Burning Threads

Стопка меню уже пять раз перекочевала с места на место, и я до сих пор не могу понять, зачем продолжаю их перебирать, потому что всё равно не вижу ни названий блюд, ни цен, — только бежевые карточки с размытыми буквами, пока пальцы машинально раскладывают их веером, собирают обратно и снова раскладывают.В горле пересыхает, стоит только вспомнить, как он наклонился, и я чувствую этот запах — табак и что-то холодное, мятное, — и губы сначала просто касаются уголка рта, неуверенно, будто проверяя, не отшатнусь ли, а потом уже наглее, вжимают меня в стену подъезда так, что лопатки ноют.Черт.От этой мысли ладони становятся липкими, и я едва не роняю стопку, но вовремя хватаю её обеими руками, прижимаю к груди, будто это может заглушить сердце, которое вдруг начинает биться где-то в горле. Как же Бесит.Проходит уже несколько часов с тех пор, как я заступила на смену, и за это время телефон ни разу не пиликнул. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Даже тупого смайлика никто не прислал. Я проверила. Пять раз. Последний раз — пятнадцать минут назад, когда пряталась за барной стойкой под камерами. Тишина. «Думаю только о тебе». Вот дерьмо, и зачем это говорить было? Я с силой сжимаю уголок меню, так что бумага начинает гнуться и противно хрустеть, и медленно, со злостью раскладываю стопку в шестой раз, потому что нужно же чем-то занять руки, иначе я просто возьму телефон и напишу сама, а этого делать нельзя. Нельзя. Он сказал — сам сказал, никто не вытягивал из него клещами, — и после этого просто испарился. Как в воду канул. Тупо Качели.Горячо — холодно. Горячо — холодно.Меня уже тошнит от этого. — Као-чан! Голос Ами врезается в уши так неожиданно, что я вздрагиваю, и стопка летит на пол. Меню разлетаются по плитке веером, и я застываю с пустыми руками, моргая, будто только что очнулась после долгого сна. — Ты тут или всё еще в своих влажненьких мечтах о Санзу Харучиё из Тосвы? Ами уже рядом, наклоняется и начинает собирать карточки, цокая языком, и я вижу, как уголки её губ подрагивают от едва сдерживаемой улыбки. — Какие мечты, — голос выходит хриплым, и я прочищаю горло, опускаясь на корточки, чтобы помочь ей, но пальцы всё еще дрожат, и я роняю одну карточку снова. — И вообще, я работаю. — Работает она, — фыркает Ами, забирая у меня меню и складывая их в ровную стопку сама, потому что я, видимо, выгляжу настолько беспомощно, что даже это доверить нельзя. — Ты уже шестой раз их перебираешь, Каори. Шестой. Я считала. — Скучно просто. — Ага. Скучно Ей. — Ами выпрямляется, ставит стопку на барную стойку и смотрит на меня так, будто видит насквозь. — И поэтому ты каждые пять минут таращишься в телефон, как будто ждешь, что он взорвется? Я Отворачиваюсь, потому что чувствую как щеки предательски краснеют. — Не таращусь. — Конечно, нет. Ты просто медитируешь над экраном. Зажимаю губы, чтобы не сказать лишнего. Потому что если начну сейчас, то не остановлюсь, и Ами узнает всё: и про поцелуй, и про эти его слова, и про то, что после этого он просто исчез, как будто ничего и не было. А потом будет жалеть меня или, что еще хуже, давать советы, от которых хочется лезть на стену. — Ладно, — Ами вдруг становится серьезной и кладет руку мне на плечо. — Не хочешь говорить, не говори. Но ты вся на взводе. Возьми перерыв, выпей воды. Я пока покрою твои столики. — Не надо, я в порядке. — Ты в порядке, — повторяет она с таким выражением, будто я сказала, что снег это трава. — Да, конечно. И меню перебирать в пятый раз — это абсолютно нормальное поведение адекватного человека. Смотрю на неё несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, но оно не на Ами. Оно на него. На этого идиота, который сказал такие слова, а теперь молчит, как рыба об лёд. Ладно, она права мне нужен перерыв. — Десять минут, — сдаюсь я, стягивая фартук и вешая его на крючок за стойкой. — И всё. — Беги уже, — машет рукой Ами, а я уже иду к подсобке, где можно хотя бы минуту побыть одной и не притворяться, что меня не колотит изнутри. Захожу, закрываю дверь, прислоняюсь спиной к холодной стене и закрываю глаза.Темнота И Тишина.Давят, душат меня прямо сейчас. И его голос в голове: «Не знаю, что ты со мной делаешь, но думаю только о тебе».Вранье.Сто процентов вранье. Потому что если бы думал — написал бы. Или позвонил. Или хотя бы сука смайлик прислал. А так — просто поцеловал, бросил эти слова и исчез, как призрак. Я Открываю глаза, достаю телефон. Ноль сообщений. Не удивительно. Сжимаю его так, что пальцы белеют, и убираю обратно в карман.Сама виновата.Не надо было верить. Никогда нельзя верить словам, только действиям. А действий — ноль. Как и этого идиота в моей голове, который продолжает прокручивать вчерашнее на повторе.Его губы. Близко. Слишком близко. Я сама подпустила его тогда, сама позволила, сама продолжила. И эта дурацкая фраза, от которой до сих пор внутри всё переворачивается, хотя я уже сто раз сказала себе — не думай. Забей. Плюнь.Но не получается, Потому что это качели. И меня уже укачало на них до тошноты. Телефон вибрирует в кармане, и я машинально тянусь к нему, думая, что это Ами, она часто звонит даже если находиться в одном здании со мной, ей банально лень подходить, Хотя я на ее месте не звонила бы а — пришла проверить, не умерла ли я в подсобке, но на экране высвечивается совсем другое имя.Ноа.Зависаю на секунду, глядя на буквы, которые складываются в знакомое слово, и не могу поверить своим глазам. Ноа звонит сама. В свой выходной. Та самая Ноа, которую нужно бронировать за три дня, как билет на концерт, если хочешь вытащить её куда-то, потому что в свои редкие выходные она отключает телефон, красит волосы, рисует эскизы тату, или бьет из по приколу прямо на себе, смотрит дурацкие дорамы и, кажется, вообще перестает существовать для внешнего мира. А с недавних пор ещё и Кен Рюгудзи появился, этот высокий молчаливый тип с вечно серьёзным лицом, и теперь Ноа в свои выходные пропадает вдвойне.И тут она звонит мне. Сама. Провожу пальцем по экрану, прижимаю телефон к уху, и спина всё еще касается холодной стены, но теперь уже не так расслабленно — тело незаметно напрягается. — Алло? Голос Ноа звучит спокойно, будто она звонит мне каждый день в семь вечера, хотя на самом деле последний раз мы говорили по телефону неделю назад, и то я сама набирала, чтобы уточнить график. — Каори, привет. Ты на смене? — Да, — тяну я, не понимая, к чему она клонит, и чувствую, как в груди начинает зарождаться смутная тревога. — У меня ещё часа три как минимум. А что? — Ами написала мне, что ты сегодня сама не своя, — Ноа говорит так, будто это само собой разумеющееся — сдавать меня с потрохами, и я закатываю глаза, потому что, конечно, Ами уже проболталась. Кому ещё? Всему ресторану, наверное, уже известно, что у меня случился какой-то романтический коллапс. — Сказала, что ты весь день ходишь потерянная, и что тебе срочно нужно развеяться. — Я не потерянная, — говорю слишком резко, и тут же прикусываю язык, потому что Ноа не виновата. Это всё он. Этот идиот с качелями. — Просто задумалась. — Вот именно, — в голосе Ноа проскальзывает лёгкая усмешка, и я почти вижу, как она сейчас стоит где-то в своей квартире, прижав телефон плечом к уху и поправляя свежевыкрашенные волосы. — Поэтому я предлагаю тебе прямо сейчас уйти с работы и пойти гулять. — Прямо сейчас? — переспрашиваю я, и пальцы сами собой начинают теребить край фартука, который всё еще висит на крючке. — Ноа, у меня смена. Я не могу просто так взять и уйти. — Можешь, если тебя кто-то подменит, — парирует она, и в её тоне слышится что-то такое, от чего становится понятно что она уже всё продумала. — Кенджи сегодня на смене? Попроси его прикрыть. Ами справится с залами, она говорила, что сегодня не очень много людей. Точно, Симидзу Кенджи .