгляд сам скользил в сторону дома напротив, на третий этаж. Занавески задёрнуты. На тот переулок у магазина, где я впервые встретила Харучиё. И так уже три дня подряд. Ну и хорошо, за то мне спокойней стало, да и вообще, плевала я на это все. И на него, и на всех остальных. Особенно на него и Хайтани. Ран кстати, не появлялся. Ни во дворе, ни в магазине, ни на улице. Я даже не знаю, дома ли они с Риндо, может уехали куда. Не моё дело, чем они могут заниматься. Не моё дело, что я замечаю его отсутствие. Не моё дело, что внутри, где-то глубоко, под слоем «мне всё равно», что-то сжимается, когда я понимаю, что его нет. Снова. Но это быстро проходит. Потому что для себя я решила, он просто очередной придурок. Он подтвердил это. И я рада, что он пропал, Правда рада. Меньше проблем. Меньше головной боли. Меньше этих дурацких качелей, на которых я каталась, сама не понимая зачем. Всё вернулось на круги своя. Двор такой же пустой, как и был недели дае назад, Тишина такая же плотная, как и раньше. Работа — смены, заказы, грязные столики, дежурные улыбки. Я даже почти поверила, что ничего не было. Что те две недели, когда моя жизнь превратилась в какой-то странный фильм с парнями из группировок, с драками, с клубами, с поцелуями, с набережными, просто сон длиной в примерно четырнадцать дней . Который закончился. И я проснулась в своей настоящей, может быть и скучной- Но мой привычной жизни. Сейчас все как раньше. Кроме Хикари. И, наверное, кроме Ноа. Но у Ноа всё хорошо. У Ноа всё даже лучше, чем было. А вот сестра…Я начала замечать что с Хикари явно твориться что то серьезное. Изначально у меня было просто ощущение, что что-то не так, когда я смотрела на нее, видела ее странный взгляд, это было как… когда в комнате выключили свет, а ты ещё не понял, что стало темнее, но тело уже знает, понимает что изменилось что то. Вот а сейчас я уже вижу все, я понимаю что мне уже не просто кажется, ей плохо. Ей Очень плохо. Ей нужна помощь , но я не знаю как ей помочь, она не подпускает, и вообще делает вид что все хорошо. Хикари стоит у стойки, перебирает салфетки, и я смотрю на её руки — они двигаются слишком быстро, слишком нервно, пальцы сжимают бумагу так, будто она хочет её порвать, но не позволяет себе. Она не смотрит на нас. Не включается в разговор. Просто стоит и перебирает, перебирает, перебирает. Я слышу, как бумага шуршит, как её дыхание, оно слишком частое, слишком поверхностное.— Хикари? — зову я, и она вздрагивает. Плечи дёргаются, голова поворачивается слишком резко, и я вижу её лицо..бледное, с тёмными кругами под глазами, которые она пытается скрыть тоналкой, но я-то знаю, как она выглядит, когда не спит ночами. Под глазами залегли синие тени, кожа натянута, губы сухие, потрескавшиеся. — Ты в порядке? — Да, — говорит она, и улыбается. Та же улыбка, которую я знаю с детства , мягкая, тёплая, которая всегда говорила «всё будет хорошо». Но сейчас она не доходит до глаз. Останавливается где-то на полпути, застывает, и я чувствую, как внутри всё сжимается. В груди становится тесно, воздух застревает в лёгких. — Просто устала. Я хочу спросить ещё. Хочу сказать, что вижу, что она врёт. Но она уже отворачивается, уходит в подсобку, и я слышу, как за ней закрывается дверь тихо, почти неслышно, но я слышу. Потому что я жду, что она скажет что-то ещё. Пальцы сжимаются на фартуке, и я чувствую, как ткань мнётся под руками. Но она не говорит. — Каори, — Ами толкает меня локтем, выбивая из погруженного состояния и я вздрагиваю. — Ты чего зависла? —А??…Да нет, Ничего, — мотаю головой, отводя взгляд от двери, за которой только что исчезла Хикари. — Просто... ты заметила, что с ней что-то происходит? — С Хикари?— Ами смотрит на меня, потом на дверь подсобки, и я вижу, как её лицо меняется. Она тоже замечает. Но она не говорит об этом. — Она просто устала. Работа, учёба, всё сразу. Сама такая была. Я киваю, но внутри всё равно остаётся этот холодок. Он ползёт по позвоночнику, сжимает затылок, и я тру шею, пытаясь прогнать напряжение. Потому что моя сестра не просто устала. Она нервная. Она дёргается от каждого звука, когда звякает посуда, когда хлопает дверь, когда телефон вибрирует. Она смотрит на экран, и её лицо становится белым, как бумага, пальцы сжимаются так, что костяшки белеют. И она не говорит. Не говорит ничего. А я не спрашиваю. Потому что боюсь ответа. Или боюсь, что ответа не будет. Как Вчера, когда я зашла к ней после смены, она сидела на подоконнике, смотрела в окно, и Лола спала у неё на коленях. Я спросила, что случилось. Она сказала: «Ничего». Я спросила, почему она не спит. Она сказала: «Не хочется». Я спросила, может, ей нужно что-то. Она сказала: «Всё хорошо, Каори. Иди отдыхай». И улыбнулась. И я ушла. Потому что не знала, что сказать. Потому что она не пускает меня туда, где происходит что-то, что я не могу понять. Но всем своим нутром чувствую, что - что то да происходит. Но я никогда не умела её спрашивать, я пыталась, но… Она всегда была той, кто спрашивает меня. А я той, кто отвечает. И сейчас, когда она молчит из за чего то, когда она такая…Странная? Я не знаю, как подобрать слова. Как спросить так, чтобы она уж точно мне ответила, что бы рассказала все что таит в себе... Как быть сестрой, когда она никогда не давала мне заботиться о ней? Я всегда хотела, Но по итогу всегда заботилась она. Хикари всегда была закрытой, особенно когда дело касалось её личной жизни.