Burning Threads

На лавочке сидеть холодно. Дерево промёрзло насквозь, я чувствую этот холод даже через джинсы — он пробирается под кожу, растекается по бёдрам, заставляет мышцы напрячься. А мне плевать. Просто сижу, сцепив руки на коленях, и смотрю на свои пальцы. Под ногтями темная засохшая кровь Такаши. Я пыталась оттереть её остатками снега, пока мы ждали скорую, но она въелась слишком глубоко. И Теперь просто сижу рассматриваю эти бурые полумесяцы, как будто они могут рассказать мне что-то, чего я ещё не поняла. На куртке тоже пятна. На правом рукаве, там где я прижимала шарф Ноа к его голове. Ткань потемнела, задубела на холоде. Джинсы на коленях — в бурых разводах от асфальта и крови. Я смотрю на всё это и не чувствую ничего. Просто пустота. Та самая, которая появилась там, в переулке, когда кирпич выпал из руки Рана и покатился по асфальту. Риона сидит рядом. Её плечо почти касается моего, но она молчит. Смотрит прямо перед собой — на облупившуюся стену дома напротив, на ржавый водосточный жёлоб, на голые ветки, которые торчат из-за забора. Её руки лежат на коленях ладонями вниз, спокойные, расслабленные. Никаких сжатых кулаков, никаких побелевших костяшек. Просто руки. Как будто она только что вышла из кафе, а не стояла в переулке и смотрела, как человеку пробивают голову. В моей голове до сих пор не укладывается. Я прокручиваю этот момент снова и снова — как Ран подкрался сзади, как замахнулся, как кирпич встретился с затылком Такаши, и этот звук. Тупой, влажный, невозможный. Я услышала его один раз. Но он застрял в ушах, как заноза и теперь будет звучать каждый раз когда я закрываю глаза. Шиба Хаккай говорил мне тогда, у храма Мусаши. Что братья Хайтани убили человека в тринадцать лет. Я помню как он это сказал — буднично, даже не моргнув. Как о чём-то само собой разумеющемся. А я... я не поверила.То есть поверила, наверное, но где-то на периферии, как верят в истории о далёких странах или в новости по телевизору. Это было не про меня. Не про моего соседа который ходит в тот же магазин что и я, покупает две банки кофе по утрам. Не про того, кто сидел со мной в одной камере и получил от меня кроссовком в плечо, и даже не разозлился по-настоящему. Не про того, кто заплатил за меня и сказал: «Ты мне должна». Я думала что то убийство это случайность. Драка которая вышла из-под контроля. Подростковая глупость за которую теперь расплачиваются репутацией. Так проще, так мне было легче. Потому что если признать, что Шиба был прав, то придётся признать и всё остальное. Понят и принять то, в какое же дерьмо я попала получив статус должника. Он не колебался вообще ни единой секунды. Просто подошёл, замахнулся, ударил. Как будто для него это было так же естественно как поправить косу, упавшую на плечо. Он еще и улыбался.. Когда Мицуя упал, когда кровь потекла по асфальту, когда Риндо подошёл и пнул кирпич носком ботинка — Ран улыбался. Той самой своей полуулыбкой, но жутче чем обычно. Я ведь ещё и должна ему. Эта мысль пробивается сквозь пустоту, как ледяная вода сквозь трещину в асфальте. Я его должница. Он заплатил за меня в участке, когда мог просто уйти, но нет, он меня вытащил. Сказал: «Ты мне должна». И я тогда почти не придала значения — ну должна и что, верну при случае. А теперь... теперь я не знаю. Что он может потребовать в качестве долга? Что будет если я попытаюсь соскочить? Может мне сделать вид что ничего не было, что мы просто соседи, которые иногда сталкиваются в магазине? Нет, соскакивать вообще не вариант, сегодня я поняла что вообще не знаю что ожидать от такого человека. Ведь он играет грязно и тихо. Мало ли что он там сделает если я попытаюсь