Burning Threads

Минут двадцать мы бродим по Сибуе молча. Город шумит, но я не слышу и не чувствую — только этот ком в горле, который не проглатывается, и тяжесть под рёбрами, которая растёт с каждым шагом. Я останавливаюсь посреди улицы. Ноги сами решили сделать это. И что теперь? Возвращаться в наш двор? Расходиться по домам? Сидеть на кухне, пить чай и делать вид, что ничего не случилось? Нет. Не сегодня. Задолбало всё. Я хочу посидеть где нибудь, подумать, переосмыслить всё и переварить. — Не хочу домой. — Голос хриплый, горло саднит, я сглатываю, но это бесполезно. Ами стоит рядом. Её плечо почти касается моего. Она молчит, но в её глазах читается то же самое –куда угодно только не домой. Не сейчас. Если разойдёмся, останемся наедине с тем, что узнали. Слишком тяжело. Слишком… слов кроме матных у меня больше нет. — Давай в Синдзюку.— Говорит спокойно она, и кивает вперед. Я молча начинаю идти, показывая что согласна. Мне всё равно куда, но лишь бы не домой. Лишь бы не сидеть на месте. Мы идём молча. Тишина между нами не давящая, совсем нет, она правильная, потому что слова сейчас лишние. Нужно переварить. А пока только шаги. Мои кроссовки шаркают по асфальту, её ботиночки в такт с моими, постукивают коротким каблуком. Ритм. Почти как тот бас в клубе, когда я ещё ничего не знала. Когда Хикари была просто сестрой, а не лгуньей с мёртвым парнем. Около получаса, или даже больше мы так и идем молча, изредка поглядывая друг на друга. Я иду за Хоушино — она лучше ориентируется тут. Где-то сигналит машина, кто-то смеётся, громко, беззаботно. Этот смех режет слух. У меня внутри всё по-другому. Тяжело. Грязно. И это ощущение не смыть водой, не запить чаем, не закурить. В кармане моей куртки - пачка сигарет, пальцы чешутся, но я не осмеливаюсь достать и курить. Понимаю что если сейчас затянусь — вывернет. И далеко не от никотина. — Нам сюда. Ами сворачивает в маленький парк. Я узнаю это место. Мы уже были здесь с Ноа, кажется, или с Рионой. Внутри уже всё перемешалось. Я не могу сосредоточиться на даже мелочах. Просто иду за ней, пока она не останавливается у какой то скамейки. Старая, потёртая, но сухая. — Тут присядем, единственная сухая на весь парк, Наверное. Я сажусь. Дерево холодное, чувствую это даже через джинсы. Холод пробирается к коже, заставляет спину выгнуться, но я не меняю позу. Просто замираю. Смотрю на свои руки, а они всё ещё дрожат. На запястьях почти не видно тех следов от наручников, только бледные полосы, которые чешутся, если потереть. Я их тру, это отвлекает от мыслей. Но ненадолго. Ами садится рядом. Не касается. Просто сидит, и я чувствую её тепло — даже через ткань куртки, даже через расстояние. Она молчит. Я молчу. Слова кончились у нас обеих. Ни я , ни она не ожидали услышать что моя сестра, и ее подруга, лгунья. понимаю что если начну разговаривать, то это будет только на тему Хикари— не смогу остановиться. Она тоже. А я не хочу сейчас говорить об этом. Я не разобралась еще до конца, зачем это все вообще нужно. Ветер бьёт в лицо. Холодный, колючий. Я щурюсь, но не отворачиваюсь. Пусть дует. Пусть выстудит эту тяжесть под рёбрами. В груди давит, я тру ладонью — не помогает. Это не физическая боль. Это то, от чего не избавиться ни таблеткой, ни водой, ни сном. Такое только пережить. Парк пустой, потому что сейчас - Февраль. Противный месяц. Нормальные люди не гуляют в такую погоду, потому что везде слякоть или дождь. Только мы. Две дуры, которые не знают, куда себя деть. Смотрю на голые ветки, на серое небо, на свои кроссовки — стоптанные, грязные. Зачем я влезла в это? Зачем пошла к Эмме? Зачем копаю там, где не просили? Этого бы не случилось, не пни я тот байк. Ведь после этого я только начала копать…Да?Или это случилось еще раньше?Наверное все таки да, все случилось раньше. Молодец, Сакурано. Ты хотела приключений? Получи. Распишись. Теперь твоя сестра — лгунья. Ран Хайтани считает тебя должницей. А в голове каша — выложи на тарелку, попробуй,умрёшь моментально. — Сакурано, — Ами нарушает тишину, и я вздрагиваю. Её голос слишком громкий в этой пустоте. — Что теперь будешь делать? Молчу. Смотрю на пальцы — они сжимаются в кулаки сами. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы. Больно. Возвращает в реальность. Хоть что-то. — Не знаю. Ложь. Знаю. Я пойду дальше. Буду копать. Буду искать правду, даже если она меня уничтожит. Не смогу остановиться. Хикари — моя сестра. Я имею право знать. Я должна знать, что происходит с единственным дорогим мне человеком. — Врёшь. В её голосе усмешка. Не злая. Грустная. — Вру. Снова замолкаем. Тишина густая, закладывает уши. Где-то сигналит машина — резко, противно. Я вздрагиваю всем телом. Ами не двигается. Только её пальцы постукивают по колену — туда-сюда, туда-сюда. Нервный знак. Она всегда так делает, когда ищет новую тему, чтобы съехать со старой. — Этот Ханма. Шуджи. Бесит. Голос ломается на середине. Я поворачиваю голову, смотрю. Она смотрит вперёд — на пустую детскую площадку, на качели, которые качаются от ветра. А я смотрю на нее. На ёё профиль, макияж, пухлые губы, намазанные маслом. — Опять пропал. Ни звонка, ни сообщения. Как будто его никогда и не было. А ведь приходил. Стоял в подъезде, курил свои вонючие сигареты, от которых у меня голова болела. А потом, когда