Тот самый «Ширичиро» О котором я ничего не знаю…Почему то ощущение что все что происходит с ней сейчас, это изза него. Глядя на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как она вздрагивает от каждого звука, я все больше и больше путаюсь, и задумываюсь: может и правда, это из-за него из за того ее парня? Но, Я ничего не знаю, не могу даже представить. А она не говорит, да и не скажет если спрошу. Вот блин, Я даже не знаю, Как он выглядит. Я вообще ничего не знаю кроме имени.  А Ноа, сейчас она другая. Ноа светится. Я вижу это, когда она приходит на смену, когда достаёт телефон, чтобы проверить сообщения, когда улыбается чему-то, что я не видит. Дракен не пропал. Дракен не исчез. Он звонит, приезжает, они гуляют. И Ноа становится мягче, теплее, открытее. Она смеётся по-настоящему, не той тихой усмешкой, которой она всегда отгораживалась от мира, а громко, свободно, и я смотрю на неё и думаю: повезло. Ей повезло. Её парень, ну почти парень, понятный. Надёжный. Хороший. Не то что мои полу-интрижки.  — Ноа, — говорю я, когда мы стоим за стойкой втроём, дожидаясь, когда закончится смена. — А как там Дракен? — Что Дракен? — спрашивает она, и в её голосе появляется лёгкая, едва заметная насмешка. Она поправляет волосы, и я замечаю, как её пальцы чуть дрожат не от волнения, от того, что она держит улыбку, которая хочет вырваться наружу. — Как он? Вы... — я замолкаю, не зная, как спросить. Пальцы крутят край фартука, и я заставляю себя остановиться. — Всё хорошо, — говорит она, и я вижу, как уголки её губ поднимаются в улыбке. — Он... нормальный. Спокойный. Надёжный. — Повезло тебе, — говорит Ами, и в её голосе я слышу не зависть, скорее лёгкую грусть. Она отводит взгляд, смотрит в окно, за которым уже темнеет. — У всех эти странные парни пропали, а у тебя Дракен. Настоящий. Хороший. — А у тебя Ханма, — напоминает Риона, и Ами морщится. — Ханма. Который пропал. Как и все. Вообще то. — У Ноа Дракен, у Хикари тот Шиничиро — говорю я, и все поворачиваются ко мне. — Помните его? Хикари-чан как-то говорила о нём. — Шиничиро? — Ами хмурится, пытаясь вспомнить. — Не знаю такого. — Я тоже, — пожимаю я плечами. — Но она говорила, что он хороший. Может, из-за него она такая нервная? — Может, поссорились? — предполагает Риона. — Или он... — Не знаю, — перебиваю я, потому что не хочу думать о плохом. — Она не говорит. Мы замолкаем. Я смотрю на дверь подсобки, за которой скрылась Хикари, и думаю о том, что она не вернётся. Что она скажет, что устала, что пойдёт домой, что мне не о чем беспокоиться. И я сделаю вид, что поверила. Как всегда. Я продолжаю работу, а точнее просто помогаю Ноа протирать бокалы. Тряпочкой и теплым воздухом буквально тру каждый миллиметр бокала, до идеального состояния. Не слежу за временем, от слова совсем. Просто тру, и тру. — Ну, я пойду, — резко говорит Хикари, и её голос звучит тихо, почти шёпотом. Я поднимаю голову. Она уже стоит у двери, уже в пальто, и я не заметила, когда она успела собраться. Не слышала шагов, не слышала, как открывала шкафчик, как доставала вещи. Она просто появилась у выхода, как тень, которая решила отделиться от стены и уйти. Смотрю на её руки — они сжимают лямку сумки так, что костяшки побелели, и я вспоминаю, как в детстве она так же сжимала мою руку, когда мы шли через тёмный двор, и я думала, что она меня защищает. А сейчас я не знаю, от кого она защищается. Или что она защищает. Она всегда была сильнее. Всегда знала, что делать. А сейчас смотрит на меня, и я вижу, что она боится. Я прямо вижу как она не знает что ей делать, впервые вижу ее в таком состоянии…. Не знаю почему она такая, Не знаю, как спросить. Слова застревают где-то в горле, и я сглатываю, чтобы прочистить, но комок остаётся. — Уже? — спрашиваю я, и голос выходит глуше, чем я планировала. — Да, — говорит она, и улыбается. Та же улыбка — мягкая и тёплая, которая не доходит до глаз. Фальшивая. — Устала. Пойду домой. Врёшь. Всегда говоришь «устала», когда не хочешь говорить правду. Я знаю эту улыбку. Я видела её, когда ты сказала маме, что ничего не случилось, хотя я видела, как ты плакала в ванной. Когда сказала, что всё хорошо, хотя у тебя была температура под сорок. Когда сказала, что не больно, хотя я видела, как ты зажимала руку, и ногти впивались в кожу, и костяшки белели. Как сейчас. — Проводить тебя? — спрашиваю я, и она качает головой, сразу хватаясь за ручку двери.  — Не надо. Я сама. Почему? Почему ты никогда не позволяешь мне помочь? Почему ты всегда сама? Почему ты не даёшь мне быть той, кто заботится? Я же хочу. Я всегда хотела. Но ты никогда не давала. И сейчас снова. Ты стоишь у двери, и я знаю, что ты ждёшь. Ждёшь, что я скажу: «Останься». Я открываю рот, но слова не приходят. Я не знаю, что сказать. Я никогда не знаю, что сказать. Останься. Скажи, что с тобой происходит. Дай мне помочь. Позволь мне быть той, кто спасает. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас. Но я молчу. Стою, смотрю на неё, и язык прилипает к нёбу, и воздух застревает в лёгких. Она открывает дверь, и холодный воздух врывается в зал, заставляя меня поёжиться. Вижу, как её волосы развеваются, как она на секунду замирает на пороге, будто колеблется, будто хочет что-то сказать. Может, она ждёт. Может, она хочет. Может, она даёт мне последний шанс. Я сжимаю пальцы на стойке, чувствуя, как дерево впивается в ладони. Скажи. Скажи что-нибудь. Скажи «останься». Скажи «я с тобой». Скажи «я здесь». Но я молчу. Не могу выдавить ни звука. Я понимаю что это ничего не даст.  Она делает шаг. Второй. Дверь закрывается, и я смотрю на пустое место, где она только что стояла. . И внутри, где-то глубоко, что-то сжимается. Не страх. Предчувствие. Оно ползёт по позвоночнику, сжимает затылок, и я тру шею, пытаясь прогнать напряжение. Не получается. Оно остаётся. Сидит под рёбрами, как комок, который я не могу проглотить. — Странная она, — говорит Ами, и я киваю, не отрывая взгляда от двери. — Да, — говорю я, нервно сглатывая— Странная. Странная? Нет. Она не странная. Она напуганная. Она в беде. А я стою здесь, смотрю на закрытую дверь и ничего не делаю. Потому что не знаю как. Потому что никогда не умела. Молодец, Каори. Десять из десяти. Твоя сестра уходит в темноту, а ты стоишь и смотришь. Надо было остановить. Надо было пойти с ней. Но я не пошла. Стою здесь, сжимаю пальцы на стойке, и чувствую, как внутри всё дрожит. Что я могу сделать? Все что я пыталась узнать - ни разу не увенчалось успехом. — Ладно, — Ами хлопает в ладоши, и звук разрывает тишину, заставляя меня вздрогнуть. — У нас ещё два столика. Давайте работать, девчонки. Киваю, поправляю фартук, беру блокнот. Иду к столику, который уже заждался, улыбаюсь, принимаю заказ, записываю. Делаю всё машинально, потому что мысли там, за дверью, на улице, где Хикари идёт одна, в темноте, и я не знаю, куда она идёт. Не знаю, почему она смотрит на телефон, как на приговор. Почему вздрагивает от каждого звонка. Почему её лицо становится белым, когда я спрашиваю, всё ли в порядке. Я не знаю ничего о её жизни. Я думала, что знаю. Я думала, что мы сёстры, что между нами нет секретов. Но сейчас я понимаю — я ничего о ней не знаю. Ничего. И это пугает больше, чем если бы я знала. Потому что если я ничего не знаю, я не могу помочь. Я не могу её защитить. Я не могу быть той, кто спасает. Я могу только стоять и смотреть, как она уходит. Снова. В ресторане почти пусто. Только два столика те, кому мы уже отнесли заказы, и они сидят, пьют кофе, листают телефоны, не мешают нам. Мы стоим за барной стойкой вчетвером - я, Ами, Риона и Ноа. Хикари ушла, и без неё зал кажется больше, пустее, холоднее. Смотрю на часы. Половина девятого. Скоро закроемся. Скоро можно будет уйти домой, лечь на кровать, закрыть глаза и не думать. Не думать о Хикари. Не думать о том, что с ней происходит. Не думать о том, что я не могу ей помочь. Не думать о том, что я даже не знаю, с чего начать. Как спросить так, чтобы она ответила. Как быть той, кто заботится, когда она никогда не давала мне заботиться. Как быть сильной, когда я всегда была той, кого спасают. Смотрю на Ноа. Она улыбается чему-то в телефоне, и я вижу, как её лицо светится не так, как у Хикари, которая светилась, когда говорила о своём Шиничиро. По-другому. Спокойно. Тепло. Надёжно. Дракен хороший, он понятный, он не пропадает. И я рада за Ноа. Правда рада. Но внутри, где-то глубоко, что-то сжимается, когда я думаю о том, что у меня нет такого. Что у меня из подобных интрижек  которые появились у нас у всех одновременно - был Ран, который козёл и мудила еще тот, и я рада, что он пропал. Правда рада. Вообще где то возможно еще есть и Санзу — загадка. Холодный. Непонятный. Непостоянный. Который Пропадает, а потом появляется и говорит: «Красиво выглядишь». Как робот. Как будто так нужно. Как будто он не знает, как иначе. И я не знаю, что это значит. И это бесит. Бесит, что я не понимаю. Бесит, что я хочу понять. Бесит, что я думаю о нём, когда должна думать о Хикари, о работе, о своей карьере, о чём угодно, только не о нём. Но я думаю. И не могу остановиться. Потому что он загадка которую я хочу решить. Потому что, наверное, я дура. Которая лезет туда, где ничего не понимает. Которая ждёт, хотя говорит себе, что не ждёт. Которая смотрит на телефон, когда он вибрирует, и чувствует, как сердце колотится где-то в горле, а потом понимает, что это не он, и внутри становится пусто. Я ничего не чувствую ни к нему ни к Хайтани, но мне нравится это чувство загадки которая где то присутствует в моей жизни.  — Каори, — Риона толкает меня локтем, и я вздрагиваю. — Ты чего зависла? — Ничего, — мотаю головой, отводя взгляд от часов. — Просто устала. — Все устали, — говорит Ами, потягиваясь, и я слышу, как хрустят её позвонки. — Смена почти закончилась. Потерпи. Киваю. Смотрю в зал. На пустые стулья, на задвинутые столы, на свет, который падает на скатерти жёлтыми прямоугольниками. На окна, за которыми уже темно, и только фонари горят, бросая тени на мокрый асфальт. И тут дверь открывается. Сначала звук. Скрип, который режет тишину, и я вздрагиваю, не успев себя остановить. Шаги тяжёлые, уверенные, они отдаются в полу, в стенах, в моей грудной клетке. Чувствую, как воздух становится плотнее, тяжелее, как будто кто-то включил невидимый пресс. Пальцы сжимаются на стойке, дерево впивается в ладони, и я задерживаю дыхание. Потом фигуры. Тёмные на фоне света с улицы. Трое. Узнаю их не по лицам, по тому, как они двигаются. Как заполняют пространство, даже не пытаясь. Как воздух становится плотнее, тяжелее, как будто кто-то включил невидимый пресс. Санзу. Мучо. И третий — кого я видела еще недели две назад. Мужчина с лысиной, тот который странно смотрел на нас, что-то записывал. «Оазис на голове», как мы тогда смеялись с девочками. Я вспоминаю его сразу. Потому что такие лица не забываются. Потому что он смотрит на нас так же, как тогда — внимательно, оценивающе, будто мы не люди, а цифры, которые нужно сложить, вычесть, записать. И в его взгляде что-то, от чего волоски на руках встают дыбом. Жуткий тип.. — О, — выдыхает Ами рядом, и я чувствую, как её рука сжимает мой локоть. Она узнала и Санзу, И Мучо, И того самого мужчину оазиса. Пальцы холодные, впиваются в кожу, и я не отвожу взгляда от двери. — Это же... — Тише, — шепчу я, и она замолкает. Чувствую, как её дыхание становится чаще, как она прижимается ко мне, и я не двигаюсь. Стою, смотрю. Санзу идёт первым. Вижу его профиль, чёрная маска, светлые волосы, которые падают на плечи. Он не смотрит в нашу сторону. Он не видит нас, и слава господи, Идёт к столику неподалеку от бара, где уже уселся Мучо, а я и не заметила, когда он прошёл. Мужчина с лысиной идет последний. Садится напротив, и я вижу, как он достаёт из кармана блокнот, кладёт на стол. Пальцы у него короткие, толстые, с жёлтыми пятнами на ногтях. Ужасное зрелище, мне даже подкатил рвотный рефлекс. На обложке его блокнота-потёртая кожа, и я думаю о том, сколько имён, адресов, цифр записано в нём. Сколько тайн. Они не видят нас. Или делают вид, что не видят. Но надеюсь и правда не заметили. Мы стоим за стойкой, и я чувствую, как Ами дышит рядом, как Ноа замерла, как Риона наблюдает, её взгляд холодный, сканирующий. Делаю шаг назад, Рывком я прячусь за стойкой, пригибаюсь, и колени ударяются о дерево. Больно, но хорошо. Это возвращает мне контроль, Ами смотрит на меня с удивлением, но я прижимаю палец к губам, и она замолкает, Я рывком тащу ее к себе, заставляю присесть что бы не заметили. — Ты чего? — шепчет она, и я мотаю головой. — Тихо! дура! молчи!— шепчу я, и она замолкает. Она не обижается, конечно нет, она понимает что я пытаюсь подслушивать. И теперь старается тоже. Слышу, как бьётся моё сердце слишком громко, слишком быстро, и я задерживаю дыхание, чтобы услышать их. Наклоняюсь чуть вперед, чуть ближе, стараюсь не дышать, чтобы не пропустить ни слова. В ушах шумит кровь, и я зажмуриваюсь, пытаясь отключить всё, кроме их голосов. Позвоночник выгибается, шею простреливает болью, но я не отодвигаюсь. Нужно услышать. Нужно понять. — ...склад на Накано, — говорит тот лысый мужчина. Голос у него низкий, деловой, с хрипотцой. Как у человека, который привык, что его слушают. — Всё готово. Двадцатого числа сможете пользоваться.  Двадцатого. Склад…В Накано? Что это значит? Почему они говорят об этом здесь, в нашем ресторане? Почему с ними этот мужчина, который странно смотрел на нас? Я сжимаю пальцы на стойке, чувствуя, как дерево впивается в кожу, и стараюсь дышать тише, хотя нас и так не видно.  — Какие гарантии? — спрашивает Мучо. Его голос спокойный, ровный. Он не тот, кто кричит. Он тот, кто слушает и проверяет. Слышу, как его пальцы постукивают по столу глухо, ритмично. — Гарантии на мне. Склад чистый, никто о нем не знает. Передадите через своих, что все как договаривались - в двадцатых числах. Ключи могу сейчас передать, чтобы проверили.  Двадцатые числа... Что будет? Что они собираются делать? Зачем им склад? Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев. — Проверим, — говорит Мучо. Санзу молчит, за все это время не услышала его ни разу. Я быстро выглядываю с боку барной стойки, Краем глаза вижу его фигуру он сидит, откинувшись на спинку стула, руки в карманах, и смотрит куда-то в сторону. В окно. Или на пустой стул. Я не вижу, не могу увидеть, если выгляну еще немного - буду замечена. Я только слышу его дыхание ровное, спокойное. — Проверяйте, — усмехается мужчина.