соскочить? Страшно. Не так как страшно в тёмном переулке, когда слышишь шаги за спиной. Еще страшнее, потому что не знаю чего ожидать. Я-Дура. Взяла в долг у человека который по всей видимости коллекционирует не деньги, а что-то другое. Деньги для него это мелочь, не думаю что именно их он и попросит. Хайтани в любой момент может прийти за своим. Я смотрю на Риону. Она сидит всё так же прямо и спокойно, руки держит на коленях. Смотрит на стену. В её глазах ничего нет. Ни страха, ни растерянности, ни той пустоты, которая разрастается внутри меня. Она как будто уже всё для себя решила. Приняла как данное, что парень, что был ей симпатичен - Риндо. Тот который краснел глядя на неё в клубе, который писал ей, «незаметно» искал с ней встречи, он часть этого. Он стоял в переулке в чёрном плаще и пинал кирпич, которым его брат только что пробил голову человеку. И она это видела. И ничего. Ей просто..Плевать? Я не понимаю. Мне хочется спросить «как ты вообще можешь просто сидеть? Как ты можешь не злиться, не бояться, не... не чувствовать себя в опасности?» Но я не буду спрашивать, потому что знаю Риону. Она не ответит, ну или ответит так, что я пожалею о вопросе. А нужно ли оно мне? Нет. Я и так слишком много о чем жалею в последние дни. Таканаши всегда заботится о себе. Это её главное правило, её броня. Она не идёт на риск если он того не стоит. Она умеет отсекать лишнее — людей, чувства, надежды, как отсекают омертвевшую ткань чтобы спасти здоровую. Я видела это сто раз. И сейчас глядя на неё я понимаю: она уже отсекла. Риндо не стоит её риска. Она посмотрела на него там, в переулке, и приняла решение. Быстро, холодно, без сожалений и сомнений. Потому что так она устроена, она считает что по-другому она не выжила бы в своём мире. А я так не умею. Я всё ещё прокручиваю в голове лицо Рана. Его улыбку и голос когда он говорил: «Мицуя готов». Всё ещё пытаюсь совместить это с тем человеком, который шёл со мной от магазина до двора и говорил «не орите с утра пораньше». Не получается. Как будто я смотрю на два разных снимка и не могу понять какой из них настоящий. Хотя теперь-то понятно. Настоящий тот который с кирпичом. Из-за угла появляются Ноа и Эмма. Сано идёт первой, прижимая к груди пластиковый пакет. Её лицо бледное, опухшее от слёз, но сухое. Она больше не плачет. Просто идёт глядя под ноги и её каблуки цокают по асфальту — размеренно, как метроном. Фьёзимори чуть позади, с двумя бутылками воды в руках. Её чёрные волосы растрепались, шарфа нет, он ведь остался там - прижатым к ране Такаши. Она подходит и молча протягивает мне бутылку воды. Крышка холодная, откручиваю её, делаю глоток. Вода ледяная, обжигает горло, но я почти не чувствую. Потому что и так вся промёрзла с головы до ног. Эмма садится на лавочку рядом с Рионой, на другой край. Ставит пакет на колени и замирает. В пакете — пачка салфеток, ещё одна бутылка воды и какая-то еда, которую она наверное взяла на автомате даже не глядя. Я вижу уголок упаковки с онигири. Рис, водоросли, начинка. Обычная еда из круглосуточного магазина. Как будто мы просто вышли на перекус, а не сидим здесь приходим в себя после того что увидели, и в чём приняли участие. Эмма достаёт салфетки. Молча берёт мою руку, левую, она испачкана меньше – и начинает оттирать засохшую кровь от куртки. Её пальцы тёплые, движения осторожные, почти невесомые. Она не смотрит мне в глаза. Просто делает. Салфетка становится бурой, потом рвётся, она берёт новую. Я не сопротивляюсь. Вижу как это бесполезное занятие - ведь просто салфеток тут явно не хватит, — помогает ей отвлечься. Если ей так проще, пусть. Воздух сырой, тяжёлый. Пахнет февралём — мокрым асфальтом, выхлопными