я морщилась, он «так уж и быть» брал мои, с ментолом. Улыбался. Эта его кривая улыбка… не знаю, смеяться или бежать от такой. Замолкает. Понимаю. Сама в такой же ситуации с Харучиё. Только я привыкла. Многие парни так делают. Мне плевать — хоть и неприятно в моменте. А Хоушино бесит, когда «фанат» резко пропадает с поля боя за её сердце. Смотрю на её пальцы — сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. — Мы гуляли по заброшкам. Он показывал какие-то свои места, рассказывал всякую чушь. А потом…. Вот козёл. — Ами… — Ой, да не надо. — В её голосе злость, смешанная с обидой. — Не жалей. Ещё один дебил. У меня таких много будет. Хотя таких, как он, ещё поискать нужно, а я и не против. Я же найду если нужно. Она не заканчивает. Я не спрашиваю. Я такая же. Ввязалась. В историю с Санзу. В долги Рана. В эту грязь, которая не отстирывается. Всё, что у меня есть — воспоминания о губах, о руках на моей талии — в клубе, с Раном. О том, как Харучиё смотрел на меня после поцелуя два дня назад. Бесит, что помню. Бесит, что не могу забыть ни одного из этих придурков. Раздражает — тот, кто, как я думала, нужен, пропал. А тот, кто к чёрту не сдался, прилип как банный лист. — И что теперь? — А ничего. — Она пожимает плечами. — Он всё равно появится, а я ждать не стану. У меня куча парней на выбор, поинтереснее. Пусть знает — меня можно попробовать добиться лишь один раз. – Она Усмехается. В этой усмешке столько власти, что у меня сердце сжимается. Вот она, моя Ами. Уверенная разрушительница мужских сердец. — А ты? — Она поворачивается ко мне, в глазах кокетство и игривость. — Твой? Тоже пропал? — Харучиё? — Ага. Молчу. Смотрю на свои руки. Пальцы дрожат. В голове вспышка — его лицо, его глаза, его голос: «Я не знаю, что ты, сука, такое делаешь со мной». Я тогда не знала, что ответить. Не знаю и сейчас.Хотя… Да пошёл он со своими качелями! Вон даже старший Хайтани так не делает. Но лучше бы он пропал, чем Санзу. — Не знаю. Правда. Пропал он с концами или нет. Вернётся ли. Чего ждать вообще? Я устала, хоть это и начало. Но я уже заебалась, Ами. Пошел к чёрту он. — Врёшь. — Не вру. Хочу просто забить хер. Но…Да, чё-то не выходит. Снова молчим. Ветер бьёт в лицо, слёзы подступают к глазам. Не плачу. Не сейчас. Не здесь. Если начну — не остановлюсь. — Дуры мы. — Да, Дуры. Сидим, смотрим на пустой парк, на серое небо, на качели, которые качаются от ветра. Внутри постепенно отпускает. Не до конца. Но легче дышать. Я не одна. Хоушино рядом. Две дурочки с запудренными гопниками мозгами. Погрязшие в проблемах и мыслях. Смотрю на небо, на качели, на свои дрожащие руки, и внутри закипает что-то новое. Не злость. Не отчаяние. Упрямое, тупое «пофиг», которое поднимается из глубины, царапает горло, требует выхода. Если я сейчас не скажу себе «стоп», расквашусь окончательно. Развалюсь на мелкие кусочки. Никто не станет их собирать. А я не хочу расквашиваться. Я всегда была вдумчивой. Ответственной. Серьёзной. Анализировала каждый шаг, каждое слово, каждый взгляд. А потом мучилась, если что-то шло не так. После того поцелуя в клубе с Раном я ненавидела себя неделю. Валила всё на него, на алкоголь, на обстоятельства. А по сути — просто поцеловала парня в пьяном угаре. Подумаешь, событие. Люди целуются каждый день. Не умирают. Не сгорают заживо. А я себя съедала. За что? За то, что живу? За то, что сделала глупость? За то, что не идеальна? Почему всем можно, а мне нет? Почему другие девчонки ошибаются, вляпываются, делают херню, а потом смеются, а я должна каждую ошибку разбирать на атомы, чувствовать вину, корить себя? С каких пор я стала такой? Когда научилась бояться собственных поступков? Раньше было проще. Я делала, что хотела, и не парилась. А потом что-то сломалось. Когда я решила, что должна быть взрослой. Когда умер отец, ушла мама, и я старалась мыслить не на свои семнадцать лет. Старалась быть ответственной. Правильной. Как сестра. Но, и она не такая уж и правильная. Так почему я должна? Кому нужна эта правильность? Хватит с меня. — Хоушино, — говорю, и голос звучит твёрже. Словно я наконец решила. — А пошли делать херню? Она поворачивается, брови ползут вверх. — В каком смысле? — В прямом. — Пожимаю плечами, внутри постепенно отпускает. — Надоело. Всё. Хикари врёт — хер с ней. Докопаюсь до правды потом. Не сегодня. Санзу пропал — и ладно. На качелях меня катать надоел. То жить без меня не может, то нахрен я ему не сдалась. Ран считает, что я ему должна — ну, это ладно, ок. Верну долг и забуду.Не проблема. — Каори… — Я серьёзно! — перебиваю, смотрю в упор. придвигаюсь чуть ближе к подруге, и начинаю жестикулировать — Мы молодые. Вся жизнь впереди, чтобы париться. А сегодня… сегодня я хочу просто жить. Тусоваться. Делать глупости, за которые когда нибудь потом будет стыдно. Без «а вдруг», «а что если», «а потом». Наделать дряни и не жалеть. Всё что бы полностью осознанно. Она смотрит долго. В глазах — удивление, смешанное с облегчением. Я знаю — она согласится. В нашей компании подруг именно мы — Хоушино Ами и Сакурано Каори — две самые зажигалочки. Обычно с тормозами. Сегодня без них. Надо жить моментом. — Чего хочешь? — Не знаю. Что-нибудь. Лишь бы не сидеть на месте. Лишь бы не думать. Она усмехается, встаёт, отряхивает джинсы. — Ладно. Пошли делать херню. Я встаю. Ноги затекли, колени трясутся — плевать. Ветер бьёт в лицо, холодный, колючий, но мне не холодно. Внутри разгорается что-то тёплое, живое. То, что я чуть не задушила. — Куда? — Не знаю. Но явно не в парк. Выходим на главную улицу. Синдзюку встречает стеной звука. Музыка, голоса, сигналы, смех — всё смешивается в один сплошной гул. Бодрит. Кровь бежит быстрее, сердце бьётся чаще. — Может, в клуб? — Давай. Только без драк.