— Я своё дело знаю. Не первый раз. — Когда именно сможем посмотреть? — спрашивает Мучо. — Завтра. Или послезавтра. Я дам адрес, пришлю координаты. Всё будет чисто, не переживай  — Я не переживаю, — говорит Мучо, и в его голосе появляется что-то новое. Не угроза. Просто спокойная уверенность. — Просто хочу быть уверен. — Будешь, — говорит мужчина, и я слышу, как он закрывает блокнот. — Как всегда. Наклоняюсь ещё ниже, пытаясь услышать больше. Позвоночник выгибается, шею простреливает болью, но я не отодвигаюсь. Нужно услышать. Нужно понять. Зачем им склад? Что они будут там хранить? Почему этот мужчина говорит так, будто это не первый раз? Почему Санзу молчит? Это что то личное или связано с Тосвой? Нужно ли рассказать Ноа что бы она рассказала Кену? Пока я витала, я даже не заметила как моя напарница по подслушиванию пропала, а точней ушла работать а не маяться такой дичью. Видимо ей не на столько интересно как мне. Понимает что я все равно все расскажу потом. — Каори, блин! — Ами дёргает меня за руку, и я вздрагиваю. В этот момент моя голова с глухим стуком ударяется о край стойки. Звук такой, будто раскололось что-то внутри, и я чувствую, как боль вспыхивает в виске, разливается по черепу, по шее, по плечам. — Ай, — выдыхаю я, хватаясь за ушибленное место, и в глазах темнеет. Звёздочки вспыхивают перед глазами, и я жмурюсь, пережидая, пока боль утихнет. — Ударилась? Прости..— Ами наклоняется ко мне, и я вижу её лицо испуганное, растерянное. Её пальцы касаются моего лба, и я отстраняюсь, не потому что больно, а потому что боюсь, что она увидит, как я дрожу. — Сильно? — Нормально, — шиплю я, потирая лоб. Под пальцами — горячая кожа, пульсирует, и я чувствую, как начинает наливаться шишка. — Вот же... — Иди, там столик, я тебя пока подменю— говорит она, и я киваю, выпрямляясь. Делаю вид как будто не подслушивала какие то явно не особо легальные разговоры. Смотрю в сторону столика, где сидят Санзу, Мучо и тот мужчина. Они не смотрят на нас. Или смотрят, но не показывают. Поправляю фартук, беру блокнот и иду к столику, который Ами имела в виду. Слава богу он в другом конце зала. Иду, чувствуя, как пульсирует ушибленное место, как внутри всё дрожит. Голова гудит, и в ушах всё ещё шумит кровь. Склад. Накано. Двадцатого — двадцать второго. Что это значит? Зачем им склад? Что они собираются там делать? Я не знаю. Я ничего не знаю. Но внутри, где-то глубоко, что-то сжимается. Не страх. Предчувствие. Оно ползёт по позвоночнику, сжимает затылок, и я тру шею, пытаясь прогнать напряжение. Не получается. Оно остаётся. Сидит под рёбрами, как комок, который я не могу проглотить. Я обслуживаю столик. Первый. Потом второй. Потом — третий, который Ами отдала мне, потому что сама зашивается с баром. Двигаюсь по залу механически, как заводная кукла, у которой кончилась пружина, но руки и ноги ещё помнят, что делать.  Улыбнуться. Принять заказ. Записать в блокнот. Передать на кухню. Отнести готовое. Улыбнуться снова. Спросить, всё ли в порядке. Пожелать приятного аппетита. Убрать грязную посуду. Улыбнуться. Улыбнуться. Улыбнуться. Несу поднос к столику у окна. Двое — мужчина и женщина, они пьют кофе и почти не разговаривают, уткнувшись в телефоны. Ставлю чашки, переставляю сахарницу, убираю пустую тарелку из-под десерта. Улыбаюсь. Желаю хорошего вечера. Иду дальше. В голове каша.  Склад. Накано. Санзу. Мучо. Тот мужчина - Оазис, он что-то передаёт, что-то организует. Я не знаю что. Я ничего не знаю. Я не могу щас сойду с ума. Надеюсь Ами услышала продолжение. Подхожу к стойке, ставлю поднос, беру новый заказ. Столик у входа, одинокая девушка, уже допивает вино и смотрит в телефон. Наверное, ждёт кого-то. Или уже перестала ждать. Принимаю заказ просто счёт, ничего больше. Печатаю, кладу в папку, несу. Улыбаюсь. Желаю хорошего вечера. Иду обратно. Мысли возвращаются. К Санзу. К тому, как он стоял в подъезде два дня назад. Как смотрел. Как сказал: «Красиво выглядишь». Как сказал: «Потом». И пропал. На два дня. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. А сегодня пришёл. С Мучо. С этим мужчиной. Сел в углу и молчал. И я подслушивала, как дура, спрятавшись за стойкой. Ударилась головой. Идиотка. Подхожу к столику у стены — семейная пара с ребёнком, девочка лет пяти, она рисует на салфетке, высунув язык от усердия. Принимаю заказ , десерт, чай, кофе. Записываю. Улыбаюсь девочке, она показывает мне рисунок - что-то похожее на кошку или на собаку, я не разбираю, но говорю, что красиво. Она улыбается. Мать улыбается. Иду на кухню, передаю заказ, жду, пока соберут. Стою, смотрю в стену, чувствую, как пульсирует ушибленное место на лбу, как внутри всё дрожит.  