Тот самый парень, который работает барменом по выходным, когда Ноа отдыхает. Двадцать два года, вечно улыбается, болтает без умолку и знает о кофе больше, чем любой нормальный человек должен знать. На подружку похож — так Ами говорит. «Ещё одна подружка, просто с членом».С ним, наверное, можно договориться.Но проблема не в Кенджи. Проблема в том, что если я сейчас уйду, это будет похоже на бегство. Как будто я сдалась. Как будто этот идиот своей тишиной выбил меня из колеи настолько, что я даже доработать нормально не могу. — С кем гулять-то? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь. — Со мной и Эммой, — спокойно отвечает Ноа. — Мы обе сегодня свободны, и я видела, как вы с Эммой в прошлый раз спелись. Думаю, тебе это сейчас не помешает. Эмма Сано. Та ещё зажигалка. Вечно громкая, эмоциональная, смеётся так, что стёкла дрожат, такая же как наша Хоушино Ами, Но более нежная и сдержанная. Мы встречались пару раз, и действительно как-то быстро нашли общий язык в последний раз когда я видела ее, когда бегала— то ли потому что обе устали от вечного спокойствия, то ли потому что просто так совпали.С ними двумя, наверное, можно забыться на пару часов.Отодвинуть этого молчаливого идиота куда-то на задний план, или хотя бы попытаться. — Кто меня прикроет? — говорю уже скорее себе, чем Ноа, и слышу в ответ: — Ты же умная девочка, Каори. Сама решишь. Но Ами сказала, что если ты не уйдёшь сейчас, она вытащит тебя силой, и тогда точно будут проблемы. Ами.Вот же… заботливая душа.Представляю, как она сейчас стоит в зале, улыбается посетителям, а сама краем глаза следит, не вышла ли я из подсобки, и готовая в любой момент ворваться и устроить мне «спасательную операцию».С одной стороны — прогуляться, выдохнуть, забить на этого Санзу с его качелями и его дурацким поцелуем, который до сих пор жжёт губы. С другой — кто меня прикроет перед боссом? Ами? Она спалит всё за пять минут. Слишком громкая, слишком эмоциональная. Сделает только хуже. Босс заметит сразу, и тогда мне точно не поздоровится. — Ладно, — выдыхаю я, потирая свободной рукой переносицу. — Я попробую договориться с Кенджи. Если получится подходите к входу через пятнадцать минут. — Договорились, — в голосе Ноа проскальзывает что-то тёплое, почти материнское, хотя мы с ней почти ровесницы, она старше меня на год или полтора. — Ждём. Она сбрасывает вызов, а я еще несколько секунд стою, прижав телефон к уху и слушая гудки, потому что не могу заставить себя пошевелиться.Нужно идти к Симидзу.Нужно придумать, как попросить его прикрыть меня перед боссом, чтобы тот не заметил моего исчезновения.Ами справится с залами одна — это факт. Она бы не стала подключать Ноа, если бы не была уверена.Значит, дело только за мной. Убираю телефон в карман, отклеиваюсь от стены и распрямляю плечи. Выхожу из подсобки, прохожу мимо Ами, которая мелькает где-то между столиками с подносом в руках, и направляюсь к барной стойке.Кенджи стоит за кофемашиной, что-то настраивает, его чёлка спадает на глаза, и он время от времени сдувает её, но это не помогает. Заметив меня, он поднимает бровь и улыбается — той своей открытой, чуть глуповатой улыбкой, от которой невозможно злиться. — Каори-сан? — он наклоняет голову набок, как щенок, который пытается понять, чего от него хотят. — Выглядишь так, будто собралась меня о чём-то попросить. Точно. Он уже выучил нас всех, Ами права дополнительная подружка с кое чем между ног. — Кенджи-кун, — начинаю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё колотится, потому что просить о таком впервые. — Мне нужно отлучиться на пару часов. Ты не мог бы сделать вид, что я на месте, если босс спросит? Кенджи перестаёт возиться с кофемашиной и смотрит на меня внимательнее. Его улыбка становится чуть мягче, чуть хитрее. — А что мне за это будет? — Моя вечная благодарность, — говорю я, и уголки губ сами собой поднимаются, потому что с ним действительно легко. — И я подменю тебя в следующий раз, когда тебе понадобится уйти пораньше. — Идёт, — он кивает и протягивает мне руку для рукопожатия, и я пожимаю её, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Но если спалюсь — ты меня не знаешь, договорились? — Договорились, — выдыхаю я, и уже разворачиваюсь, чтобы идти к выходу, когда Кенджи бросает мне вслед: — Каори-сан! Удачи там. С кем бы ты ни пошла гулять, — и я слышу в его голосе улыбку. Не оборачиваюсь. Только машу рукой, рывком снимая с себя рабочий фартучек закидывая ему под барную стойку, быстро прохожу через зал, стараясь не попадаться на глаза боссу, и толкаю дверь на улицу.Февральский воздух бьёт в лицо холодом, и я глубоко вдыхаю, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью.Надо же.Кажется, я действительно это сделала.Сбежала со смены.Возможно мне крышка, но я надеюсь Кенджи сделает все как надо. Всё ради того, чтобы не думать об одном идиоте, который сказал красивые слова, а потом исчез.Ноа и Эмма уже ждут у входа — две фигуры под тусклым светом уличного фонаря, и я иду к ним, чувствуя, как внутри медленно, но верно поднимается что-то похожее на облегчение.Может, сегодня я всё-таки смогу о нём забыть, не думать и не беситься лишний раз.Хотя бы на пару часов. Выхожу к девчонкам, и Эмма уже улыбается во все тридцать два, её светлые волосы развеваются на февральском ветру, а глаза блестят так, будто она задумала что-то грандиозное. Ноа стоит чуть поодаль, засунув руки в карманы длинного пальто, и выглядит расслабленно — насколько это вообще возможно для неё. — Привет, — говорю я, подходя ближе, и даже не останавливаясь, потому что адреналин всё еще гуляет по венам, и нужно убираться отсюда, пока босс не вышел покурить. — Так, а теперь надо максимально быстро уйти с места происшествия. — Что? — Эмма непонимающе моргает, но я уже хватаю её за рукав и тяну вперёд, и Ноа молча идёт рядом, ускоряя шаг. — Если заметят, как я сбежала в самый разгар, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли о том, что босс сейчас может выглянуть на улицу, — пиздец будет и мне, и моему спасителю. — О, так у тебя есть спаситель? — Эмма тут же оживляется, переходя на быстрый шаг, и я почти бегу рядом с ней, потому что остановиться нельзя. — Рассказывай! — Не сейчас, — отмахиваюсь я, сворачивая за угол и только тогда выдыхая, когда ресторан скрывается из виду. — Сначала отойдём подальше. Мы идём быстро, почти бегом, и я чувствую, как ветер хлещет по щекам, как волосы выбиваются из пучка и лезут в глаза, но мне плевать. Главное — дистанция, и не попасться. Только когда мы оказываемся на соседней улице, где уже совсем другие вывески, другие люди, другой воздух, я наконец замедляюсь и перевожу дыхание.