–Улыбаюсь я. — Обещать не могу. — Дура. — Сама такая. Идём, лавируя между людьми. Внутри постепенно отпускает. Не до конца. Но легче дышать. Я не одна. Ами рядом. Мы решили делать херню. Плевать на последствия. Только здесь и сейчас. Знаю — может выйти боком. Завтра, возможно, буду жалеть. Но не буду ненавидеть себя. Не буду винить. Не буду разбирать на атомы. Я устала быть серьёзной. Устала бояться. Устала думать, что если ошибусь — мир рухнет. Не рухнет. — Знаешь, — говорю, когда останавливаемся на светофоре. — Раньше я была другой. — Какой? — Проще. Делала, что хотела. Не парилась. А потом… решила, что надо быть взрослой. Ответственной. Правильной. Застряла. — И сейчас? — А сейчас… — Зелёный свет на светофоре загорается, я делаю шаг. — Сейчас хочу обратно. Хочу быть той, кто ошибается и не корит себя. Ошибки — это жизнь. Если сегодня наделаю херни — завтра скажу: «Да, была дурой. И что?» Ами усмехается. В этой усмешке столько понимания, что внутри всё переворачивается. — Вот это моя Сакурано. А то я уж думала, ты сдулась. Давно не видела тебя такой. — Ну уж нет. Я ещё ого-го. Идём дальше. Внутри поднимается что-то лёгкое, почти забытое. Свобода. Та, что была в детстве, когда я лазила по деревьям, разбивала коленки, отряхивалась и лезла снова. Без страха. Без сожалений. Без дурацкой серьёзности, которая только мешает жить. — Ами, — говорю, когда подходим к клубу. Накрывает та самая капля взрослости, серьёзность, мнимая жажда остановиться. — А если мы опять во что-то вляпаемся? Она поворачивается. На её лице та улыбка — дерзкая, озорная. Которая всегда означала: «А мне плевать». — Тогда вляпаемся. Вместе. — И не пожалеем? — И не пожалеем.Пошли уже.—Киваю в сторону входа. Улыбаюсь. Впервые за сегодня по-настоящему. Сразу же мы ныряем в полумрак. Бас бьёт в грудь, свет режет глаза — но не слепит, а рассеивается где-то наверху, золотистыми пятнами падает на стены, на лица, на руки, на блестящую стойку бара. Вокруг толпа, смех, крики, чужие тела, чьи-то пальцы сжимают бокалы, чьи-то губы шевелятся в беззвучных разговорах. И мне плевать. Я перестала бояться. Разрешила себе ошибаться. Просто живу. Проходим вглубь, сразу понимаю что это полностью новое место. Я здесь ни разу не была. Ами выбрала наугад — или просто свернула от балды, когда я уткнулась взглядом в свои кроссовки и перестала смотреть по сторонам. Неважно. За то тут красиво, и спокойно, не как в других заведениях. Внутри всё по-другому. Не крикливо, не дёшево, не тот клейкий неон, от которого через час начинает болеть голова. Здесь мягкий свет — тёплый, янтарный, он обволакивает, а не режет. Стены тёмные, барная стойка из массива, надраена до такого блеска, что в ней отражаются бутылки с золотыми этикетками. Бармен в жилете, в безупречно белой рубашке, даже галстук — настоящий, шёлковый, а не дешёвый зажим, который цепляется за воротник. Тут даже запах другой. Не кислый перегар и дешёвый парфюм, не приторная сладость коктейлей, от которых наутро мутит. Что-то древесное, с лёгкой горчинкой. Сандал? Кедр? Или дорогой табак, который курят в углу у стойки, где сидят двое мужчин в костюмах и не повышают голоса. Не кружит голову, не вызывает желание зажать нос. Просто есть. Как часть этого места. Как его дыхание. — Ого, — Ами вертит головой, и я вижу, как её глаза расширяются, как она ловит каждую деталь: свет, стены, лица. — Куда это мы зашли? — Не знаю. Но тут круто. Пожимаю плечами. Мне нравится. Здесь тише. Не та гулкая пустота, где музыка бьёт по барабанным перепонкам и через час начинаешь кричать, чтобы тебя услышали. Здесь бас приглушён, он вибрирует где-то в полу, в подошвах кроссовок, в кончиках пальцев, но не давит. Можно разговаривать. Можно молчать. Можно просто сидеть. Пробираемся к бару. Садимся на высокие стулья. Кожаные сиденья — мягкие, тёплые, не скрипят под весом. Провожу пальцем по краю стойки. Ни царапины. Ни пятен. Лакированное дерево, холодное и гладкое, как зеркало. Дорогое место. Цены, наверное, кусаются. Но сегодня мне плевать, солью тут все что есть с собой. К нам тут же подходит Бармен, как только замечает новые лица. Он улыбается — не той дежурной улыбкой, которая не касается глаз, а спокойно, уверенно. У него аккуратная бородка, чисто выбритые щёки, идеально завязанный галстук. Он смотрит на нас не как на пустое место. Не оценивает, не сканирует. Просто ждёт, что же мы закажем. — Текилу.