Забираю заказ, несу к столику. Десерт для девочки — мороженое в вазочке, она хлопает в ладоши, и я на секунду замираю, глядя на неё. Ей хорошо. Она ничего не знает. Не знает, что такое ждать. Не знает, что такое бояться. Не знает, что такое смотреть на телефон и чувствовать, как сердце колотится, а потом понимать, что это не он. Не знает, что такое стоять на коленях за стойкой и подслушивать разговоры, которые не для твоих ушей. Она просто ест мороженое и радуется. А я завидую. Глупо, по-детски завидую пятилетней девочке. Убираю пустые чашки с соседнего столика, вытираю скатерть, поправляю салфетки. Двигаюсь по залу, как по замкнутому кругу.  Столик — стойка — кухня — столик. Снова. Снова. Снова. Мысли мечутся, как мухи в банке. Хикари. Санзу. Склад. Двадцатое число. Хикари. Санзу. Я ничего не понимаю. Несу пустой поднос к стойке, ставлю, беру новый заказ. Иду к столику, где уже доедают, убираю тарелки, переставляю бокалы. Улыбаюсь. Желаю хорошего вечера. Иду обратно. Смотрю на часы. Почти десять. Смена скоро закончится. Подхожу к столику, который обслуживала полчаса назад, проверяю, всё ли в порядке. Всё хорошо. Улыбаюсь. Иду дальше. Голова гудит. Ушибленное место пульсирует, и я тру лоб, чувствуя, как под пальцами наливается шишка. Хорошо. Больно. Это отвлекает. Немного. Забираю пустые чашки со столика у окна, где уже нет никого, ставлю на поднос, несу на кухню. Возвращаюсь. Смотрю на угол, где сидели Санзу, Мучо и тот мужчина. Стол пустой. Стулья задвинуты. Бокалы убраны. Как будто их и не было. Как будто я всё придумала. Но шишка на лбу пульсирует, и я знаю — было. Всё было. Он был. Они были. Говорили о складе, о двадцатом числе, о каком-то складе. Иду к стойке, ставлю поднос, вытираю руки о фартук. В зале почти никого — только пара столиков, которые скоро уйдут. Ами уже считает выручку, Ноа убирает бар, Риона проверяет, всё ли закрыто. Смена заканчивается. — Каори, — зовёт Ами, — ты иди, отдыхай. Мы сами доделаем. — Нет, — качаю головой. — Я помогу. — Иди, — говорит она, и в её голосе появляется что-то — не настойчивость, забота. — У тебя вид такой, будто ты сейчас упадёшь. — Нормально, — говорю я, но голос звучит глухо, и она смотрит на меня с сомнением. — Иди, говорю! — повторяет она. — Мы сами. Киваю. Снимаю фартук, вешаю на крючок. Беру сумку, проверяю, что там всё на месте. Иду к выходу. Прохожу мимо стойки, мимо столиков, мимо двери в подсобку, где ещё час назад стояла Хикари и перебирала салфетки. Мимо коридора, который ведёт к туалетам. И замираю. Он стоит у стены. Прислонившись плечом к обоям, руки в карманах, и смотрит на меня. Чёрная маска. Светлые волосы. Зелёно-голубые глаза, в которых ничего нельзя прочитать. Я не знаю, сколько он здесь стоит. Может, минуту. Может, весь вечер. Может, он ждал. Снова. Внутри всё обрывается. Не испуг — нет. Что-то другое. Острое, мгновенное, как удар тока, который проходит от груди до кончиков пальцев. Замираю, и сумка в руке становится тяжёлой, неподъёмной. Не знаю, что сказать. Как он так тихо и незаметно пробрался сюда? Долго он тут стоит? Я даже не слышала шагов. Не чувствовала его присутствия. А он — вот. Смотрит. Ждёт. Он не двигается. Стоит, смотрит, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу — по глазам, по губам, по лбу, где пульсирует шишка. В этом взгляде нет ничего. Ни удивления, ни насмешки, ни злости. Просто — присутствие. Как будто он здесь, но не здесь. Как будто он ждёт, когда я заговорю первой. — Меня ждёшь? — спрашиваю я, и голос выходит глуше, чем я планировала. Тишина в коридоре кажется плотной, и мои слова падают в неё, как камни в воду. — Жду, — его голос звучит ровно, спокойно, как будто это очевидно. Я слышу, как он дышит — ровно, глубоко. И этот звук заполняет пространство между нами. Смотрю на него, и внутри поднимается что-то — не злость, не раздражение. Странное, почти спокойное недоумение. Он пропадает на два дня. Приходит с Мучо и тем мужчиной. Сидит в углу, молчит. Потом стоит в коридоре и ждёт. И не объясняет ничего. Никогда ничего не объясняет. И я не понимаю. Я никогда не понимаю. — Зачем ты здесь? — спрашиваю я, и голос становится резче, чем я хотела. Слова вылетают быстрее, чем я успеваю их поймать. Он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится тяжелее. Не давит — сканирует. Как будто он ищет что-то в моём лице, в моих глазах, в том, как я стою, как дышу. Пауза тянется, и в этой тишине я слышу, как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком быстро. — Мы договаривались прогуляться, — говорит он наконец. — Ну и у меня тут была встреча. — Ты пропал на два дня, — говорю я, и внутри поднимается не злость, не обида. Досада. На себя, что ждала. На него, что не сказал. — Ни звонка. Ни сообщения. Ничего. Ты просто пропал. Он молчит. Смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится глубже, тяжелее. Я вижу, как его плечи чуть напрягаются — едва заметно, почти незаметно. Он не оправдывается. Не объясняет. Просто смотрит, и я понимаю — он не будет объяснять. Не сейчас. Может, никогда. И я не знаю, почему это меня задевает. Почему я вообще ждала. Почему мне важно. Почему я не могу просто развернуться и уйти. — Были дела, — говорит он, и это всё. Два