— Кажется, пронесло, — выдыхаю я, и Эмма смеётся — звонко, радостно, будто мы только что ограбили банк и теперь празднуем победу. — Ты такая дерзкая, Каори! — она хлопает меня по плечу, и я слегка улыбаюсь, хотя внутри всё еще немного трясёт. — Мне нравится! — Просто у меня инстинкт самосохранения, — пожимаю плечами, и мы идём дальше уже спокойным шагом, вливаясь в вечерний поток людей. Роппонги в семь вечера, это совсем не то, что Роппонги в полночь. Ещё не слишком шумно, ещё не слишком грязно. Офисные работники разбегаются по барам, туристы глазеют по сторонам, где-то играет музыка, но она не бьёт по ушам — просто фоном, приглушённо и ненавязчиво.Ноа идёт слева, Эмма справа, и я чувствую себя так, будто меня выдернули из одной реальности и бросили в другую. Рабочая смена, меню, которые я перебирала в пятый раз, этот дурацкий поцелуй и тишина в телефоне - всё это осталось там, за углом.А здесь просто улица, холодный ветер и две девушки, которые решили меня спасти. — Эмма, — начинаю я, пока мы ждём зелёный свет на пешеходном переходе, — а ты давно знакома с Ноа? — Не особо но, — Эмма кивает, поправляя сумку на плече, и я замечаю, как её глаза теплеют. — Она классная. Спокойная такая, надёжная. Мы как-то быстро сошлись. — Наверное, потому что у тебя характер огонь, — усмехается Ноа, и Эмма тут же толкает её локтем. — А ты лёд, Вдвоём мы идеальный баланс.—Переход загорается зелёным, и мы переходим дорогу, и я не знаю, почему, но мне становится легко. Не внутри там всё еще какая-то сосулька застряла где-то под рёбрами, но рядом с ними легче.Мы заходим в какой-то небольшой переулок, где почти нет людей, и Эмма вдруг поворачивается ко мне: — А расскажи что-нибудь о себе. Мы же почти не общались нормально. — Что рассказывать? — пожимаю плечами, глядя под ноги, чтобы не наступить в лужу. — Живу в Роппонги, работаю в ресторане, учусь в училище. Скучная история. — Не скучная, — вдруг говорит Ноа, и я поднимаю на неё глаза. — Ты не скучная, Каори. Ты просто не любишь рассказывать. Я Отворачиваюсь. — Может быть. Эмма вдруг останавливается, хватает меня за руку и заглядывает в лицо: — А парень у тебя есть? Вопрос бьёт прямо в солнечное сплетение, и я на секунду замираю, потому что в голове сразу всплывает его лицо — Санзу, этот чёртов Харучиё с его шрамами в уголках губ, с его молчанием и вчерашним поцелуем, от которого до сих пор губы горят. — Нет, — отвечаю слишком быстро, и Эмма щурится, явно не веря. — А звучит так, будто есть. — Было что-то, — мягко вставляет Ноа, и я стреляю в неё взглядом, потому что она лезет не в своё дело, но подруга только пожимает плечами. — Ами рассказала. Конечно. Ами. Кто еще. — Ничего не было, — отрезаю я и иду быстрее, чтобы они не видели моего лица. — Просто какая-то муть. Не стоит внимания. — Вот именно, — неожиданно горячо поддерживает меня Эмма, догоняя и беря под руку. — Забей на всякую муть! Давай лучше поговорим о чём-нибудь приятном. — Например? — я всё ещё напряжена, но её тепло, которое передаётся через руку, понемногу размораживает. — Например, о Ноа и Дракене, — Эмма понижает голос до заговорщического шёпота, и я краем глаза замечаю, как Ноа закатывает глаза, но не останавливается и не отрицает. — Ты видела, как он на неё смотрит? — Не видела, — честно говорю я, потому что Дракен это Кен Рюгудзи, правая рука Майки, и он всегда выглядит серьёзным и неприступным, как стена. — Но догадываюсь. — Он смотрит так, будто она единственный человек на земле, — мечтательно выдыхает Эмма, и я невольно улыбаюсь. — Это и мило, и бесит одновременно. — Почему бесит? — спрашиваю я, и мы сворачиваем в сторону небольшого сквера, где почти нет ветра. — Потому что он молчит! — восклицает Эмма, разводя руками. — Они оба молчат! Ноа — вся в себе, Кенчик — весь в себе, и мы все смотрим на это и страдаем. — Никто не страдает, — спокойно говорит Ноа, и я вижу, как кончики её ушей розовеют, хотя на улице холодно. — Просто всему своё время. — Время! Сколько можно ждать? Вы уже по ощущениям сто лет ходите вокруг друг друга. — Меньше месяца, — поправляет Ноа, и я смотрю на неё с интересом. Она редко говорит о таком. — И я не тороплюсь. — Правильно делаешь, — неожиданно для самой себя говорю я. — Пусть сначала докажет, что серьёзен. Эмма поворачивается ко мне, и её глаза сверкают: — О, Каори, ты, мой человек! Я тоже так думаю! — Ты пять минут назад жаловалась, что мы оба молчим, — напоминает ей Ноа, сама же Эмма отмахивается. — Это разные вещи! Я хочу, чтобы он признался. Но если он признается, он должен быть готов к последствиям. Мы заходим в сквер, садимся на лавочку, холодную, но это лучше, чем стоять, и я смотрю на редкие звёзды, которые уже начали проступать на тёмном небе. — А ты, Эмма? — спрашиваю я, чтобы перевести тему, потому что говорить о чьих-то отношениях легче, чем о своих. — У тебя есть кто-то? Эмма смеётся, запрокинув голову, и её светлые волосы рассыпаются по плечам. — Нет, конечно! У меня брат глава банды. Какие парни? Все боятся. — Не все, — тихо говорит Ноа, и Эмма замолкает на секунду, но быстро берёт себя в руки. — Ладно, один не боится, но он дурак. — Какой? — я поворачиваюсь к ней, и Эмма вдруг становится серьёзной. — Не важно. Забудь. Я не настаиваю, хотя внутри шевелится любопытство. Но я знаю, что лезть в чужие тайны плохая идея. Особенно когда у самой этих тайн целый вагон и маленькая тележка. — Расскажи лучше о Майки, — прошу я, потому что слышала это имя много раз, видела тоже раза два от силы. но никогда не слышала историю от самой Эммы. — О, — Эмма улыбается, и её лицо становится мягче, будто она вспоминает что-то тёплое. — Майки это Манджиро Сано. Глава Тосвы. — Я знаю, кто это, — киваю я. — Но почему Майки? Это же не японское имя. — Потому что он сам его придумал, — голос Эммы становится тише, она смотрит куда-то вдаль, на огни Роппонги которые мерцают за деревьями. — Когда я только появилась в их доме, я была… ну, чужой. И моё имя «Эмма» для Японии странное. Все вокруг говорили неправильно, косились, переспрашивали.—Я молчу, слушая, и краем глаза замечаю, что Ноа тоже замерла видимо, слышит это впервые.— И тогда он, — Эмма проводит рукой по волосам, убирая их от лица, — просто взял и начал называть себя Майки. Чтобы мне не было неудобно. Чтобы я знала — я не одна такая странная. В горле встаёт ком. — Это… — я замолкаю подбирая слова, и понимаю, что ничего подходящего не приходит в голову. — Это самая лучшая поддержка, — заканчивает за меня Ноа. — Он ахуенно поддержал тебя. — Да, — кивает Эмма, и я вижу, как её глаза блестят, то ли от ветра, то ли от чего-то ещё. — Он всегда меня поддерживал. С первого дня. Даже когда я была ну, скажем что ужасной - когда злилась и отталкивала его. Он просто был рядом. —Смотрю на неё и чувствую что-то тёплое внутри, что-то, что оттаивает эту чёртову сосульку под рёбрами.У меня нет брата. Никто никогда не менял своё имя, чтобы мне было легче.Но я понимаю, о чём она говорит. О том, как важно, чтобы кто-то был рядом. Просто был. Без условий. Без качелей.Вздрагиваю от этой мысли, потому что снова о нём, о Харучиё. Нет. Не сейчас. — Классный у тебя брат, — говорю я, и Эмма улыбается широко, искренне, будто я сказала что-то очень важное. — Классный, — соглашается она. — Хотя и бесит иногда. — Это у всех братьев так, — смеётся Ноа, мы все трое улыбаемся сидя на холодной лавочке в маленьком сквере Роппонги.И на несколько минут я действительно забываю. О нём. О поцелуе. О тишине в телефоне. Здесь и сейчас, просто трое девчонок, холодный ветер и огни города, который никогда не спит.

