Burning Threads

Мы с Харучиё сворачиваем за угол, и я выдыхаю полной грудью, потому что Хайтани позади. Воздух выходит из лёгких с шумом, и я чувствую, как плечи опускаются. Руки дрожат, пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, и я заставляю себя дышать ровнее. Не сейчас. Не показывать. Не выдавать. Он идет рядом , не отпуская мою руку. Я чувствую его пальцы на своей ладони — сухие, твёрдые, они обхватывают моё запястье так, что я не могу вырваться, Не то чтобы я вообще пыталась, Просто…ну зачем? Он не делает ничего плохого. Просто ведёт, как будто знает, куда. Как будто у него есть план. А у меня плана нет. Я просто иду, позволяю ему вести себя куда то. Смотрю на его спину, на светлые волосы, которые ветер треплет, на чёрную маску, на плечи, которые чуть напряжены. Я слышу его дыхание , оно ровное, спокойное.Не то что у меня — сбитое, частое и нервное. Пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, там, где его пальцы сжимают мою кожу. Там всё горит. Или мне кажется. Мы выходим на нашу улицу. Ту, где я живу.Я узнаю каждый фонарь, каждую трещину в асфальте, каждое дерево с голыми ветками, которые качаются на ветру, скребут по небу, как пальцы. Здесь почти всегда тихо. Даже когда Роппонги гудит и светится неоном, здесь — тишина. Как в другой вселенной. Мне порой кажется что я вообще сплю, ну не может в Роппонги быть тихо, как на кладбище. Но тут заслуга у братьев Хайтани, признаю. Утихомирили всех и всё. Харучиё резко останавливается . Не предупреждая, Я делаю шаг по инерции и тоже замираю, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моём запястье сильнее, на секунду, и отпускают. Тепло уходит, холод обхватывает кожу, и мне хочется, чтобы он вернул руку. Чтобы сжал снова. Я не понимаю, почему. Не понимаю, зачем мне это, но просто хочется. Санзу поворачивается ко мне. Встаёт прямо передо мной, смотрит снизу вверх, и это так близко, что я чувствую его запах — табак и кожа, есть в воздухе что-то ещё, что осталось в памяти после набережной, после подъезда, после того, как он сказал «красиво выглядишь». Это какой то особенный запах Харучиё. Я не отступаю. Стою, смотрю на него снизу вверх, и внутри всё дрожит. Он смотрит на меня, своим тем самым взглядом- изучающим, тяжёлым, таким, который видит всё. Он смотрит, и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу — по глазам, по губам, по волосам, которые выбились из хвоста. Я знаю, как выгляжу, я растрёпанная, раскрасневшаяся, нервная, но, мне всё равно. Должно быть всё равно. — Ты бы была с кем-то вроде меня? — спрашивает Санзу, Его голос резкий. Не громкий. Но в нём что-то, от чего я вжимаюсь в стену. Не буквально. Внутри. Где-то там, где живёт страх, который я прячу под слоями «мне всё равно», «я ничего не боюсь», «он просто странный сосед». Вопрос. Он задал вопрос. А я не могу ответить. Потому что не знаю. Потому что не понимаю. Потому что в моей голове-пустота и тишина, и в этой тишине он. Только он.

«С кем-то вроде меня.»

Что это значит? Кто он на самом деле? Не тот, кто стоял в подъезде и говорил «красиво выглядишь». Не тот, кто вёз меня по набережной и молчал, а мне было тепло. Не тот, кто в гараже сказал «я тоже так делаю». Кто он — там, за маской? Там, где склад, где двадцатые числа, где Мучо и тот мужчина с лысиной, которые говорили о чём-то, что я не должна была слышать? Где Тосва, банды…Кто он в том мире, где я ничего не понимаю? Где опасность это не просто слова на ветер? И где он это не загадка, а угроза? Я знаю, кто он. Я знаю, что он — вице-капитан. Что он часть системы, он опасен. Я знаю это, Я всегда это знала, понимала с самого начала. Но сейчас, когда он стоит передо мной, смотрит на меня и спрашивает: «Ты бы была с кем-то вроде меня?» понимаю, что не знаю ничего. Я знаю только, что с ним мне тихо, и не страшно. С ним просто и тепло. И что я боюсь, больше не его, а себя. Потому что я хочу сказать «да». Сама не понимаю почему, но я хочу сказать «да».

«С кем-то вроде меня.»