газами, чем-то прелым из подвала. Где-то лает собака, где то хлопает хлопает дверь подъезда. Обычные звуки нашего двора. Я смотрю на свои руки. На то как салфетка Эммы скользит по уже не по куртке а по коже стирая бурые следы. Под ними бледная, замёрзшая кожа с красными полосами от холода – Скоро на ней ничего не останется кроме них. Только воспоминания и этот звук в ушах, который я, наверное, не забуду никогда. Смотрю на Риону. Она всё так же смотрит на стену, но теперь в её руке — незажжённая сигарета. Она крутит её между пальцев, медленно, задумчиво. Не закуривает, просто крутит и крутит.А я думаю о том, что мы все сейчас держимся за что-то. Эмма за мои руки и дурацкие салфетки. Ноа — за бутылку воды, которую так и не стала пить. Риона за сигарету, которую не зажжёт. А я держусь за мысль, что Такаши жив. И на этом спасибо. В тишине сидеть неловко. Потому что мы не в той уютной, когда можно молчать и не напрягаться потому что всем и так хорошо. Мы в другой. Она звенит, давит на уши, заполняет всё пространство между нами, как февральский туман — густой, промозглый, липкий. И я чувствую как с каждой секундой становится только хуже. Хочется заорать. Или встать и уйти. Или просто провалиться сквозь эту чёртову лавочку, чтобы не сидеть здесь, не смотреть на свои руки, не продолжать думать о том, что случилось в переулке. Но я не делаю ничего. Просто сижу. Потому что, если честно, мне уже почти всё равно. Никто не решается заговорить первой. И я их понимаю. Любое слово сейчас — это признание, что всё было по-настоящему. Что мы не спали, не сошли с ума, не придумали себе этот кошмар от скуки. Что Такаши действительно лежал перед нами на асфальте с пробитой головой, а мы стояли и смотрели, и ничего не могли сделать. Так что молчат все. Даже я, хотя внутри у меня ор стоит такой, что кажется ещё немного — и лопнут барабанные перепонки. Я смотрю на свои колени. На бурые разводы на джинсах. На руки, которые Эмма почти отчистила, но под ногтями всё равно осталось — тонкая тёмная кайма, которую не соскрести никакими салфетками. Я смотрю на это и думаю: вот так и живём. Сидим на лавочке в своём дворе, как ни в чём не бывало, а под ногтями — чужая кровь. И самое смешное то что мне уже почти нормально. Привыкаю, наверное. К хорошему привыкаешь быстро, к плохому ещё быстрее. Телефон Ноа разрывает тишину как выстрел. Я вздрагиваю так что зубы клацают. Старая мелодия которую она поставила сто лет назад и забыла поменять, звучит оглушительно громко в этом пустом дворе — как будто сам воздух возмутился тому что мы слишком долго молчали. Фьёзимори лезет в карман куртки, достаёт раскладушку, смотрит на экран. Её лицо не меняется, оно никогда не меняется когда это нужно, но я вижу как пальцы чуть крепче сжимают пластик. Побелели костяшки. Всего на секунду. Но я заметила. — Шиба, — говорит она нам тихо. И нажимает кнопку. Я не слышу, что говорит Хаккай на том конце. Только обрывки — низкий голос, быстрая речь, какое-то напряжение в интонациях, которое пробивается даже сквозь пластик и расстояние. Ноа молчит. Только слушает. Её глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию и я не могу понять хорошие новости или плохие. Сердце начинает колотиться где-то в горле глупо, по-детски, ведь я даже не знаю о чём речь. Может, вообще не о Такаши. Может, о чём-то другом. Но я всё равно жду затаив дыхание, и чувствую как внутри всё сжимается в холодный ком. Знакомое ощущение. Мой вечный спутник последних недель. Ноа опускает телефон. Смотрит на нас. И уголок её губ дёргивается, не улыбка, но почти: — С Мицуей всё нормально. Через несколько часов уже будет дома. Воздух выходит из лёгких с