***

Мы бредём по вечернему Роппонги без конкретной цели, сворачивая в те переулки, где меньше людей, и я впервые за долгое время чувствую, как плечи опускаются — не полностью, конечно, всё ещё есть этот внутренний контроль, который не отпускает меня никогда, но хотя бы перестаю себя чувствовать сжатой пружиной. Эмма что-то рассказывает — громко, жестикулируя, и прохожие оборачиваются, но ей плевать, она вообще не из тех, кто оглядывается на чужое мнение, а Ноа идёт рядом и иногда вставляет короткие реплики, которые почему-то всегда попадают в точку. Я смеюсь. По-настоящему, а не просто растягиваю губы для вежливости и этот звук кажется мне чужим, будто я давно его не слышала. Они тащат меня в какой-то маленький магазинчик с безделушками, и я верчу в руках дурацкие брелоки, думаю о том, что Ами точно купила бы себе кота с огромными глазами, и ставлю его обратно на полку. Ноа рассматривает свечи, нюхает каждую, морщит нос, а Эмма примеряет дурацкие очки в толстой оправе и строит рожицы в зеркало,а мы обе ржём над ней, потому что выглядит это уморительно. Выходим на улицу, и я чувствую как щиплет глаза от холодного ветра, но мне не холодно а тепло. Странно. Наверное, это потому что они рядом. Эмма рассказывает про Майки — как он в детстве умудрился застрять в стиральной машине, пытаясь достать оттуда свою любимую футболку, я представляю этого серьёзного парня главу банды, с ногами торчащими из барабана, это пробивает на улыбку. Потом что то про Дракена — что он единственный, кто может осадить Майки одним взглядом, и что они дружат с детства, что у Кена татуировка на всю голову но под ней скрывается самый надёжный человек, которого она знает. Ноа слушает и иногда поправляет — мягко, без желания спорить, просто добавляя детали, а я замечаю, как её голос теплеет когда речь заходит о Дракене. Она думает, что никто не видит, но я вижу. Потому что сама такая — когда внутри что-то оттаивает, это всегда заметно, даже если ты молчишь. Потом разговор сворачивает к Тосве, и я слушаю в пол-уха, потому что, честно говоря, банды — это не моё, я всегда держалась от этого подальше, но Эмма говорит с таким воодушевлением, что я невольно вникаю. Оказывается, Тосва — это не просто шайка гопников, как я наивно полагала. Это что-то вроде семьи, где каждый за каждого, где есть свои правила, своя иерархия и Майки — не просто глава, он тот, кто держит всё это вместе. — А ты знаешь Такаши Мицую? — вдруг спрашивает Эмма, а я киваю, потому что видела его несколько раз. Тот самый парень с сиреневыми волосами — тогда у храма Мусаши, когда я была там, ну и в гараже, куда я ходила с Ноа. Он всегда улыбается, всегда приветлив, и я думала о нём как о «милом гопнике» ну, знаешь, такие дружелюбные ребята из уличных банд, которые вроде и могут за себя постоять, но при этом не выглядят опасными. — Так вот, — продолжает Эмма, и её голос становится мягче, — Миццу-кун не просто так такой. У него две младшие сестры Луна и Мана. И он заботится о них. Один. С тех пор, как родители… Она не договаривает, но я понимаю. — Он их в школу отводит, уроки проверяет, — добавляет Ноа, я смотрю на неё, потому что в её тоне тоже проскальзывает что-то тёплое. — И при этом ещё успевает готовить, шить, чинить всё, что ломается. Он мастер на все руки. — Серьёзно? — я даже останавливаюсь на секунду, потому что эта картина не вяжется с образом парня в бандитской форме. Сиреневые волосы это ладно, нашивки на плаще тоже, но он… шьёт? Готовит? Заботится о сёстрах? — Серьёзнее некуда, — Эмма кивает, и её глаза блестят. — Я как-то видела, как он штопал куртку одному из новеньких. Представляешь? Сидит такой, иголку в руках держит, и все вокруг него, как цыплята, ждут, пока он закончит. Я невольно улыбаюсь, представляя эту картину, и внутри разливается что-то тёплое и немного щемящее. Такаши Мицуя. Не просто «милый гопник». А парень, который тащит на себе семью, который не ноет, не жалуется, просто делает то, что нужно. Который умеет быть жёстким, когда надо, и мягким, когда надо. Который не стесняется шить или готовить, потому что для него это не «не мужское дело», а просто способ позаботиться о тех, кого он любит.И почему-то сразу вспоминается Ами.Моя вечно активная, громкая, неуёмная Ами, которая никогда не сидит на месте, которая постоянно втягивает меня в какие-то авантюры и которая, если честно, заслуживает кого-то, кто сможет её… не удержать — это невозможно, да и не нужно, — а просто быть рядом. Тем, кто не будет пытаться её переделать, а примет такой, какая она есть. Но при этом сможет её усмирить, когда она заходит слишком далеко. Не жёстко, не приказным тоном, а просто — своим присутствием. Спокойствием. Уверенностью. Мицуя выглядит именно таким. Активный – да, он в банде, он дерётся, он постоянно куда-то движется, но при этом в нём есть какая-то внутренняя тишина. Баланс. Он не взрывается, не мечется, просто делает своё дело.И возможно, именно такой и нужен Ами.Не в плане «о боже, они должны быть вместе», нет. Просто… если бы она встретила кого-то вроде него — спокойного, надёжного, умеющего и постоять за себя, и позаботиться о других, — ей было бы хорошо. Она перестала бы искать приключений на свою голову, потому что нашла бы то, что искала, — не опасность, а тихую гавань. Не скучную, нет, Ами заскучает, если будет слишком спокойно. Но с таким, как Мицуя, скучно не будет — он сам по себе интересный, просто не шумный.Я иду дальше, слушая, как Эмма продолжает рассказывать о других членах Тосвы, и улыбаюсь своим мыслям.Надо будет как-нибудь свести их.Или нет. Не лезь, Каори. Твоя подруга сама разберётся.Но внутри уже теплится эта дурацкая надежда — что Ами встретит кого-то, кто её поймёт. Кто не испугается её энергии, а подстроится. Кто будет рядом, когда надо, и отойдёт, когда надо.Кто будет таким же надёжным, как этот парень с сиреневыми волосами, который по ночам штопает куртки, а по утрам отводит сестёр в школу. Мы сворачиваем на главную улицу, и я щурюсь от ярких вывесок, чувствуя, как напряжение окончательно отпускает. Он всё ещё не написал.Но сейчас мне уже плевать.Сейчас я с ними, и это важнее. Эмма смотрит на часы, и её лицо вытягивается так, будто она увидела привидение. — Вот блин, — выдыхает она, и в этом выдохе слышится что-то среднее между паникой и обречённостью. — Я должна была быть дома в одиннадцать тридцать.—Я перевожу взгляд на экран своего телефона, двенадцать ровно. Полчаса просрочки. И судя по тому, как Эмма хватает меня за руку и начинает тянуть в сторону, домой она не хочет возвращаться вообще, но понимает что надо. — Дед будет ругаться, — бросает она на ходу, и я вижу, как её плечи напрягаются под пальто. — Сильно ругаться.—Мы ускоряем шаг, и я благодарна, что забрели недалеко от её дома. Ещё пять минут быстрой ходьбы и мы останавливаемся у её калитки. Эмма переводит дух, поправляет волосы, пытаясь выглядеть так, будто только что не носилась по ночному Роппонги как угорелая, и поворачивается к нам. — Ладно, я побежала, — говорит она, и её голос звучит уже спокойнее, хотя в глазах всё ещё плещется тревога. — Спасибо за компанию. — Пока, — киваю я, и Ноа тоже машет рукой.Эмма исчезает за калиткой, и мы слышим, как хлопает дверь дома, а потом приглушённый мужской голос, который что-то говорит, и Эмма отвечает слишком бодро, слишком весело, чтобы это было правдой.