—Выдаю я даже не смотря в меню, мой голос звучит уверенно. — Ты же не пьёшь крепкое, — Ами приподнимает бровь, и в её голосе лёгкое удивление, смешанное с одобрением. — Сегодня пью. Утверждаю я, Потому что, да. Сегодня мне можно все. Особенно текилу, которая потом и вспомнить мне ничего не даст. Это то чего я и хочу. Хоушино же заказывает что-то с шампанским, игристое, с ягодным оттенком, с кусочком засахаренной вишни на краю бокала. Я смотрю, как бармен ставит передо мной стопку. Маленькая, толстостенная, с идеально ровными гранями. Свет ламп ловится в каждой, рассыпается на мелкие золотистые искры. Прозрачная жидкость. Не мутная, не дешёвая. Дорогая текила. Чувствуется сразу, даже не попробовав. Я беру стопку. Стекло холодит пальцы. Вес стопки довольно приятный, тяжёлый. Подношу к губам. Запах резкий, но не противный — с нотками агавы, с лёгкой дымной горчинкой. Опрокидываю. Жжёт. Горло, пищевод, желудок все сразу. Огонь спускается вниз, разливается по телу, заставляет мышцы расслабиться буквально сразу. Тепло заполняет пустоту под рёбрами, ту самую, которую я не могла согреть ни чаем, ни водой, ни сном. Дрожь в пальцах затихает. Не проходит, но становится тише. Почти незаметной. — Ну как? — Ами тянет свой бокал, маленькими глотками, крутит его в пальцах, смотрит, как свет играет в янтарной жидкости. — Жжёт. — И всё? — И хорошо. Ставлю пустую стопку на стойку. Стекло тихо звякает о дерево. Бармен молча наливает ещё. Не спрашивает, не подливает до краёв, оставляет место для дыхания. Смотрю на прозрачную жидкость. На свой расплывчатый отблеск в стекле. Бледная. Растрёпанная. Красные глаза. Плевать. Я здесь. Я сделала этот шаг. Я разрешила себе быть не идеальной. Дальше по планам отрываться, максимально как можно. И не важно что будет потом.

***

Сознание возвращается ко мне не рывком, оно просачивается, как вода сквозь трещины в асфальте, медленно, тягуче, по капле заполняя пустоту внутри черепа. Веки не слушаются, они тяжёлые, будто кто-то налил в них свинец, и я с трудом разлепляю их — сначала один глаз, потом второй. Перед глазами всё плывёт, распадается на цветные пятна, отказывается собираться в картинку. Голова гудит. Но не так, как после бессонной ночи, когда просто ноет и тянет. По-другому. Тяжело, глухо, как будто кто-то забрался внутрь и долбит по черепу тупым молотком, методично, без остановки. Каждый удар отдаётся в висках пульсирующей болью, в затылке тупой тяжестью, в глазах резью, от которой мне хочется зажмуриться и не открывать. Желудок сжимается, подкатывает желочь, кислая, она поднимается откуда-то из груди, застревает в горле, и я зажимаю рот ладонью, чувствуя, как пальцы дрожат мелкой, противной дрожью. Меня тошнит…В горле встал ком, который не проглотить, не вытолкнуть, он давит и мешает нормально дышать, мешает начать приходить в себя. Свет пробивается сквозь ресницы такой яркий, жёлтый, он режет глаза даже сквозь опущенные веки, заставляет щуриться, моргать, привыкать. Сейчас утро? Или уже день? Я не знаю, часов вроде не увидела. В голове пустота — не та, которая бывает после долгого сна, а другая, больная, горячая, в которой плавают обрывки вчерашнего, не складываясь в целое.Я медленно поворачиваю голову, потому что каждое резкое движение — новая волна тошноты, новый удар в висках. вижу потолок, белый, красивый, ровный, без трещин, без пятен. Нет той знакомой жёлтой полосы от протечки, на которую я смотрела тысячу раз, лёжа в своей кровати. На моём потолке такая паутина из трещин, что я могу пересчитать их с закрытыми глазами. Потому что помню каждую из них, для меня они хоть и стремные, но уже родные. А Здесь — ничего. Идеальная шпаклёвка, дорогая краска, никаких следов времени. Прищуриваясь я поворачиваю голову чуть правее, вижу окно, таких, у меня точно быть не может – они от пола до потолка, свет из каждого из льётся и заливает комнату золотистым теплом солнца. Шторы тут не задёрнуты, я вижу голубое небо, чистое, без единого облака, ветки деревьев, которые качаются на ветру, и где-то вдалеке крыши домов. Тут красиво. Мысль приходит не сразу — она пробивается сквозь вату, сквозь эту тягучую пустоту, которая заполнила череп, сквозь боль и тошноту, сквозь страх, который медленно поднимается откуда-то из живота. Мебель тут чужая — тёмное дерево, дорогое, полированное, без царапин. Стены чужие — кремовые, с лепниной, которую я видела только в журналах. Воздух другой — не тот, которым я дышу каждое утро, открывая окно на кухне, где и так пахнет кофе, моими духами и сигаретами, я всегда разбавляю этот «мой» запах улицей. Здесь пахнет дорогим деревом, табаком и чем-то ещё, неуловимым, чужим. Это совершенно точно не моя квартира, и не чья то из девочек. Класс. Ты хотела свободы? Хотела делать херню, не думая о последствиях? Давай, расхлёбывай. Как всегда. Пальцы сжимаются в кулаки сами — привычка, которая стала обыденностью в нервные моменты, когда мир рушится и не за что зацепиться. Ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы, и эта боль острая и живая, она хоть немного возвращает меня в реальность. Я смотрю на свои руки: на бледные следы от наручников, которые почти исчезли, остались только бледные полосы, заметные, только если присмотреться; на дрожащие пальцы, которые не слушаются, двигаются медленно, будто не мои; на грязь под ногтями… Откуда она? Я в пьяном угаре шахту рыла? Не помню. Не помню, что было вчера после клуба, как я оказалась тут. Чья это вообще квартира…Только обрывки: текила, обжигающая горло, рассыпающаяся по телу золотистым огнём. Тот самый клубный свет, мягкий, янтарный, отражающийся в блестящей стойке бара. Ами и её бокал с засахаренной вишней, её смех, который постепенно затихал, превращаясь в гул. А дальше темнота. Чёрная, густая, как та, в камере, когда я стояла, прижавшись к стене, и не могла вдохнуть. И вот теперь я здесь. В чужой комнате. В чужой кровати. Не дай боже что бы я по пьяне кувыркалась с кем-то. Это вообще не моя стихия, я не на столько тупая, что бы так глупо терять невинность, даже когда мой мозг затуманен текилой. Мысль обжигает, заставляет желудок сжаться ещё сильнее, подкатывает новая волна тошноты. Осмотрев себя я вижу что сверху чужая футболка, белая, выцветшая, огромная, она сползает с плеча, открывая ключицу, и пахнет табаком и чем-то ещё, от чего внутри всё сжимается. Это мужской запах. Не мой….