слова. И в них — ничего. — Дела, — повторяю я, и голос срывается. — У всех дела. Но люди хотя бы пишут. Или звонят. Или... — Ты ждала? — перебивает он, и я замолкаю. Смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Потому что он спросил. Потому что он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится внимательнее. Потому что я не знаю, что ответить. Пальцы сжимают лямку сумки, и я чувствую, как кожа холодит ладонь. — Нет, — говорю я, и это ложь. Мы оба знаем, что это ложь. Слова выходят сами, и я слышу, как глухо они звучат в пустом коридоре. Он усмехается. Коротко. Почти беззвучно. Я вижу, как его глаза чуть сужаются, как в них мелькает что-то — не насмешка, а скорее... я не знаю. Не понимаю. Я никогда не понимаю. Воздух между нами становится плотнее, и я чувствую, как он давит на плечи, на грудную клетку. — Пиздишь, — говорит он, и я чувствую, как щёки начинают гореть. Жар поднимается от шеи к ушам, и я ненавижу себя за эту реакцию. — Не твоё дело, — говорю я, и голос становится резче. — Ждала или нет. — Моё, — говорит он, и я чувствую, как пространство между нами становится меньше. Он не двигается, но что-то меняется. Воздух сгущается. Или это моё дыхание становится чаще. Или сердце колотится где-то в горле, и я слышу его в ушах, в висках, в кончиках пальцев. — Раз ты согласилась. Я смотрю на него, и внутри всё дрожит. Потому что он прав. Потому что я согласилась. Потому что я стою здесь, в коридоре, с сумкой в руке, и смотрю на него, и не могу уйти. Не могу сказать «нет». Не могу сделать то, что должна. Пальцы разжимаются на лямке, и я чувствую, как кровь возвращается к ладоням, как покалывает кожу. — Ты не ответил, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я чувствую. — Зачем ты здесь? Что за дела? С Мучо. С тем мужчиной. Зачем вы... — Не важно, — перебивает он, и в его голосе появляется что-то новое. Не резкость. Просто — закрытость. Он не хочет говорить. Не будет говорить. Я вижу, как его взгляд становится пустым... или полным? Я не знаю. — Я слышала, — говорю я, и он смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится тяжелее. — Про склад. Про числа. Про... — Забудь, — говорит он, и его голос становится тише. — Не лезь. Смотрю на него, и внутри поднимается что-то вроде любопытства. Ну или глупость. Я не знаю. Пальцы сжимаются на лямке сумки, и я чувствую, как кожа натягивается. — Почему? — спрашиваю я, и голос становится тише. — Что там будет? — Забудь, блять, — повторяет он, и в его голосе появляется что-то новое. Не угроза. Не давление. Просто — предупреждение. Причём грубое. — Не лезь в это. — В это? — переспрашиваю я, и внутри всё сжимается. — В что — в это? Он молчит. Смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится глубже, тяжелее. Я вижу, как его челюсть сжимается — едва заметно, почти незаметно. Он не ответит. Я знаю, что он не ответит. Но я всё равно спрашиваю. Потому что я дура. Потому что не могу остановиться. Потому что внутри всё горит от этого любопытства, смешанного со страхом, который я не могу подавить. — Санзу, — говорю я, и он смотрит на меня, и я чувствую, как его имя тяжелеет на языке. — Что вы будете делать? Зачем вам склад? Что... — Сакурано Каори, мать твою! — перебивает он, и я замолкаю. Его голос не громкий. Он даже не кричит. Но в нём — что-то, от чего я вжимаюсь в стену. Он почти никогда не называл меня по полному имени. Только в те моменты, когда... я не знаю. Когда что-то меняется. Когда он становится тем, кого я должна бояться. Его голос становится тише, и в этой тишине я слышу, как он дышит — ровно, глубоко. Но в этом дыхании — что-то, от чего волоски на руках встают дыбом. — Не надо, — говорит он, и я слышу, как его зубы сжимаются. — Не суй свой нос. Я смотрю на него, и внутри всё замирает. Потому что в его голосе — что-то, чего я не слышала раньше. Не холод. Не пустоту. Нечто другое. Предупреждение. Приказ. И что-то ещё, что я не могу назвать. Он не просто просит. Он требует. И я чувствую, как страх пробирается под кожу, сжимает желудок, заставляет сердце биться быстрее. Это не тот Санзу, который стоял в подъезде и говорил «красиво выглядишь». Это тот Санзу, который — вице-капитан. Который — часть этой системы. Который — опасен. Я это знаю. Я всегда это знала. Но сейчас — чувствую. Пальцы разжимаются, и сумка почти падает, но я успеваю перехватить её. Делаю вдох. Глубокий. Полный. Холодный воздух режет лёгкие, и я чувствую, как он заполняет меня, вытесняя страх. Или нет. Он остаётся. Сидит под рёбрами, пульсирует в такт сердцу. — Ладно, — говорю я, выдыхая. Воздух выходит из лёгких с шумом, и я чувствую, как плечи опускаются. — Хорошо. Он кивает. Не улыбается — я не вижу, но его глаза становятся чуть теплее. Или мне кажется. Или я хочу, чтобы мне казалось. Я смотрю на него, на его лицо, на маску, на глаза, в которых ничего нельзя прочитать, и думаю о том, что он никогда не объясняет. Никогда не говорит, что у него в голове. Никогда не