Что, если я такая же? Может я тоже не из мира, где всё понятно? Я всегда считала себя просто молоденькой и веселой студенткой Сакурано Каори Которая учится, работает, бегает по вечерам, смеётся с подругами. Которая живёт в мире, где есть правила. Где есть порядок. Где есть чёткое: плохо и хорошо, можно и нельзя. Но когда он рядом, правила исчезают. Порядок рушится. Я не знаю, что можно, а что нельзя. Я не знаю, хорошо это или плохо. Я просто чувствую. И это чувство — оно сильнее меня. Оно заставляет меня идти за ним, даже когда страшно. Оно заставляет меня стоять здесь, смотреть на него и не отводить взгляд.

«Ты бы была с кем-то вроде меня?»

Он монстр, я знаю это, видела, как он смотрит. Я слышала, как он говорит, а точнее кричит «забудь, не лезь». Я чувствовала, как его голос становится холодным, когда он сказал: «Сакурано Каори, мать твою». Это было всего минут десять назад. Он — не из моего мира. Но и я не из его мира. И всё равно мы здесь. Стоим друг напротив друга в тишине моей улицы, где никто не ходит по ночам, потому что боятся. Боятся тех, кто живёт в доме напротив. Боятся его. Боятся их. Боятся всего, что я сейчас чувствую и вижу. Мы такие разные, но такие блять одинаковые, что с ним, что с Хайтани старшим. Я смотрю на парня передо мной. На светлые волосы, которые ветер треплет. На чёрную маску, скрывающую половину лица. На зелёно-голубые глаза, в которых ничего нельзя прочитать. На шрамы, которые я уже знаю наизусть — они под маской, в уголках губ, темные, тонкие, тянутся к скулам. Я видела их полностью лишь однажды, на набережной, когда он снял маску. И тогда я сказала, что он красивый. И сейчас я думаю то же самое. Но не только это. Я вижу то, что под лицом, То, что он прячет. То, что он такой же, как я, Харучие тоже не понимает, что происходит. Тоже боится. Тоже хочет. Тоже ищет что-то, чего не может найти. Я вижу в нём себя. И это пугает больше, чем если бы он был просто монстром. — Наверное… — слышу я свой голос. Он звучит глухо, чужим, и я чувствую, как язык тяжелеет во рту. — Наверное, да. Слова падают в тишину, и я не могу их вернуть. Не могу взять обратно. Они висят между нами, и я смотрю, как Санзу смотрит на меня, как его глаза становятся чуть темнее, чуть глубже. Или мне кажется. Я не знаю. — Харучиё, — говорю я, и голос срывается. — Почему ты спросил? Тишина. Я слышу, как бьётся моё сердце слишком громко, слишком быстро. Я слышу, как он дышит, ровно, глубоко. Слышу, как ветер шуршит в голых ветках деревьев, как где-то далеко шумят машины, как в моей голове пусто и тесно одновременно. — Я не знаю, что ты, сука, такое делаешь со мной, — говорит Харучиё, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Но ни о ком, кроме тебя, я думать не могу. Я замираю.Слова падают в тишину, как камни в воду, И расходятся кругами как «блинчики». Внутри, Где-то там, где я прячу всё, что не хочу показывать. Где то- что я смотрела на телефон, когда он вибрировал, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, а потом понимала, что это не он, и внутри становилось пусто, да я чёрт возьми я думала о нём, когда должна была думать о Хикари, о работе, о своей карьере, о чём угодно, только не о нём. Но я думала. И не могла остановиться.

«Ни о ком, кроме тебя, я думать не могу.»

Он говорит это. Харучиё Санзу, который пропадал на два дня. Который делал вид, что меня нет, сказал «забудь, не лезь»,да даже не сказал, а приказал, наорал на меня, и я испугалась.Впервые испугалась, но уйти не захотела. Мне..понравилось что ли? Он говорит это. И я не знаю, что это значит. Не знаю, правда это или нет. Не знаю, что я чувствую. — Именно поэтому ты пропадаешь постоянно? — спрашиваю я, и голос становится резче, чем я хотела. — То избегаешь меня, делаешь вид, что мы не знакомы. То... — я замолкаю, потому что не могу закончить. Потому что не знаю, как назвать то, что он сказал. Харучиё смотрит на меня, и я чувствую, как его взгляд становится глубже, тяжелее. Я вижу, как его челюсть сжимается едва заметно, почти незаметно. Он молчит. Секунду. Две. Три… — Потому и пропал, — говорит он, и его голос звучит ровно, спокойно. — Хотел понять, что за хуйня со мной творится. Я смотрю на парня передо мной. На розоватые волосы, которые ветер треплет. На чёрную маску. На глаза, в которых ничего нельзя прочитать. На руки, которые он держит в карманах. И думаю о том, что он красивый, но жуткий. Что он чужой, но при этом и свой. Что я хочу, чтобы он был рядом, но я боюсь, что он будет рядом. Что я не знаю, что будет. Что я не знаю, чего хочу.