Ни лифчика, ни джинс. Ничего нет. Только эта футболка, которая доходит почти до колен, и трусы. Внутри всё обрывается. Что вчера было? Что я сделала? Кто раздел меня? Кто надел эту футболку? Голова идёт кругом от накатившей паники. Сердце начинает стучать так быстро, как будто сейчас вылетит из моей груди. Ноги немного тяжелеют, я как будто проваливаюсь в мягкий матрас под задницей. Тошнота подкатывает снова, и я зажимаю рот ладонью, чувствую, как пот выступает на спине, липнет к футболке, которая даже не моя. Ты хотела приключений, Сакурано? Получи. Распишись. Теперь даже не знаешь, у кого проснулась. Мне нужно сесть. Мне нужно начать делать хоть что то. Я Резко сажусь, потому что если не сяду сейчас я отключусь, и провалюсь обратно в эту чужую постель и, кажется, уже не встану. Умру от остановки сердца прям тут. Голова идёт кругом, тошнота подкатывает к горлу, но я сглатываю, сглатываю, сглатываю, и ком застревает где-то в груди — противный, горячий, мешающий мне дышать, хотя сейчас при моей панике мне это очень нужно. Обхватываю колени руками, прижимаю их к себе, мне всегда казалось что так я становлюсь маленькой, почти незаметной. Так же я делала и в камере, когда я вжалась в стену и пыталась не дышать, чтобы Ран не заметил, чтобы он не услышал, как колотится моё сердце. Только здесь стены чужие, кровать чужая, и на мне чужая футболка, которая пахнет табаком и порошком — или мне просто кажется. Дверь открывается. Я не слышу шагов — только скрип, тихий, почти невесомый, но он режет слух, заставляет меня напрячься, вцепиться пальцами в колени так, что костяшки белеют. Поднимаю голову. Медленно, потому что каждое движение — новая волна тошноты, новый удар в висках. Свет из коридора падает на фигуру — высокую, мужскую, худощавую, расслабленную. Парень стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на меня. Я узнаю его сразу. Эти светлые волосы, которые падают на глаза – в этом свете они выглядят ярче обычного. Эти спокойные, пустые глаза, в которых никогда ничего не прочитаешь, сколько ни всматривайся. Эту жуткую и почти невидимую улыбку, которая не касается губ — она где-то внутри, спрятана, но я её чувствую, она витает в воздухе, как его запах. Он впервые полностью без своей медицинской чёрной маски. Я вижу его всё лицо полностью, без прикрытия. Острые скулы, тонкие губы, бледная кожа, которая кажется почти прозрачной в утреннем свете. Эти шрамы у губ… Сейчас он как то выглядит по особенному. Так красиво, что пугающе. Как что-то, что не должно существовать в реальности. Харучиё Санзу. Кто бы ещё это мог быть. Тот, кто бесит меня своими качелями, то он рядом, то нет. То говорит, что думает обо мне, смотрит так, будто я единственный человек в комнате, будто всё остальное для него пустота. То пропадает - ни звонка, ни сообщения, ни взгляда в мою сторону, и я злюсь, но жду, я ненавижу себя за то, что вообще ждала. Но я же обещала сама себе что больше не стану вовлекать себя в какие то ожидания, и забью огромный болт. Будто тех мелких но на деле значительных встреч даже и не было. Обещала..А теперь он стоит в дверях как я понимаю его спальни, в домашних штанах, в растянутой футболке, с кружкой в руке, и смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этой комнате. Опять. Опять он смотрит на меня так будто он не пропадал. И все что было в моей жизни пока я вновь не увидела его – просто сон. — Проснулась, — говорит он, и в его голосе нет вопросов, он утверждает мне. Как будто ждал этого. Как будто знал, что я открою глаза именно сейчас, за пару моментов до того как он зайдет сюда. Я же молчу, как язык проглотила. Потому что не знаю, что ему вообще сказать. В голове у меня пустота только обрывки вчерашнего, которые не складываются в картинку, разбегаются, как те чаинки на дне кружки Эммы. Что я ему скажу? Он делает медленный шаг в комнату, не спеша, он выглядит слишком уверенным, но напряженным одновременно. Харучиё ставит кружку на тумбочку рядом с кроватью, и я слышу, как керамика тихо звякает о дерево — тонко, звонко, этот звук режет слух, заставляет меня вздрогнуть. Пахнет чаем. Травяным, с лимоном и мёдом — или у меня уже глюки, потому что я хочу, чтобы это был знакомый запах, домашний, безопасный. — Пей, — кивает на кружку. — Голова пройдёт. Я смотрю на кружку, потом на него. На его лицо — спокойное, расслабленное, без той насмешки, которая бесит меня в Ране. Он не улыбается. Не хмурится. Просто смотрит, как человек, который давно забыл, как выражать эмоции. Это довольно жутковато, Санзу и правда выглядит как робот или наученная псина. Без эмоций, просто дай команду и молча выполнит. — Что вчера было? — голос у меня выходит хриплым, чужим, будто