открывается. И я иду за ним, как слепая, не зная, куда. И это пугает. Но почему-то не хочется останавливаться. Почему-то хочется идти дальше, хотя всё внутри кричит, что это опасно. Что он — опасен. Что я не знаю, на что способен человек, который говорит «забудь» так, будто от этого зависит моя жизнь. — Ну? Идём? — спрашивает он, и я чувствую, как внутри всё переворачивается. — Идём, — говорю я, и сама не знаю, почему соглашаюсь. Почему не спрашиваю больше. Почему не настаиваю. Почему просто иду за ним. Он отрывается от стены. Медленно. Как будто у него есть всё время мира. Идёт к выходу, не оглядываясь, и я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит. Делаю шаг. Второй. Третий. Догоняю. Иду рядом. Не касаясь. Но так близко, что чувствую его тепло. Его запах — табак, кожа, что-то ещё, что осталось в памяти после набережной. Его дыхание ровное и спокойное.Мы выходим на улицу, и холодный воздух бьёт в лицо, вымывая остатки разговора. Я смотрю на небо — там темно, только редкие звёзды пробиваются сквозь облака. Смотрю на него — он стоит рядом, руки в карманах, и смотрит куда-то вдаль, в темноту. Ветер треплет его волосы, и я вспоминаю, как они развевались, когда мы ехали по набережной. Как я прижималась к его спине. Как мне было тепло. И как сейчас — холодно. И страшно. И почему-то всё равно хочется идти. — Куда? — спрашиваю я, и голос звучит тихо, почти шёпотом. — Не важно, просто пошли уже, — говорит он. Я смотрю на его профиль, на чёрную маску, на волосы, которые ветер треплет, и думаю о том, что он только что на меня крикнул. Не крикнул даже, а просто сказал так, что я вжалась в стену. Что я испугалась. Что я до сих пор не понимаю, кто он, но знаю что он часть того мира, где опасность — не просто слова, а то, что делается в тишине. Где он — не загадка, а угроза. И я иду с ним. Добровольно. И не могу остановиться. — Ладно, — говорю я, и мы идём. В тишине. В темноте. В февральском холоде, который пробирается под куртку, под свитер, под кожу. Я не спрашиваю больше. Он не говорит. Мы просто идём. Рядом. И мне страшно. Но я не останавливаюсь. Мы сворачиваем за угол, и я краем глаза замечаю движение у дома напротив. Фигуры. Две. Они стоят в тени, и я не вижу лиц, но узнаю их по тому, как они стоят. По напряжённым плечам. По тому, как один из них поворачивает голову в нашу сторону…Ран и Риндо. Только их не хватало . Я чувствую, как внутри всё сжимается. Сердце пропускает удар. Потом бьётся чаще, быстрее, и я слышу пульс в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Они здесь. Почему именно сегодня, именно сейчас они «вернулись» после того как я не видела ни старшего, ни младшего - даже мельком, эти пару дней? Санзу рядом замедляет шаг. Я чувствую, как его плечи чуть напрягаются. Он тоже их заметил. — Не останавливайся, — говорит он тихо, и я не знаю, мне это или себе. Я и не собиралась останавливаться, дай бог этот дебил с косами промолчит. Хоть когда то его длинный язык должен завязаться в узел…Пожалуйста пусть это будет именно сейчас. Я смотрю на тени, на фигуры, которые замерли в темноте. Ран не двигается. Стоит, смотрит в нашу сторону, и я не вижу его лица, но чувствую его взгляд. Тяжёлый. Сканирующий. Который видит всё. Харучиё идёт дальше, не оборачивается, тянет меня за руку прямо за собой. Как будто демонстративно даже, хотя наверное мне кажется. Я делаю шаг. Второй. Третий. Мы проходим мимо, и я чувствую, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее. Ран не окликает. Не делает шага. Просто стоит. Смотрит. Я начинаю уже мысленно благодарить небеса, за то что он промолчал. Но понимаю, что это как раз и странно. Я конечно не прям знаю его, но. Хайтани конечно не из тех кто просто так открывает свой рот, он всегда думает перед тем как что то сказать. Почему то мне кажется что именно в этой ситуации он бы как раз не промолчал, но сделал это. Почему..? Мы сворачиваем за угол, и я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких с шумом, и я чувствую, как плечи опускаются. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, чтобы унять дрожь. Парень со светлыми распущенными волосами - идёт рядом. Крепко держа меня за руку.Но он не смотрит на меня. Не говорит ничего. Просто идёт. И я иду, полностью давая ему возможность тащить меня туда куда ему нужно.В темноту. Не зная, куда. Не зная, что будет. Не зная, кто он. И кто они. И кто я после всего этого.Впереди только темнота. И его шаги рядом. И чувство, что что-то начинается. Что-то, что я не смогу остановить. Или уже не хочу.

Я не знала тогда, что тишина, которая вернулась в наш двор, была не отдыхом, а затишьем перед бурей. Что те, кто пропал, не исчезли — они ждали. Что склад, о котором говорили в нашем ресторане, изменит всё. И что однажды я буду вспоминать этот вечер, эту прогулку, этот страх и это спокойствие, и понимать, что это был последний момент, когда я ещё могла повернуть назад. Но я не повернула. Я пошла дальше. И это изменило всё.