«Потому и пропал. Хотел понять, что за хуйня со мной творится.»

Я понимаю его, потому что я тоже пропадаю. Не на два дня. Не из виду. А внутри. Я пропадаю в своих мыслях, в своих страхах, в своих желаниях. Я пропадаю, когда смотрю на него, когда он рядом. И так же пропадаю, когда его нет. Я не знаю, что со мной творится. Я не знаю, что с ним творится. Я не знаю, что между нами творится. Но я знаю, что я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы он молчал. Я хочу, чтобы он сказал что-то ещё. Что-то, что сделает всё понятным. Или ещё более запутанным. — Я тоже, — говорю я, и голос звучит тихо, почти шёпотом. — Не знаю. Харучиё смотрит на меня. И я вижу, как его глаза становятся чуть теплее. Или мне кажется. Или я хочу, чтобы мне казалось. — Но ты здесь, — говорит он. — Не уходишь. — Не ухожу, — соглашаюсь я. Он делает шаг ко мне. Один. Не торопясь. Я не отступаю. Стою, смотрю на него, и внутри всё дрожит. Он поднимает руку, и я чувствую, как его пальцы касаются моего лица. Холодные. Твёрдые. Они скользят по щеке, по скуле, по губам. Я задерживаю дыхание. Стою, смотрю, чувствую каждое его прикосновение. Каждое движение. Он наклоняется, его дыхание на моих губах такое..теплое, даже горячее. И ровное. Его запах заполняет всё пространство, и я забываю, как дышать. Я закрываю глаза, поддаюсь полностью ему. Он целует меня, так что я забываю кто я, забываю обо всем на свете, я просто хочу быть полностью в его власти, я чувствую себя в его власти. И Не хочу обрывать, не хочу заканчивать. Не чувствую что это не правильно. Не чувствую того что чувствовала тогда в клубе с Хайтани.

***

Харучиё Санзу POV (Бонус)