не я его выдавила из себя, а кто-то другой. Я ненавижу себя за эту хрипоту, за эту слабость, за то, что он видит меня такой. Харучиё молчит секунду, две, три. Потом просто пожимает плечами, это должно было выглядеть раслабленно. Но это тоже выглядит как отработанный механизм, да бы показывать признаки жизни в без эмоциональном объекте. — Ничего, — говорит, и в его голосе нет лжи. Или есть? Я не могу разобрать. — Ты позвонила. Орала, что я козёл. Что я меня достал. Ну, я приехал, забрал тебя к себе, уложил спать. — И всё? — А че хотела? — он наклоняет голову, и светлые пряди падают на глаза, закрывая их, делая его взгляд ещё более пустым. — Чего-то ещё? Я смотрю на него, в его спокойные глаза, и пытаюсь понять врёт он или нет. Но не вижу, вообще ничего. Только эту его странную, почти пустую улыбку, от которой внутри становится не по себе. Это страшно. Потому что я не знаю, что с этим делать. Потому что я привыкла читать людей — по взглядам, по жестам, по интонациям. А он закрытая книга. И даже не книга чистая страница, на которой ничего не написано, и написать на себе она не даст. — А футболка? — спрашиваю тихо, медленно оглядываясь вокруг в поисках своих вещей, не вижу ничего, даже сумки нет. — Моя футболка… где она? — Лежит в стиралке, — он кивает куда-то в сторону коридора, даже не оборачиваясь. — Ты облевала её в машине. Пришлось снять. Я замираю. Облевала? В машине? Боже. Щёки заливает жаром, и я чувствую, как покрываюсь краснотой, буквально становлюсь помидором — от стыда, от унижения, от того, что он видел меня в таком состоянии. Это низшая степень позора как будто бы. Хотела показать как мне все равно, хотела забить болт и выкинуть его из своей жизни. А как итог пьяная позвонила, заблевала всю себя в машине, он меня еще и переодевал….Боже стыд то какой! — Прости, — выдавливаю, и голос предательски ломается на середине.Он смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Которое к слову бьет ударов двести в минуту, как мне кажется. А может даже больше. Один, два, три. Харучиё наконец качает головой, он делает это максимально медленно, будто нехотя. — Я подумаю. И в этих двух словах столько всего, что я не знаю, как их расшифровать. Подумает о чём? О том, прощать или нет? О том, что было вчера? О том, что будет дальше? Я смотрю на него, на его спокойное лицо, на светлые волосы, падающие на глаза, на эту его странную, почти пустую улыбку, и понимаю — я ничего о нём не знаю. Ничего. Несмотря на все эти встречи, на все эти разговоры, на все эти качели. Он остаётся для меня загадкой. И от этого страшно. И от этого по хорошему стоит бежать, так как я и собиралась. Но я вернулась, хоть решила это будучи пьяной. Но решила что хочу к нему, хочу понять его, хочу что бы он смотрел на меня этими своими пустыми глазами. Не знаю что меня так тянет понять его, но я очень хочу. Мне кажется мы чем то похожи, кажется что его этот жуткий образ и странное поведение это его защита. Как у мен, с маской дерзости и уверенности, за которой я скрываю свою нервозность, вечный панический анализ, и многое другое. Санзу уходит, и комната снова становится «моей», настолько, насколько чужая комната вообще может быть чьей-то кроме хозяина. Дверь закрывается не с щелчком, а с тихим, почти неслышным выдохом, и этот звук почему-то режет слух сильнее, чем если бы он хлопнул ею. Тишина наваливается — густая, тёплая, она обволакивает, забирается под футболку, касается кожи, и я вздрагиваю от этого невидимого прикосновения. Я осталась наедине с собой. Смотрю на кружку, где чай который он принёс уже почти остыл, это видно по гладкой поверхности, по той тонкой плёнке, которая образовывается сверху. Я уже не помню, чем пахло, когда он ставил её на тумбочку. Сейчас от чая не исходит ничего — ни запаха, ни обжигающего тепла, ни обещания облегчения. Просто керамика. Белая, гладкая, чужая. Я так и не притронулась к нему. Голова всё ещё гудит, уже не так, как когда я только встала, когда каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. Сейчас тяжесть расползлась от затылка к шее, к плечам, к спине. Тошнота отступила, но не ушла она затаилась где-то у меня в груди, готовая подкатить снова при любом резком движении. Или если я подумаю о том, что было вчера. О том, чего не помню.… А я думаю. Не могу остановиться. Мысли текут медленно, вязко, как тот чай, который остыл и теперь стоит на тумбочке, напоминая о том, что я даже не попробовала его. Не смогла. Потому что если бы взяла кружку в руки — пришлось бы признать, что я здесь. В его квартире. В его футболке. В его постели, собираюсь пить чай который он принес. Сажусь на край кровати, мои ноги касаются пола, и холодный паркет заставляет меня вздрогнуть. Он тёмный, блестящий, гладкий, как зеркало, в котором отражается моё бледное лицо, растрёпанные волосы, чужая футболка, сползающая с плеча. У меня дома ламинат намного дешевле, с царапинами, которые я оставила, когда тащила кровать в угол. Но там то всё родное, все моё. А здесь всё слишком идеальное, слишком гладкое и красивое. Какой владелец такова и хата. Решаю медленно подняться. Ноги трясутся от напряжения, которое скопилось где-то в коленях, в бёдрах, в позвоночнике. Я не была в этой комнате нигде, кроме кровати. Не знаю, что там вообще за дверью, где в этой квартире