Ноа улыбается, качает головой, и мы разворачиваемся. Теперь нас двое. Мы идём обратно, и я замечаю, что ветер стал сильнее, или мне просто кажется, потому что без Эммы, которая заполняла собой всё пространство вокруг, улица кажется пустыннее и холоднее. Ноа молчит, но её молчание не тяжёлое, а какое-то своё, уютное, и я не чувствую необходимости что-то говорить.Мы сворачиваем на окраину Сибуи здесь уже не так людно, вывески горят тусклее, и тени становятся длиннее. Я смотрю по сторонам, отмечая про себя каждую машину, каждого прохожего, привычка, от которой не могу избавиться, и думаю о том, что неплохо бы вызвать такси, но Ноа идёт уверенно, будто знает, куда направляется, и я не спрашиваю. А потом я слышу это. Сначала – далёкий гул, почти неразличимый за шумом города, но он быстро нарастает, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. Знакомый звук. Рёв мотоциклов.Ноа вдруг останавливается, и я замечаю, как её плечи поднимаются — она напряжена. Это удивляет меня, потому что Ноа не из тех, кто реагирует на уличный шум. Она вообще редко на что-то реагирует. — Что то случилось? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы.Ноа молчит несколько секунд, прислушиваясь, и я смотрю на её профиль освещённый тусклым светом уличного фонаря, с острыми скулами и сжатыми губами. — Я видела байк Майки, — наконец говорит она, и её голос ровный, но я чувствую что-то не так. — Когда мы провожали Эмму. Он стоял во дворе. — И? — я не понимаю, к чему она клонит. — Дракен сказал, что в Сибуе так поздно никто не гоняет, — Ноа поворачивается ко мне, и её глаза блестят в темноте. — Кроме Тосвы. И то без Майки редко кто гоняет. У меня внутри холодеет.Не потому, что я боюсь Тосву. Я видела их ребят, они не выглядят опасными — ну, большинство. Но то, что Ноа, которая никогда не паникует, вдруг становится серьёзной и собранной, заставляет мой пульс ускориться. — Может, просто кто-то из их друзей?— предполагаю я, хотя сама не верю в это.— Может, — Ноа кивает, но я вижу — она не убеждена. Рёв становится громче. Ближе.Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда идёт звук, но в узких улочках Сибуи эхо разносится так, что невозможно определить направление. Кажется, что мотоциклы окружают нас со всех сторон, хотя я ни одного ещё не видела. Внутри поднимается тревога.Не паника - нет, я не из тех, кто паникует, но какое-то неприятное ощущение, будто кто-то проводит холодным пальцем по позвоночнику. Я сжимаю руки в карманах пальто, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Давай уйдём отсюда, — говорю я, и Ноа кивает. Мы ускоряем шаг, сворачивая в ближайший переулок, но рёв не становится тише. Наоборот он нарастает, и я понимаю, что мотоциклы движутся в нашу сторону.Не специально. Скорее всего, просто совпадение. Но от этого не легче. Я вспоминаю, что говорила Эмма о Тосве, что они как семья, что они защищают своих. Но сейчас я не «своя». Да я вроде и не была. Я просто девушка на ночной улице, и рёв мотоциклов заставляет моё сердце биться быстрее, потому что мозг автоматически рисует картины из новостей и из рассказов, которые я слышала краем уха.Ноа берёт меня за руку, ее рука холодная, я чувствую это, хотя сама замерзла, — и тянет за собой. — Сюда, — говорит она коротко, и мы ныряем в арку, где темно и тесно, и я слышу только наше дыхание и гул, который теперь кажется совсем близко.Я смотрю на неё, пытаясь понять, боится ли она сама, но лицо Ноа спокойно — слишком спокойно, будто она играет роль. Или действительно умеет держать себя в руках лучше, чем я.— Кто это может быть? — шепчу я, хотя знаю, что она не знает ответа. — Не знаю, — Ноа качает головой, и её светлые волосы скользят по плечам. — Но мы не будем проверять. Она права.Проверять — глупо.Мы стоим в арке, прижавшись друг к другу, и слушаем, как рёв мотоциклов нарастает, а потом — внезапно — начинает затихать.Эти «кто то» проехали мимо.Я выдыхаю, сама не заметив, что задерживала дыхание, и чувствую, как внутри всё дрожит мелкой дрожью. — Уехали, — констатирует Ноа, и я киваю. Мы ждём ещё минуту, прислушиваясь, но звук становится всё тише, пока не исчезает совсем.— Пошли, — говорю я, и мы выходим из арки. Улица пуста. Только свет фонарей и наша тени на асфальте.Я смотрю на Ноа, и она смотрит на меня. — Может, всё-таки вызовем такси? — предлагаю я, и подруга кивает. — Давай. Я достаю телефон, набираю номер, и пока жду ответа, думаю о том, что этот вечер начался как попытка сбежать от одного, а закончился тем, что я пряталась от другого. Опять какие то качели. Везде качели. Никогда не любила на них кататься, даже в детстве. Потому что как то чуть не была сбита какой то девочкой что каталась в нашем старом дворе.

***

Такси мягко трогается с места, и я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы, которые всю дорогу были сжаты в ожидании чего-то — рева мотоциклов, резкого торможения, чужого голоса, — но ничего не происходит, и это почти раздражает. В салоне тихо, только радио играет что-то на фоне — голос диктора, который вещает о завтрашней погоде, перемежается с попсовыми мелодиями, и я не вслушиваюсь, просто позволяю звукам проходить сквозь меня, пока смотрю в окно.Ночной Токио проплывает за стеклом — неон вывесок, редкие прохожие, сворачивающие в переулки, светофоры, которые мигают жёлтым, и я думаю о том, как странно устроен этот город. Днём он бешеный, переполненный, давит на уши и плечи, а ночью — спокойный, почти пустой, и в этом есть что-то уютное, будто город наконец-то выдыхает и позволяет себе расслабиться. Поворачиваю голову в сторону Ноа и замечаю, что её голова склонилась к плечу, глаза закрыты, дыхание ровное и глубокое. Уснула. Прямо в такси, на холодном сиденье, под это дурацкое радио. Внутри что-то теплое шевелится, не жалость, нет, конечно нет – скорее какое-то щемящее чувство, от которого хочется убрать прядь волос, упавшую ей на лицо, что я и делаю, осторожно, чтобы не разбудить. Волосы мягкие, скользят между пальцами, и я убираю их за ухо, наблюдая, как Ноа чуть хмурится во сне, а потом лицо снова разглаживается.Она выглядит младше так. Спокойнее. Без этой вечной собранности, без контроля, который она держит над собой днём. Отворачиваюсь к окну и смотрю на своё отражение в стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами, и понимаю, что выгляжу не лучше. Думаю о том, что сказал Санзу вчера. «Не знаю, что ты со мной делаешь, но думаю только о тебе». Ирония.Думает, значит. Так сильно, что за весь день не нашёл минуты написать.От этой мысли челюсть сжимается сама собой, и я чувствую, как ноют мышцы от напряжения, которое не отпускает даже сейчас, в тепле такси, под монотонный голос диктора.Всё. Решаю прямо здесь, в этой машине, пока Ноа спит, а водитель смотрит на дорогу и не обращает на меня внимания. Я Закончила.Не хочу этого. Не хочу его. Не хочу качелей, на которых меня бросает то вверх, то вниз, пока у меня внутри всё переворачивается от неизвестности.Вчера ещё думала — может, дать шанс. Посмотреть, что будет. Утром, когда просыпалась, поймала себя на мысли, что проверяю телефон, хотя обычно не делаю этого сразу. Днём, на работе, прокручивала в голове его слова и чувствовала это дурацкое смущение, которое поднималось откуда-то из груди и разливалось теплом по телу. «Стерпится=слюбиться» Глупость. Внутри пустота, и это пугает меньше, чем то, что было до этого. Потому что пустота — это понятно. В пустоте не больно. В пустоте можно дышать.