Ночь. Я снова не могу уснуть. Беру ключи от байка, Выхожу из квартиры, осматриваясь по сторонам. Сейчас такое время - когда город ещё не спит, но уже замирает, когда огни Токио горят впустую, для тех, кому не спится, прям как мне. Обожаю ночь, почти всегда спокойно. Завожу байк, и он рычит подо мной, привычно, надёжно, единственное, что никогда не требует объяснений или еще чего. Я Еду без цели, Без маршрута. Просто двигаюсь, пытаюсь забыться, пока ветер не выстудит всё, что там, внутри. Пока голова не станет пустой, как эти улицы в час, когда нормальные люди уже спят. Обычно это работает, почти всегда, Но сегодня нет. Сибуя встречает меня неоном и тишиной. Витрины светятся, но за ними пусто. Перекрёстки пусты. Светофоры мигают жёлтым, равнодушно отсчитывая время. Это раздражает, потому я не останавливаюсь ни на одном.Хоть и времени у меня вагон и маленькая тележка. Я петляю по широким улицам, потом сворачиваю в узкие проходы улиц, между старыми зданиями, где фонари горят через один, а воздух пахнет сыростью, ржавчиной и чем-то давно забытым. Здесь тишина другая, она плотная, тяжёлая, как одеяло, которое натянули на город, чтобы он не дышал слишком громко. Резко сворачиваю в очередной переулок. Стены в трещинах, мусорные баки у подъездов, на асфальте — корка льда, которую никто не чистил. Я уже собираюсь добавить газу, чтобы убраться отсюда, потому что слишком противно, хоть и есть в этом свое спокойствие – когда слышу голос: — Да твою мать, блять!—Громко и раздражённо. Женский голос слышится неподалёку, С такой злостью, что она разрывает эту плотную тишину, как нож. Я сбавляю скорость. Не потому что интересно — потому что в этом районе адекватные люди так не кричат. Здесь привыкли молчать. Привыкли не привлекать внимания. Боятся. Учитывая опасное время в котором мы живем. Я останавливаюсь у въезда в тупик и смотрю. Она стоит посреди двора, засыпанного снегом, который здесь, похоже, никто не чистил с начала зимы. Сугробы до колен, старые, грязные, с ледяной коркой сверху. Рыжие волосы этой девки рассыпаны по плечам, горят под единственным фонарём, который ещё еле как, но работает. Куртка нараспашку, в руках пакет дешёвый, бумажный, который уже начал размокать от снега. Она проваливается в сугроб по щиколотку, чертыхается, вытаскивает ногу, и снова проваливается. В её движениях нет страха. Только злость и раздражение от происходящего. Чистая, искренняя. Смотрю, как она борется с сугробами, как её лицо кривится от досады, когда очередной шаг уходит в пустоту. Смешно. Какая-то дура, которая не может справиться с сугробами, так еще и орёт посреди ночи, в таком районе как Сибуя, который только кажется спокойным - потому что сейчас его держим мы. Токийская свастика. Но мне ли не знать, какие тут есть утырки, к примеру я. Она же продолжает, пинает сугроб ногой. Снег летит в стороны, оседает на её штанах, на куртке, на волосах. Она сдувает его с лица, морщит нос, и это выглядит так, будто она злится на саму зиму. Будто это снег виноват, что она здесь застряла. А не она сама. — Чёртовы сугробы, чёртовы дворы, чёртов... — пакет в её руках с треском разрывается, и оттуда вываливается бутылка. Или две. Она охает, хватается за них, чуть ли не падает, снова матерится, и я слышу, как её голос эхом отражается от стен. И этот звук слишком живой, резкий разбивает тишину, которая приятно давила на плечи весь вечер. Я смотрю. Просто смотрю, потому что это забавно-унизительное зрелище - в этой ночи, в этой пустоте, в этом городе, где все боятся говорить громко, она — громкая. Живая. Бесится из-за сугробов, которые думаю уже завтра растают. Из-за пакета, который стоил три иены. Из-за того, что её вечер пошёл не по плану. И это выглядит так... нелепо, беспомощно — Смешно. Как у котёнка, который злится на собственную лапу. Она наконец вытаскивает себя из снега, поправляет куртку, подбирает бутылки. Оглядывается. Я не прячусь. Мне незачем. Моя тень и есть часть этой ночи, моё лицо — часть темноты. Она смотрит в мою сторону, в ту темноту где я таюсь сейчас, и проходит мимо. Не замечает. Не видит. Ничто. Пустота. Часть пейзажа, который она не запомнит. Я нажимаю газ. Еду дальше. В голове пусто. И где-то на задворках, там, где не важное, не нужное, остаётся эта девчёнка. В голове всплывает картинка. Рыжая дура, которая матерится в сугробе, потому что не умеет выбирать дороги. Которой просто повезло что никого опасного не было рядом, думаю был бы я обмудком, подошел бы врезал за нарушение этой идеальной тишины в моем то районе. Но я еще не на столько мудень, ну или мне пока что просто плевать. Интересно, сколько она протянет? Месяц? Неделю? Пока кто-нибудь не объяснит ей, что громкий голос в этих переулках— это билет на пиздюли? Пока она сама не поймёт, Или её тоже проглотят эти тихие улицы, где все боятся говорить громко. Или…Мне всё равно. Правда. Но почему-то я ещё пару кварталов еду медленнее, чем обычно. Потом давлю газ и забываю. Ну, почти.