таким звуком, будто меня ударили под дых. Я даже не замечаю, что не дышала всё это время. Просто сижу и чувствую как этот холодный ком внутри медленно и неохотно разжимается, оставляя после себя странную почти забытую лёгкость. Живой. Всё обошлось. Ну, относительно. По нашим меркам — это вообще праздник. Я смотрю на свои руки, на остатки крови под ногтями, и вдруг понимаю что улыбаюсь. Глупо, наверное выглядит. Сижу на лавочке в заляпанной кровью куртке, с грязными коленями, и лыблюсь как сумасшедшая. Но мне плевать. Если честно, мне уже настолько плевать, что это даже забавно. Мы тут все чуть не поседели, навоображали себе такого, что никакому хоррору не снилось, а он — «через несколько часов будет дома». Обычный парень. Крепкий череп, видимо. Или просто повезло. Да какая разница. Эмма рядом выдыхает — длинно, со свистом, будто сама не верила до последнего. Тоже накрутила себя на самое плохое, как всегда бывает. Её пальцы которые всё ещё сжимали салфетку, разжимаются. Салфетка падает на колени и она даже не смотрит на неё. Просто сидит и дышит. И в её глазах — я вижу это краем глаза — снова что-то загорается. Не тот яркий свет что был до переулка. Другой. Слабый, дрожащий, как пламя свечи на сквозняке. Но он есть. А значит, она возвращается. Медленно, по чуть-чуть, но возвращается. И от этого внутри теплеет.Самую малость. Но я и этому рада. Риона перестает крутить ту самую сигарету, положив ее за ухо. Молча. Без комментариев. Но я вижу, как её плечи — впервые за всё время — чуть опускаются. На сантиметр, не больше. Для неё это почти что объятие. Или крик радости. Или признание в любви. Кто их разберёт, этих Таканаши. Ноа убирает телефон в карман и наконец открывает свою бутылку воды. Делает глоток — первый за всё время. Я смотрю на неё и давлю ещё большую лыбу. Сначала всей гурьбой чуть ли не умираем от страха, а потом пьём воду из пластиковой бутылки улыбаясь как безумцы, как будто ничего не случилось. И это, наверное, и есть наша суперсила. Я уже почти расслабляюсь, насколько вообще можно расслабиться после такого дня, — когда дверь подъезда напротив открывается. Поднимаю голову машинально, без всякой мысли. Просто потому что движение. Потому что привыкла замечать всё, что происходит вокруг, даже когда не хочу. Особенно когда не хочу. Из подъезда выходит Ами. Хоушино, моя дорогая подруга собственной персоной. Волосы растрёпаны, щёки горят — то ли от холода, то ли от чего-то ещё о чём я догадываюсь, но пока не уверена. Она поправляет воротник куртки, одёргивает рукава, и в каждом её движении сквозит что-то такое... знакомое. Что-то, что я уже видела. Когда она делала вид, что ничего у нее ни с кем не было. А за ней — он. Шуджи Ханма. Высокий, в своей чёрной куртке нараспашку, с вечной кривой улыбкой на лице. Светлая прядь падает на глаза, и он не убирает её а просто идёт, сунув руки в карманы, как будто весь мир принадлежит ему. И, судя по тому как он смотрит на Ами, — как минимум часть в этом мире, в виде нее, уже ему принадлежит. Они выходят из подъезда вместе. И это «вместе» говорит больше, чем любые слова. Я сразу понимаю всё, сопоставляю картинки которые появляются в голове как пазл. Больше, чем все её «он просто проводил», «мы просто знакомые», «да пошёл он». Ага. Конечно. Я перевожу взгляд на девочек. Эмма уже не смотрит на свои колени — она смотрит туда же, и на её губах появляется та самая ухмылка. «Оу-май». Та, которую мы все понимаем без слов. Классика жанра. Подруга спалилась, и теперь мы будем подкалывать её до конца жизни. Или пока она нас не убьёт. Что, в общем-то, одно и то же. Ноа чуть приподнимает бровь, для неё это почти что крик. Даже Риона, вечно