Он то есть целует, говорит красивые слова, смотрит так, будто я — единственная, кто существует в этот момент. То его нет — просто исчезает, не пишет, не звонит, будто ничего не было. А иногда он злой, и я не понимаю, откуда это, и что я сделала не так, и почему он срывается на мне, если сам сказал, что думает только обо мне.Зачем мне это? Я и так мало о нём знаю. Почти ничего. Только то, что он из Тосвы, что у него эти шрамы в уголках губ, которые делают его лицо одновременно привлекательным и пугающим. И что он молчит. Много молчит. А когда говорит не всегда понятно, шутит или серьёзен.Не хочу разбираться.Не хочу вникать.Я не хочу ждать у телефона, как дура, и надеяться, что он вспомнит о моём существовании.Лучше сейчас остановиться, пока ничего не началось. Пока я ничего не чувствую — ну, может, кроме смущения и мелкой симпатии, которая появилась от его внимания, от слов, которые он говорил, от того, что кто-то вообще на меня посмотрел и сказал, что думает только обо мне.Но это не любовь.Это даже не влюблённость. Это просто — приятно. Когда тебе уделяют внимание. Когда говорят такие вещи. Когда целуют так, что колени слабеют.Но приятное быстро проходит, а глупость остаётся.А я не хочу выглядеть глупо.Не хочу быть той, кто ждёт.Не хочу быть той, кто надеется, бегает. Поэтому всё. Точка.Подурачилась, побыла дурочкой, развлеклась - И хватит. Смотрю на своё отражение в стекле и киваю сама себе, будто заключая сделку.С завтрашнего дня никаких мыслей о нём. Если напишет — отвечу, но без энтузиазма. Если не напишет тем лучше. Сама не буду искать. Не буду заходить в чат, проверять, был ли он в сети. Не буду прокручивать в голове тот вечер. Его губы….Нет. Стоп. Не думать. Отворачиваюсь от окна и смотрю на спящую Ноа, на её ровное дыхание, на спокойное лицо, и завидую ей — не тому, что она спит, а тому, что она, кажется, знает, чего хочет. Или хотя бы не мучается такими дурацкими вопросами.Машина замедляется, сворачивает во двор, и я узнаю эти очертания, знакомые дома, редкие фонари, пустые детские площадки, которые днём выглядят уныло, а ночью почти красиво.Такси останавливается прямо у подъезда Хайтани.Того самого.. Где живут эти двое, которые держат в страхе весь район — или не в страхе, а просто следят за порядком, я так и не поняла до конца.Ноа открывает глаза резко, будто и не спала вовсе, и я вижу, как она моргает, привыкая к темноте за окном. — Приехали? — голос у неё сонный, чуть хриплый, и она трёт глаза кулаком, как маленькая. — Ага, — киваю я, расплачиваясь с водителем и забирая сдачу. Мы выходим из такси, и холодный воздух бьёт в лицо, заставляя меня поёжиться. Ноа потягивается, поправляет пальто и смотрит на подъезд Хайтани, потом на свой в конце двора, за детской площадкой и рядом припаркованных машин. — Ну , — она поворачивается ко мне, и в тусклом свете фонаря я вижу её улыбку чуть усталую, но тёплую, — чтобы нам было идти по подъездов одинаково. Фыркаю. Ну вот почему нам «одинаково» Прям возле подъезда этого кретина с Косами… — Типа того.-Она смеётся тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как это тепло разливается где-то в груди, оттесняя холод, который скопился там за вечер. — Спокойной ночи,Као-Чан, — говорит Ноа и машет рукой, прежде чем развернуться и пойти к своему подъезду, медленно, но уверенно, и я смотрю ей вслед несколько секунд, а потом иду к своей двери. Двор пуст. Тишина. Только где-то далеко лает собака.Поднимаю голову и смотрю на окна Хайтани, третьий этаж, свет не горит.И внутри ничего.Ни страха, ни любопытства, ни разочарования.Пусто.И это хорошо. Ноа уже скрылась за дверью своего подъезда, а я всё стою и смотрю туда, будто боюсь, что она не дойдёт эти жалкие пять метров, я идиотка, конечно, дойдёт, тут идти-то три шага, фонари горят, двор пустой, но что-то внутри не даёт развернуться, пока створка не захлопывается окончательно, и этот глухой звук почему-то успокаивает, хотя причин для беспокойства не было вообще.Наконец отвожу взгляд, лезу в сумку, и пальцы сами нащупывают пачку в боковом кармане, вытаскиваю, сжимаю, и внутри ничего. Пустая. Картон хрустит под пальцами, и я чувствую, как в груди поднимается глухое раздражение, потому что опять, опять, опять она закончилась, когда я не ждала, когда не проверила заранее, и теперь стою здесь, мёрзну, и единственный способ выдохнуть — это мять в руке пустую пачку, которая не даст даже затяжки. — Да блять.—Срывается почти нервно, и я слышу свой голос в тишине двора — чужой, резкий, и бесит это всё: и то, что сигареты кончились, и то, что я снова не заметила, и то, что мой способ расслабиться, губящий лёгкие, такой привычный, что без него руки не знают, куда деться, каждый раз исчезает так быстро и незаметно, будто кто-то ворует пачки у меня из-под носа.Сую пустую обратно в сумку, застёгиваю молнию и понимаю — нужно идти в магазин. Тот самый, за углом. Круглосуточный. С яркой вывеской и вечно сонным продавцом, который не смотрит на покупателей дольше, чем нужно.Тот самый, возле которого я тогда столкнулась с Харучиё — он выходил из-за угла, и я чуть не врезалась в него, а он посмотрел так, будто я была единственным человеком на всей улице, и спросил, мое имя. И тот же самый, где я впервые переглянулась с Раном — он стоял у автомата с напитками, ленивый, полусонный, и его взгляд скользнул по мне, остановился на секунду, и я тогда не поняла, что это было, просто прошла мимо, чувствуя, как спину сверлит чужое внимание.И всегда одна причина. Всегда похожие моменты. Закончились сигареты или бежала за чем-то ночью, потому что днём не хватило времени или не хотелось выходить. И всегда это происходит в темноте, когда двор уже пустой, фонари горят тускло, и кажется, что ты одна во всём районе.Глупость.Откидываю эти мысли, потому что суеверия — для дураков, а я не хочу накручивать себя перед обычным походом в магазин. Ничего не случится. Просто куплю пачку, вернусь, закурю на крыльце и пойду спать.Всё просто. Застёгиваю пальто, поправляю сумку на плече и иду к выходу со двора, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, холодный, февральский, и где-то за домами шумит проспект, а впереди тусклый свет уличных фонарей и круглая вывеска магазина, которая мигает в темноте, как маяк. Захожу в магазин, и звон колокольчика над дверью режет тишину, такой привычный, почти домашний звук, от которого внутри что-то расслабляется, будто я переступила не порог, а какую-то невидимую границу между улицей и маленьким тёплым миром, где пахнет кофе и чистящими средствами. За кассой — она, милая девушка лет двадцати пяти, с вечной улыбкой и аккуратно собранными в пучок волосами, та самая, которая уже запомнила меня, потому что я прихожу сюда часто, слишком часто, и каждый раз беру одно и то же. Внучка госпожи Акиямы — той самой восьмидесятилетней старушки, которая иногда сидит в углу с вязанием и смотрит на покупателей поверх очков так, будто знает о них всё.Киваю ей, прохожу к стеллажу с сигаретами, беру свою обычную пачку — красную, с золотыми буквами, которую уже не глядя узнаю на ощупь, — и захожу в соседний ряд за банкой содовой. Металл холодный, покрытый капельками конденсата, и я сжимаю его в ладони, чувствуя, как влага проступает между пальцами, пока иду обратно к кассе.