ванная, где кухня, где выход. Не знаю, сколько времени. Только солнце за окном поднялось выше — теперь оно бьёт прямо в глаза, заставляет щуриться, и в этом свете каждая пылинка в воздухе видна. Растяжка, это то что мне точно нужно сейчас. То что помогало мне всегда, когда я ещё была не этой развалиной в чужой одежде, а энергичной Каори, которая каждое утро делала зарядку, чтобы привести мысли в порядок. Ну буквально каждый мой день кроме сегодняшнего. Может, если я разомну тело, разойдётся и эта тяжесть в голове. Может, если я начну двигаться, начну приходить в себя и перестану думать о нем, о том где я и что было вчера на самом деле. Хотя все таки кажется что он сказал правду – ничего не было кроме того что он сказал. Ноги касаются ковра, голые ступни чувствуют какой он мягкий и пушистый, немного щекочет кожу. Я смотрю вниз, на свои ноги, на этот светлый ковер с длинным ворсом, который щекочет ступни. Обычно никто не покупает белые ковры, они не «универсальные», быстро пачкаются, с ними нужно быть максимально аккуратным. А тут… Видимо, Харучиё до жути чистоплотный перфекционист. Тянусь руками к полу, спина ноет, мышцы затекли после сна в неудобной позе. Пальцы едва касаются ворса. Не хватает. Я всегда доставала до пола без проблем — наклонялась, складывалась пополам, касалась ладонями пола. А сегодня тело не слушается, оно чужое, тяжёлое, будто кто-то налил в него свинец. Каждое движение даётся с трудом, каждое новый удар в висках, новая волна тошноты. Наклоняюсь ниже. Голова идёт кругом, к горлу подкатывает желчь, и я замираю, жду, когда отпустит. Не отпускает. Застревает где-то в груди — комом, противным, горячим. Я сглатываю, сглатываю, сглатываю, но ком не уходит. Он давит, мешает дышать, напоминает о том, что я сделала. Или не сделала. Я не помню. Выпрямляюсь. В висках стучит, перед глазами плывут золотистые круги солнца, которое подсвечивает пыль в воздухе и мою усталость. Голова поворачивается в сторону окна. За ним голубое небо, чистое, без облаков. Ветки деревьев качаются на ветру — плавно, лениво. Завидую им, у них то нет проблем. А ведь у меня тоже могло и не быть, но я все таки решила что хочу тусоваться и хочу свободы. Ладно, стоп. Я обещала себя не винить. Пока получается плохо… Я не знаю, сколько прошло. Минута? Десять? Час? Время застыло, как тот чай на тумбочке, который я так и не выпила. Только солнце ползёт по стене — медленно, почти незаметно, оставляя за собой тёплые золотистые пятна.Пытаюсь сделать ещё один наклон. Ноги трясутся, спина ноет, в голове пустота — не та, которая была утром, когда я не могла собрать мысли в кучу. Другая. Выжженная. И его лицо. Спокойное, пустое, с этими шрамами у губ, которые я сегодня разглядывала вместе со всем его лицом. Когда он смотрел на меня так, будто я нужна. Внутри всё сжимается. Не от страха. От того, что я не знаю. Не знаю, что было. Не знаю, что будет. Не знаю, зачем он приехал. Зачем забрал меня. Зачем снял с меня одежду, надел свою футболку, укрыл одеялом. И зачем смотрел на меня так как посмотрел… Нахожу зеркало у двери — узкое, в полный рост, в тонкой серебряной раме, которая блестит, даже когда на неё не падает свет. Встаю перед ним, и отражение смотрит на меня чужими глазами. Бледная, растрёпанная, футболка сползает с плеча, открывая ключицу, на которой, кажется, до сих пор остался его запах. Провожу пальцами по волосам — они спутались, слиплись сосульками после сна, и я распутываю их медленно, осторожно, потому что каждое резкое движение даёт в голову новый глухой удар. Пальцы застревают в колтунах, дёргают, и я морщусь от боли — не сильной, но довольно противной, напоминающей о том, что я здесь, в его квартире, в его футболке, перед его зеркалом. Расчёски нет, приходится просто руками, и это почти бесполезно, но я хотя бы перестаю походить на пугало. Заправляю пряди за уши, убираю их с лица. В зеркале уже не так страшно. Всё ещё бледная, всё ещё чужая, но уже не та развалина, которая открыла глаза минут десять назад. Поправляю воротник футболки — он всё равно сползает, ткань слишком широкая, чужая. Глубоко вдыхаю, она пахнет табаком и порошком, Как и все в этой комнате. Коридор встречает меня тишиной, не той, которая была в комнате, густой и тёплой, а другой, пустой, выжидающей. Свет сюда почти не попадает, только тонкая полоска из кухни, золотистая, она стелется по паркету, заставляя пылинки танцевать в воздухе. Иду на свет. Ноги всё ещё дрожат, ступни скользят по гладкому полу, и я чувствую каждую дощечку, каждую стыковку, каждый холодный миллиметр под подошвами. Кухня открывается не сразу — сначала меня охватывает ее запах. Табак, свежий, горьковатый, смешанный с чем-то древесным и сладким, как мёд. Потом свет — яркий, белый, он бьёт из больших окон, заливает всё пространство, делает его стерильным, почти больничным. А потом — он. Санзу стоит на балконе, спиной в мою сторону. Свет падает на его светлые волосы, и они кажутся почти белыми, прозрачными, как паутина. На нём та же футболка, что и тогда когда он заходил растянутая, мягкая, она облегает плечи, спускается до середины бедра. В руке — сигарета, дым тянется вверх, растворяется в холодном воздухе, и я смотрю на этот дым, на его спину, на то, как напряжены его плечи, и не могу сделать шаг. Он не оборачивается. Стоит, прислонившись бедром к перилам, смотрит куда-то вдаль — на крыши, на февральское небо. Он точно уже знает, что я здесь. Чувствует. Как тогда, в переулке, когда он сказал «иди тихо», даже не глядя в мою сторону. Я Делаю шаг. Второй. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — привычка, от которой не избавиться. Внутри всё сжимается, не от страха, от того, что я не знаю, что сказать. Не знаю, зачем вышла. Не знаю, что делаю.Он наконец поворачивается. Медленно, как во сне, как в том фильме, который я смотрела сто лет назад и не помню названия. Его лицо спокойное, пустое, с этими шрамами у губ, которые я теперь вижу всегда, даже когда закрываю глаза. Они как будто выгорели на сетчатке глаза. Он смотрит на меня не сверху вниз, как Ран, не насмешливо, не хищно. Харучиё смотрит прямо, слишком спокойно. — Вышла, — говорит, и это не вопрос, не утверждение а просто звук, который повисает в воздухе между нами. — Вышла, — повторяю, и голос не дрожит. Я почти горжусь собой. Он затягивается, выпускает дым в сторону, чтобы он не летел в меня. Мелочь, а я замечаю. И внутри меня как будто что то теплеет, от этого тепла страшно. — Хочешь? — протягивает пачку. Я смотрю на неё, на его длинные, бледные, с идеально чистыми ногтями пальцы. И качаю головой. Не сейчас. Меня вырвет если я затянусь, а мне как то ну, не хочется. — Чай остыл, — говорю, просто чтобы сказать что-то, чтобы тишина не съела меня заживо. — Заварю новый, — отвечает он и тушит сигарету о перила. Пепел падает вниз, и я смотрю на него, на то, как он кружится в воздухе, а я опять задумываюсь как я оказалась здесь? Зачем я звонила? Почему я решила что не хочу забивать болт? Он проходит мимо меня — близко, плечом почти касается моего плеча, и я чувствую его запах. От которого у меня зависает мозг, и внутри все ходит ходуном. Харучиё заходит в кухню, открывает шкаф, достаёт кружку, ту , из которой он пил когда зашел ко мне, я запомнила ее. И я смотрю на его руки, на его спину, на светлые волосы, которые падают на глаза, и не знаю, что делать с этим чувством. С этим тёплым, липким, опасным чувством, которое растёт где-то под рёбрами и не даёт дышать. Я прохожу за ним, и сажусь за стол, руки медленно опускаются на поверхность, дерево под пальцами холодное, гладкое, как лёд, который не тает. Он напротив. Кружка уже стоит передо мной та самая, белая, с тонким ободком, которую он держал в руках утром, когда зашёл в комнату. Пар поднимается, обвивает лицо, пахнет мёдом и лимоном, и этот запах заполняет всё пространство между нами, делает его плотным, почти осязаемым.Он садится. Не откидывается, не расслабляется. Просто садится напротив и смотрит. И я чувствую этот взгляд — не на лице, нет, глубже. Он проникает под кожу, забирается под рёбра, сворачивается там тёплым комком, который не вытолкнуть.Поднимаю глаза. Потому что не поднять — значит проиграть. А я не умею проигрывать. Его взгляд зелёный, серый, пустой. И в этой пустоте нет ничего, что я могла бы зацепить. Ни насмешки, ни злобы, ни даже простого любопытства. Он просто смотрит. И я чувствую, как под этим взглядом начинаю течь, плавиться, растекаться по стулу, по столу, по полу. Не могу остановить. Не хочу. — Пей давай, — голос тихий, ровный, как будто он не говорит, а выдыхает это слово, и оно летит ко мне, обволакивает, заставляет пальцы сжаться на кружке. Он не отводит взгляд. И я не могу, просто мотрю в эти глаза, которые ничего не выражают, и вижу там что-то своё. Не знаю что но оно не даёт мне уйти, не даёт быть собой. Пальцы скользят по керамике, горячей, почти обжигающей. Чай плескается через край, капает на стол, на мои пальцы, но я не чувствую боли. Потому что всё внимание там — в его глазах, которые не отпускают. Которые видят меня насквозь. А я вижу его, мне кажется что я вижу его. Сегодня он раскрывается мне как то по другому. Я начинаю его понимать? Мне кажется да. Царит такая атмосфера – как будто мы связанные нитью, которую не разорвать, он чувствует меня на этом расстоянии между столом и плитой. А я — его. Он наклоняет голову, и светлые пряди падают на глаза, закрывают их, делают его лицо ещё более непроницаемым. Я не знаю, что он думает. Не знаю, чувствует ли то же самое. Не знаю, зачем я здесь. Зачем позвонила ему вчера пьяная. Почему не ушла до сих пор, а сейчас сижу пью чай и смотрю на него, не могу оторвать взгляд. — Ты чего? — голос выводит из оцепенения, и я вздрагиваю, будто меня разбудили. — Ничего. Вру. Мы оба это знаем. Он видит. Чувствует. Знает. И молчит. Потому что ему не нужно спрашивать. Он и так всё понимает. А я не понимаю ничего. Только чувствую, как это странное, липкое, тёплое чувство растёт под рёбрами, заполняет грудную клетку, поднимается к горлу, не даёт дышать. Притяжение. Которое не могу объяснить. Которое не хочу объяснять. Потому что если начну — придётся признать, что не все подвластно мне. Даже я сама. Харучиё отводит взгляд. Смотрит в окно, на серое небо, на ветки, которые качаются на ветру. И я выдыхаю, потому что снова могу нормально дышать, нормально думать. Могу быть собой. Но если он повернется опять…Чтож, я опять потеряюсь в его глазах.

«Я хотела тонуть в твоих глазах как в океане, но не знала что тот самый Океан - Это болотная пучина. Которая затягивает медленно, душит. И убивает»