***

Я сижу в клубе. Не потому что хочу здесь быть — Хайтани Ран назначил встречу, а он любит такие места. Шум, музыка, толпа. Я тоже люблю такие места, единственное в чем мы похожи с этим клоуном. Говорить можно, не боясь, что кто-то услышит, потому что здесь никто не слушает. Все слишком заняты собой. Стою у барной стойки. Взял стакан, просто чтобы было чем занять руки. Пью медленно — виски, лёд уже почти растаял, разбавил, сделал противно-сладким. Оглядываю зал без интереса. Ран опаздывает, как всегда. Видать переплетает свои крысиные хвосты в двадцатый раз. Риндо с ним, Какучо где-то на подходе. А я жду. — Каори, идём сюда, ягодные шоты!—Высокий,визгливый, женский голосок пробивается сквозь басы, сквозь гул толпы, сквозь весь этот дерьмовый шум. Я поворачиваю голову чисто механически, потому что такой голос в этом месте не должен звучать так…Раздражающе. Тут я вижу ее. Та самая, придурковатая из Сибуи. Стоит рядом с блондинкой, той что пискляво орёт на весь клуб, разбивая весь мой клубный вайб. Рыжие волосы девчёнки из сугроба, рассыпаны по плечам, в свете софитов горят, как медь, как будто кто-то разлил по ним огонь. На ней простая чёрная футболка, кожаная куртка нараспашку, джинсы — ничего особенного, как будто пришла сразу после работы, ничего такого клубного, вульгарного, на что стоило бы смотреть. Но я смотрю. Она смеётся, запрокидывая голову, и её лицо живое, открытое, не как у тех, кто здесь бывает. У тех, кто приходит, чтобы забыть или чтобы найти человека на одноразовый перепихон. Она явно просто пришла отдохнуть. Видно по ее поведению. Рыжая улыбается чему-то, что сказала блондинка. Я в тени, а она в свете. Сижу словно затаившийся хищник, которого нужно пристально разглядеть в темноте. Между нами — десятки людей, сотни звуков, ритм, который пульсирует в стенах, в полу, в грудной клетке. Блондинка тащит её к бару, они проходят мимо. Метров пять. Не больше. Я слышу её голос — не слова, просто звук. Живой. Резкий. Не как у тех, кто здесь бывает. В этом голосе нет страха. Нет осторожности. Нет того, что появляется у людей, когда они чувствуют, что за ними наблюдают. Она просто живёт.Две девушки садяться у барной стойки. Блондинка что-то говорит, размахивает руками, орёт, смеётся, и это всё — шум, который я отключаю. Я смотрю на неё. На то как она поправляет волосы, откидывает их назад, и они падают на плечи, скользят по спине, когда она поворачивается к подруге. На её профиль — мягкий, женственный с лёгкой горбинкой на носу, губы чуть приоткрыты, когда она слушает. И глаза. Я не вижу их цвета отсюда, но помню тогда, в сугробах, они блестели даже в темноте, даже издалека. Живые. Раздражённые. Настоящие. Она поворачивает голову. Смотрит в мою сторону. Я не двигаюсь. Не прячусь. Пусть смотрит, пусть изучает. Её взгляд скользит по темноте, не задерживается, но я чувствую она меня видит. Не меня как тень.А целую фигуру, Кого-то, кто стоит там, где не должно быть никого. Она отворачивается. Потом снова. И снова. Не прячет глаза. Не боится. Просто смотрит. Как тогда, будто я часть пейзажа. Хотя на ее месте другая бы либо начала слишком вульгарно пытаться меня клеить, либо убежала бы со страху. Я усмехаюсь про себя. Ну лисица, ей правда плевать или делает вид что не стрёмно? Потом начинается шум. Другой. Не тот, который был до этого, не тот клубный, веселый. А Тяжёлый, Пьяные голоса, мат, крики, грохот — кто-то опрокидывает стул, кто-то бьёт по стойке. Я вижу, как толпа расступается, как