Девушка пробивает товар, называет сумму, и я расплачиваюсь, слушая в пол-уха, как она говорит что-то о погоде — завтра, кажется, будет ещё холоднее, и я киваю, хотя мне всё равно, потому что завтра я буду в другом месте и в другой шкуре. Отвечаю что-то короткое, улыбаюсь вежливо, но не слишком, и прячу сигареты в сумку, а банку оставляю в руке содовую я выпью на ходу, она освежает, даже когда на улице минус. — Доброй ночи, — говорю я, и девушка отвечает тем же, добавляя что-то про удачные смены в ресторане, я как то говорила что работаю в центре официанткой, и я выхожу под холодный ветер, слыша, как колокольчик снова звенит, а дверь захлопывается за мной, отрезая тепло и свет.Пальцы дрожат, когда я открываю пачку – новые, полные, с фольгой, которая хрустит под ногтем, и вытаскиваю одну сигарету, зажимаю её в губах, чиркаю зажигалкой, и первый вдох обжигает горло, разливаясь теплом где-то в груди, и я выдыхаю дым, смотрю вверх.Небо сегодня чёрное, но не сплошное,в нём прорези звёзд, мелких и крупных, и луна висит низко, почти над крышами, жёлтая, круглая, и почему-то сегодня она кажется особенно красивой, будто кто-то нарисовал её специально для меня, чтобы я стояла здесь, мёрзла и смотрела, не замечая времени.Точно... Риона. Тогда, давно, всучила мне эту малюсенькую камеру со словами: «Для редких, но приятных кадров». И я засунула её в сумку и забыла, потому что редкие кадры не случаются каждый день, а сегодня, кажется, тот самый случай.Лезу в сумку, роясь в мелких отделениях, и пальцы нащупывают что-то твёрдое, маленькое - вытаскиваю, смотрю: она, та самая, чёрненькая, с крошечным объективом, похожая на игрушку, но рабочая, Риона не дала бы мне сломанную. Зажимаю сигарету в губах, дым лезет в глаза, щиплет, но я не убираю её, просто щурюсь и смотрю в зрачок, нажимаю кнопку, и камера тихо щёлкает снимок луны, звёзд, крыш, всего этого февральского неба, которое сегодня особенно красивое.Пячусь назад, не отрывая глаз от видоискателя, ловлю кадр, ещё один, ещё, и нога скользит по чему-то мокрому, я теряю равновесие, и воздух вышибает из груди, когда я падаю — больно, спиной, локтями, и холодная вода просачивается сквозь пальто, добираясь до кожи, и я чувствую, как внутри всё замирает на секунду, а потом взрывается злостью. Лужа. Я сижу в луже.Холодно. Мокро.Поворачиваю голову, смотрю, что стало причиной — байк. Чёрный, блестящий,с какими то надписями, наверное дорогой, припаркованный так, что его заднее колесо торчит прямо на пешеходной дорожке, и я, пятившаяся назад, споткнулась именно об него. — Кто блять так паркуется?! Крик вырывается сам, и я вскакиваю, не чувствуя холода, только злость, которая разливается по телу горячей волной, и пинаю мотоцикл со всей дури, носком ботинка, так, что вибрация от удара идёт в колено.Мотоцикл заваливается на бок с глухим металлическим стуком, и я слышу, как где-то внутри него начинает звучать сигнализация — противная, визгливая, режущая уши, разрывающая ночную тишину на куски.Вот дерьмо.Из магазина вылетает тот самый мужчина в форме — я даже не заметила его, когда заходила, он стоял где-то в глубине, за стеллажами, выбирал, наверное, носки или ещё какую-то мужскую хрень, а теперь он здесь, прямо передо мной, и его лицо красное, глаза выпучены, и он бежит ко мне так, будто я только что подожгла его дом. — Ты! — орёт он, и я чувствую, как его пальцы впиваются в мой локоть больно, жёстко, так, что кости ноют, и я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но он держит крепко, слишком крепко, и его дыхание пахнет кофе и чем-то кислым. — Овца! Ты сдурела совсем?! Я смотрю на него, пытаюсь сказать что-то, но язык не слушается, и взгляд падает на его грудь нашивка, блестящая, с гербом, и буквы, которые складываются в слово, от которого внутри всё переворачивается.Полиция. Вот дерьмо.…Это Полицейский. И я только что пнула его мотоцикл. С ноги. Со всей дури. Он упал, сигнализация орёт до сих пор, и я стою, мокрая, холодная, с сигаретой в пальцах, которая почти догорела и вот-вот обожжёт кожу, и смотрю на него, понимая, что сейчас произойдёт что-то очень плохое. Нет, ну я же не виновата что полицейский парковаться не умеет? Особенно когда у меня и так «чудное» настроение? Я конечно после прогулки с Эммой и Ноа уже не особо на нервах. Но эта лужа..Этот сраный байк! — Ты понимаешь, что ты натворила? — он не отпускает мой локоть, и я чувствую, как его пальцы сжимаются ещё сильнее, и внутри поднимается паника, не та, которая заставляет бежать и кричать, а та, которая сковывает тело, делает его ватным, непослушным, и я не могу даже дёрнуться нормально. — Я… — начинаю, но он не даёт договорить. — Заткнись! — орёт он, и его лицо теперь прямо перед моим, красное, с налитыми кровью глазами, и я вижу каждую морщину, каждую пору, и чувствую запах пота, смешанный с тем же кофе. — Ты хоть знаешь, сколько это стоит?! Я молчу, потому что говорить бесполезно — он не слушает, он в ярости, и его пальцы на моём локте, кажется, оставят синяки, и я уже чувствую, как будет болеть завтра, хотя завтра может и не наступить, если он сделает то, что, кажется, собирается.Он достаёт наручники — железные, холодные, и я смотрю на них, расширенными глазами, потому что это не может происходить со мной, это какой-то бред, но щелчок, который я слышу через секунду, когда металл замыкается на моих запястьях, слишком реальный, и боль от того, как он затягивает их, слишком острая. — Пиздец тебе, — цедит он сквозь зубы, и я чувствую, как внутри всё обрывается. — Поедешь в участок, там разберёмся. Трое суток минимум посидишь в «обезьяннике» Вот это да.Я даже не знаю, есть ли у меня три суток, чтобы сидеть где-то, конечно выбора теперь у меня нет..Но у меня же работа, учёба, этот чёртов Санзу, который не написал, и качели, и всё остальное, что я хотела забыть, а теперь придётся забывать в участке, в наручниках, потому что я пнула какой то мотоцикл. Идиотка.Какая же я идиотка. Он отпускает мой локоть, достаёт телефон, и я стою, не двигаясь, потому что двигаться бесполезно — наручники держат крепко, и если я дёрнусь, будет только хуже. Он набирает номер, подносит трубку к уху, и я слышу, как он говорит кому-то — коротко, резко, по-военному: — Да, задержание. Пришлите машину к круглосуточному на Хигаси-Адзабу. Голос его звучит спокойнее, но я чувствую — он всё ещё зол, просто взял себя в руки, потому что разговор с начальством требует другого тона.Закончив, он убирает телефон и смотрит на меня — холодно, оценивающе, будто я какая-то особо опасная преступница, а не девушка, которая просто пнула мотоцикл, потому что споткнулась об него и упала в лужу. — Жди, — бросает он и отворачивается к своему байку, который всё ещё лежит на боку, и сигнализация, кажется, начала затихать, но всё ещё противно визжит где-то в темноте. Я стою, смотрю на свои руки в наручниках, чувствую, как холодный металл впивается в кожу, и внутри — пустота. Не страх, не злость, не паника. Просто пустота, потому что я уже перегорела за эту ночь — сначала Харучиё, потом эта прогулка, потом мотоциклы, которые гоняли где-то рядом, потом пустая пачка, потом лужа, а теперь наручники. Ну всё.Мне пиздец. Поднимаю глаза к небу — звёзды всё так же красиво блестят, луна висит низко, и мне хочется смеяться, потому что камера, которой я хотела сделать редкий кадр, валяется где-то в луже, сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы, а я стою в наручниках перед полицейским, мокрая, злая, и ничего не могу с этим сделать.Отлично.Просто отлично.