появляются лица злые, красные, с мутными глазами. Им что-то не нравится. Им всегда что-то не нравится. Они ищут, на кого вылить свою злость. Один из них задевает меня плечом. Я встаю. Не потому что надо потому что заебали. Рука идёт вперёд, локоть, корпус— движения, которые въелись в тело, стали его частью. Он падает. Второй следом. Не успевает понять, что произошло. Хайтани уже рядом. Ран работает чисто, быстро, без лишнего шума. Риндо подхватывает того, кто пытается встать. Какучо стоит на подхвате, его тень накрывает всё. Он всегда наблюдает, до последнего. Но сейчас я и эти два гороховых шута разобрались быстро. Всё кончается так же быстро, как началось. Тишина возвращается, та, которая бывает после драки, когда люди переваривают, что произошло, и не знают, как теперь себя вести. Потом снова включается музыка, и клуб продолжает жить, как будто ничего не случилось.Я поворачиваюсь к барной стойке. Пусто. Испугалась все таки? Только пустые бокалы, смятая салфетка, какая-то дурацкая заколка — маленькая, блестящая, она лежит на краю, забытая. Я смотрю на это место, где она сидела минуту назад. Её нет. Ушла. Пока я разбирался с этими придурками, она просто встала и ушла. Поднимаю глаза к выходу. Толпа, свет, тени. И среди них — рыжее пятно. Она идёт к двери, её волосы мелькают между головами, между плечами, между светом и тьмой. Блондинка рядом — та, которая орёт, которая привлекает внимание. А она просто идёт. Не оглядывается. Не ищет кого-то взглядом. Уходит. Как будто ничего не произошло. Как будто её это не касается. Я смотрю, как дверь закрывается за ними. Свет на секунду выхватывает её силуэ, и всё. Пустота. Хайтани подходят сзади тихо и незаметно. Ран отряхивает куртку, усмехается, как будто только что размялся. Риндо поправляет очки, что-то ворчит про идиотов, которые портят вечер. Какучо молчит, как всегда. Я молчу тоже. Слушаю разговор двух братьев. — Тех девчонок видел?— Ран кивает в сторону выхода, достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонь на секунду выхватывает его лицо спокойное, почти скучающее. — Рин-Рин, знакомые лица,да? Живут в нашем дворе. — Эти пятеро?, да, И чё?— Риндо хмурится. Ему всё равно. Ему всегда всё равно, если это не касается брата. — Да ничё. — Ран выдыхает дым, смотрит куда-то в сторону, туда, где только что была она. — Просто запомнил. Я запоминаю тоже. Роппонги. Соседка Хайтани значит? Стоит запомнить, на всякий случай. Я выхожу из клуба через часа полтора, оставив ту троицу, они тоже разошлись или пойдут куда то тусоваться в другое место? не знаю, честно- плевать. Ночь встречает меня холодом и тишиной, идеальный контраст. Сажусь на байк. Двигатель рычит, заводится с пол-оборота. Я не спешу газовать. Думаю о том, что она уже точно дома,В Роппонги, где то возле дома тех двух уебков. Я нажимаю газ. Еду не к себе домой, не в Сибую. А В Роппонги. Просто так. Посмотреть. Убедиться. Что она такая же, как все. Что испугается, когда поймёт, кто я. Что сломается. Как все. Но где-то глубоко, там, где я не признаюсь даже себе, я догадываюсь — не сломается. И это меня бесит, но заводит. И я хочу посмотреть, что будет дальше. Хочу увидеть, как она будет смотреть на меня, когда узнает, когда увидит мои шрамы. Хочу почувствовать, как её взгляд изменится. Станет осторожным. Испуганным. Таким же, как у всех.Или нет. Я не знаю Но я поеду туда. И буду смотреть. Пока не пойму. Пока не увижу. Пока не решу, что с этим делать, нужна ли мне эта буйная мышь.