***

Сижу на холодном сиденье полицейской машины, руки скованы спереди, металл давит на запястья, и я чувствую, как он нагревается от моей кожи, но всё равно остаётся чужим, непривычным, впивающимся в сознание напоминанием о том, что я больше не контролирую ситуацию. Водитель — тот самый, который орал на меня у магазина, — молчит, смотрит на дорогу, и его профиль кажется вырезанным из камня, ни одной эмоции, только челюсть сжата так, что желваки ходят под кожей.Пытаюсь достать телефон, но руки в наручниках не слушаются, и я смотрю на свою сумку, которая валяется на соседнем сиденье, раскрытая, и оттуда торчит край пачки сигарет — ирония, я только что купила их, а покурить уже не дадут. Тянусь, задеваю пальцами край чехла, вытаскиваю, и экран загорается — полный заряд, но нет сигнала. Блокировка. Или глушилка, или просто зона такая, я не знаю, но факт остаётся фактом: позвонить я смогу только из участка.Если вообще смогу.И то скорее всего только утром. Хикари. Мысль о сестре врезается в голову, и я чувствую, как внутри что-то сжимается — не страх, нет, скорее какая-то тянущая боль под рёбрами, потому что я знаю, что она спит сейчас, в своей комнате, свернувшись калачиком под одеялом, и её лицо даже во сне напряжённое, будто она всё время ждёт чего-то плохого. Я не буду звонить ей ночью. Даже если дадут телефон.Даже если она единственная, кто может меня вытащить.Потому что она и так мало спит — я вижу это по тёмным кругам под глазами, по тому, как она замирает на секунду, когда думает, что никто не смотрит, по её нервным пальцам, которые вечно теребят край одежды или волосы. У неё какие-то проблемы, о которых она молчит, и я не знаю, что именно, но вижу, и этого достаточно, чтобы не добавлять ей ещё один повод для бессонницы. «Хикари, привет, твоя чудная младшая сестра теперь три дня будет сидеть в обезьяннике, потому что пнула полицейский мотоцикл, привези заточку в хлебе я сбегу». Какой разговор.Представляю её лицо — сначала непонимание, потом усталость, потом этот её тяжёлый вздох, от которого у меня самой внутри всё переворачивается, и она скажет: «Каори, ну что ты за человек», но без злости, просто констатирует факт, потому что у неё уже нет сил на злость. Не буду.Лучше сама отсижу эти три дня, чем буду смотреть на её испуганные глаза в два часа ночи.Машина едет по тёмным улицам, и я смотрю в окно на редкие фонари, которые проплывают мимо, и думаю о том, что будет дальше. Обезьянник. Я слышала это слово, но никогда не думала, что узнаю, как оно ощущается изнутри. В фильмах показывают камеры с решётками, где сидят мужики с татуировками и злыми лицами, но я не знаю, как на самом деле. Может, там просто комната с койками. Может, там холодно. Может, там пахнет чем-то противным, от чего тошнит.Нужно ли знать какой-то сленг? Жаргон для зеков? Я смотрела дорамы про тюрьмы, но это всё кино, а в жизни, наверное, всё иначе. Может, меня посадят с какими-нибудь девушками, которые пьяные дрались в баре, или с теми, кто украл что-то в магазине, и они будут обсуждать свои дела, а я буду сидеть и молчать, потому что сказать мне нечего — я просто пнула мотоцикл. Какой же я была идиоткой.Пнула мотоцикл полицейского. Не простой, а полицейского. В форме. Который стоял в двух метрах от меня.Каори, ты гений. Смотрю на свои руки в наручниках — кожа покраснела, и я чувствую, как запястья ноют от давления, но не прошу ослабить, потому что этот мужик всё равно не станет. Он зол, и он хочет, чтобы я поняла, что сделала что-то неправильно. А я поняла. Сто раз поняла. Но поздно.Машина сворачивает во двор, и я вижу здание — серое, безликое, с решётками на окнах, и внутри становится совсем тоскливо. Машина останавливается у серого здания, и я чувствую, как внутри всё сжимается — не от страха, нет, от какого-то тупого осознания, что это реально, что я здесь, что сейчас я выйду и зайду туда, откуда не выйду ближайшие несколько дней. Дверь открывается, холодный воздух бьёт в лицо, и я не успеваю даже шагнуть сама, как чья-то ладонь врезается мне в спину, толчок, жёсткий, грубый, и я лечу вперёд, едва удерживая равновесие на скованных руках. — Не трогай, козёл, — огрызаюсь, не оборачиваясь, и чувствую, как челюсть сжимается от злости, потому что трогать меня не обязательно, я и сама умею ходить, но этим мужикам, видимо, доставляет удовольствие показывать свою власть.Плевать. Я уже смирилась.Посижу пару дней — ну, или три, как он сказал сначала, — и выйду. В конце концов, это не тюрьма строгого режима, это просто участок, обезьянник, где сидят такие же идиотки, которые пнули не тот мотоцикл или напились в чужом баре. Ничего страшного. Переживу. Мы входим в здание, и воздух внутри пахнет хлоркой, старым деревом и чем-то кислым — то ли потом, то ли ещё какой-то дрянью, от которой хочется зажать нос, но руки в наручниках, и я просто морщусь, вдыхая через рот. Мужик толкает меня к стойке, где сидит другой полицейский, молодой, с сонными глазами и кружкой кофе в руке, — и начинает говорить с ним тихо, быстро, перечисляя что-то, а я стою в стороне, на лавочке у стены, и жду. Холодно. Здесь ужасно холодно, как в склепе, и моё пальто всё ещё мокрое после лужи, и я чувствую, как дрожь пробегает по телу мелкой противной волной, от которой зубы начинают стучать, но я сжимаю челюсть, заставляя себя не трястись.Конечно это полицейский участок, а не пятизвездочный отель. Меня Оформляют. Бумажки, какие-то бланки, ручка скрипит по бумаге, и я слышу обрывки разговора, не вслушиваясь специально, но слова сами врезаются в голову, потому что тишина в участке — это не тишина, а какое-то густое, тягучее молчание, в котором каждый звук звучит слишком громко. — Пять дней, — доносится до меня, и я замираю.Пять?Он сказал три. У магазина.Я уже настроилась на три, а теперь пять? Боже кто тянул меня за язык. — Камеры все заняты, — говорит тот, сонный, и я слышу, как он отхлёбывает кофе, и этот звук раздражает, потому что я хочу домой, в тепло, в сухую одежду, а не сидеть здесь и слушать, как какой-то мужик пьёт свой грёбаный кофе. — Полностью свободных нет. Этой молоденькой придётся сидеть в камере с…—Он договаривает,но я не слышу, с кем, потому что на втором этаже вдруг раздаётся грохот — что-то тяжёлое падает, и звук такой, будто кто-то опрокинул шкаф, а может, и не шкаф, может, человека об стену, я не знаю, но внутри всё сжимается от этого глухого удара, который разносится по зданию, как выстрел.Тот мужик, который привёз меня, поднимает голову, слушает секунду, потом резко поворачивается к сонному и бросает: — Оформи её быстро и отведи в камеру. И уходит.Шаги громкие, тяжёлые, и я слышу, как они поднимаются по лестнице, а потом — тишина, и только этот другой полицейский смотрит на меня устало, вздыхает и продолжает заполнять бумажки, будто ничего не произошло.