***

Прошло несколько дней. Может, чуть меньше недели. Я не считал. Ездил в Роппонги три раза, может , четыре. Просто так, без конкретной цели, ездил смотреть на пустой двор, на тёмные окна, на ту самую дверь подъезда, из которого она выходила в один первых разов как я приезжал. Ничего, всегда ничего, тишина. Двор как двор, люди как люди. Наверное я просто не в то время приезжаю, когда она не выхожит уже. А может она вообще не в городе сейчас? Хотя, Хайтани могли перепутать, с чего я вообще поверил в правильность слов этих двоих? Особенно учитывая что старший нихера не видит, потому и щуриться часто. Я зря трачу свое время. Но я всё равно туда еду. Делать мне и так нечего, ночей много, и они длинные. Ну и потому что в голове заело эти картинки— рыжая, сугробы, мат, потом клуб, взгляд, который не отводит. И я хочу понять, что в ней такого. Почему она кажется что не как все. Почему я о ней думаю. Мне не нужно думать о девчонках. Они приходят и уходят. Я не держу. Они не держатся. Всегда так было. Всегда так будет. Но эта сука застряла. Как заноза. Как тот её голос в переулке Сибуи, не слова, просто звук. Живой. Резкий. Он до сих пор в ушах. Сегодня снова еду туда. Медленно, по пустым улицам. Двор тот же что и всегда. Пустой, погрязший в мертвой тишине. Только ветер шуршит в голых ветках. Фонари горят жёлтым, и в их свете лужи на асфальте блестят, как разбитое стекло. Я останавливаюсь у магазина на углу. Того самого, где она, наверное, покупает всякую херь и продукты. Я Слезаю с байка. Прислоняюсь к стене. Жду, не знаю чего, Просто жду. Предчувствие что сегодня увижу ее, сильное, такое что аж кровь закипает. Свет из витрины падает на асфальт жёлтым прямоугольником. Внутри магазина пусто — только кассир за стойкой, молодой парень, листает журнал. Тишина. Только где-то далеко шумят машины, да изредка хлопает дверь подъезда. Она выбегает из-за угла. Не со стороны подъезда — с главной улицы, со стороны, где неон и шум, где Роппонги живёт своей ночной жизнью. Бежит быстро, легко, как будто ветер подхватил её и несёт. На ней спортивные штаны, простые кроссовки, которые стучат по асфальту глухо, ровно. Куртка нараспашку — чёрная, короткая, спортивная с потёртым воротником. Волосы собраны в хвост, но пряди выбиваются, лезут в лицо, и она сдувает их, не сбавляя темпа. В свете фонарей её волосы горят, как медь. Как в клубе. Как тогда, в сугробах. Она бежит, и я смотрю, как её хвост болтается, как куртка хлопает по бёдрам, как кроссовки отбивают ритм. Она не замечает меня. Уткнулась взглядом в дорогу, в свои мысли, в свой ритм. Просто бежит. Мимо магазина, мимо фонарей, мимо меня. Я не окликаю, пока что. Просто смотрю. Она сворачивает за угол, и её фигура скрывается за стеной дома. Я слышу, как её шаги затихают. Потом снова появляется — бежит обратно. По тому же маршруту. По тому же кругу. Значит, это её маршрут. Значит, она здесь все де живет. Не подвели слова того ублюдка. Она пробегает мимо во второй раз. Я не двигаюсь. Стою в тени, прислонившись к стене, и смотрю. В третий раз — она замедляется. Дышит тяжело, лицо раскрасневшееся, волосы мокрые у висков. Она проходит мимо магазина, и я вижу, как она смотрит на дверь — может, хочет зайти, может, просто отдыхает. И тогда я говорю: — Эй. Голос выходит сам. Не громкий. Не резкий, просто звук на который стоит обратить внимание. Она останавливается. Медленно поворачивает голову. Я вижу её лицо — недоумевающее с мокрыми прядями от пота на лбу, с приоткрытыми губами, с глазами, которые смотрят прямо на меня. В них нет ни удивления, ни страха. Она просто смотрит чуть покосившись. Я не двигаюсь. Стою, прислонившись к стене, руки в карманах, и смотрю в ответ. Она делает шаг ко мне. Не назад. Не в сторону. Ко мне. Я чувствую, как внутри что-то дёргается. Не там, где сердце, где то еще глубже. — Ты, — говорю я, и это звучит глупо. Но я не знаю, что ещё сказать. — Часто бегаешь тут. Она молчит. Смотрит. Я жду. В голове пусто. Не знаю, зачем я её окликнул. Не знаю, что скажу дальше. Просто, я здесь, она здесь. И это уже что то. — Ты местная? — спрашиваю. Голос ленивый, почти равнодушный. Но внутри все и ничего одновременно. Я знаю что она местная, уже сложил пазл из слов Хайтани, и из того что она и вправду тут, сейчас. — А ты? — отвечает она. И в её голосе тот же вызов, та же дерзость. Как в клубе, когда она смотрела в темноту и не отводила глаз. Я усмехаюсь. Не могу сдержать, характер как у…черта с косами. Раздражающий. Но она, меня не бесит. — Смелая. — Говорю это и чувствую, как что-то поднимается из глубины. — Обычно люди отвечают, когда я спрашиваю. — Я не люди, — говорит она, и я вижу, как уголок её губ поднимается. Не улыбка. Так, намёк. — Я Каори. Каори. Я уже знаю это имя. Я помню его. С того самого вечера в клубе, когда блондинка орала на весь зал. Я не забыл. Я вообще ничего про неё не забыл, помню все что видел и слышал. Как маньяк какой то, странно, но мне нравится. — Каори, — повторяю я, пробуя имя на вкус. Оно ложится на язык легко. Слишком легко. — Красиво звучит. Ты не боишься меня, да? — А что, должна? — Она смотрит в упор. Не отводит взгляд. В её глазах что-то, чего я не видел никогда в других. Не страх. Не осторожность. Просто любопытство. Или вызов. Или и то, и другое. — Меня? — Я усмехаюсь, и в этой усмешке то, что я обычно не показываю. То, что прячу. — Хах,да. Она пожимает плечами. Легко. Как будто это не имеет значения. Как будто я не тот, кого боятся. Как будто я фантик от конфетки. — Ну, значит, буду первой, кто не боится. Слова бьют. Не больно. По-другому. Я смотрю на неё, и внутри что-то щёлкает. Не понимаю, что. Не хочу понимать. Но запоминаю. Запоминаю каждую деталь: как она стоит, чуть согнувшись после бега, как дышит тяжело, но ровно. Как её рыжие волосы блестят в свете фонаря, мокрые у висков, выбившиеся из хвоста. Как она смотрит на меня прямо, открыто, без той игры, которую я привык видеть в чужих глазах. Как не отступает. Как не боится. — Санзу, — говорю я. — Харучиё Санзу. Она кивает. Не переспрашивает. Не удивляется. Просто принимает. Как будто это тоже не имеет значения. Как будто имя это просто имя. А я просто я. — Ты где работаешь, Каори? — спрашиваю. Потому что хочу знать. Потому что хочу найти её снова. Потому что не хочу, чтобы этот разговор заканчивался. Но он кончиться, а я уже хочу повторить это. Ни раз. — А тебе зачем? — Она смотрит в упор. В её глазах — тот же вызов. Тот же огонь. — Хочу знать, где можно тебя ещё встретить. Она молчит. Смотрит. Я жду. В голове пусто. И всё из за нее. — Если встретишь значит, встретишь, — говорит она. — Я вот лично не планирую. Усмехаюсь, она на упрямая. Как я. Впервые человек который чем то напоминает мне и себя самого, а не только кого то бесячего, меня не раздражает, я не хочу воткнуть в него что то острое. — Упрямая. — Говорю это и чувствую, как внутри поднимается что-то. Не злость. Не раздражение. Что-то другое. То, что я не могу назвать. — Слушай... смелая, которая не люди, а Каори. Ты мне интересна. Но не путай это с чем-то хорошим, ладно? Она моргает. Я вижу, как её лицо меняется. Не страх. Не испуг. Просто секундная растерянность. Которая тут же исчезает. — Это угроза? — спрашивает она. — Нет. — Качаю головой. — Это информация. Чтобы ты понимала. Я улыбаюсь. Не знаю, видит ли она это в темноте. Но я улыбаюсь. Потому что она здесь. Потому что я здесь. Потому что это только начало. Я уже для себя все решил, все понял. Практически. — Беги дальше, — говорю я. — Мы ещё увидимся. Она не спорит. Разворачивается и бежит. Я смотрю, как её хвост болтается, как куртка хлопает по бёдрам, как кроссовки стучат по асфальту. Она не оборачивается. Уходит. Как в клубе. Как тогда. Не оглядываясь.Я остаюсь у стены. Смотрю в темноту, где она исчезла. Думаю о том, что она здесь. Что я теперь уже точно знаю, где она живёт. Что я знаю, как её зовут. Что я еще не знаю, но узнаю где она работает. Что я могу найти её когда захочу. А я захочу, я уже захотел. Потому что она не боится. Не сломается. Я знаю это. Чувствую. И это меня бесит. И заводит. И я хочу смотреть, что будет дальше. Хочу смотреть, как она будет смотреть на меня, когда узнает. Когда увидит шрамы, на лице полностью. Когда поймёт, кто я. Испугается? Или нет? Я не знаю. Но я хочу узнать. Я хочу её. Не как тех, кто был до. По-другому. Как заноза, которая застряла под кожей. Как та картинка, которая не выходит из головы. Как голос, который звучит в ушах, даже когда её нет рядом. Я сажусь на байк. Двигатель рычит, заводится с пол-оборота. Я не спешу газовать. Смотрю на пустой двор, на тёмные окна, на ту самую дверь подъезда. Думаю о том, что она там. В Роппонги. В районе, где все боятся. А она — нет. Я не придумал её, она была тут, я видел ее, говорил с ней. Теперь она— моя собственность. Я увидел ее первым. Номер вычислю потом. Связи есть. Всё просто. А пока буду ждать. Буду смотреть. Буду думать о том, как её глаза смотрели на меня в темноте. Как она сказала: «Я не люди». Как она не отступила. Не испугалась. Не сломалась, пока что нет. Но я сломаю.

«Я уже знал тогда, что человек, который не боится темноты, рано или поздно станет частью моей коллекции. Не потому что она особенная. А потому что я сам её такой сделаю. Сломаю. Соберу заново. И тогда она будет моей. Навсегда.Это не любовь, Просто она должна быть полностью моя.»