холодная Таканаши, поворачивает голову и смотрит на эту сцену с едва заметным интересом. А это уже высшая степень вовлечённости. Можно записывать в анналы истории. Ами наконец замечает нас. Замирает на полшаге. Её глаза пробегают по нашим лицам, по ухмылкам, по тому, как мы все дружно уставились на неё и её спутника. Щёки которые и так уже горели, вспыхивают ещё ярче. Она машинально поправляет прядь волос, убирает её за ухо — жест, который я видела сто раз, когда она нервничает или смущается. А тут и то, и другое сразу, наверное. Бедная Ами. Попалась. Как кур во щи. И самое смешное, она скорее всего сама не знает, рада этому или в ужасе. Ханма тоже нас замечает. И в отличие от Ами, он не смущается. Ни на секунду. Его улыбка становится шире, наглее, и в этой улыбке, вижу всё. Что он знает, что мы смотрим. Что ему плевать. Что ему даже нравится. Он делает шаг ближе к Ами, и я не верю своим глазам — шлёпает её по заднице. Не сильно, но ощутимо. Звук разносится по пустому двору как выстрел. Я даже моргаю от неожиданности. Вот это да…. это явно заявление. «Она моя, и мне плевать кто это видит». Или что-то в этом роде. Хотя, зная Ханму, он просто хотел её позлить. И у него получилось. Потому что Ами дёргается, оборачивается к нему с возмущением, но в её глазах нет настоящей злости. Только привычное раздражение пополам с чем-то ещё. Чем-то что она никогда не признает вслух. Даже себе, и особенно нам. Ханма подмигивает ей, что-то говорит, я не слышу слов, только его низкий голос, и не дожидаясь ответа он просто разворачивается и уходит. Руки в карманах, походка вальяжная, как будто он только что не устраивал представление перед четырьмя зрительницами. И даже не обернулся. Вот же ж гад. Красивый, правда. Прям идеальный вкус Ами. Но гад еще тот. Хоушино стоит ещё секунду. Потом глубоко вздыхает и направляется к нам. Её лицо всё ещё красное, но теперь к румянцу смущения примешивается что-то ещё. Раздражение? Да. Привычка? Определённо. Она подходит, останавливается перед лавочкой и только теперь замечает. Мои джинсы. Куртку. Руки. Салфетки на коленях Эммы. Бутылки воды. Наши лица. Не то чтобы мы выглядели как после бойни, но... хотя да, выглядели мы именно так. После бойни. Только без оружия. И без победы. Она хмурится. Открывает рот, чтобы что-то спросить, но я перебиваю раньше, чем она успевает: — И как это понимать? — Мой голос звучит почти весело. — Он что, у тебя ночевал? Эмма фыркает. Ноа чуть улыбается уголком губ. Риона молча смотрит на Ами, и в этом взгляде — всё то же самое что и у всех нас. «Ну, рассказывай. Мы ждём. И не смей говорить, что вы просто друзья». От этого Ами краснеет ещё сильнее. Если это вообще возможно. Кажется что ещё немного и она начнёт светиться красным. — Да пошёл он, — бурчит она, но в голосе нет настоящей злости. Только привычная пикировка с самой собой. — Придурок. Она садится на край лавочки, рядом с Эммой, и прячет лицо в ладонях. Её плечи дрожат — не от плача, от смеха. Нервного, с надрывом, но смеха. Того самого который бывает когда ты понимаешь, что вляпалась по самые уши, и обратного пути нет. И тебе страшно. И смешно. Но уже всё равно. — Всё, — говорит она глухо, прокашлявшись после своего смеха, не поднимая головы. — Спрашивайте. И мы спрашиваем. Потому что подруги. Потому что это гораздо легче, чем говорить о том, что случилось в переулке. Потому что Ханма Шуджи, при всех его заскоках, — это всё-таки не кирпич и не кровь на асфальте. Это просто парень. Который кажется всерьёз запал на нашу Ами. И который видимо, ей тоже небезразличен. Хотя она скорее умрёт, чем признает это вслух. А может, и не умрёт. Может, когда-нибудь даже скажет. Но не сегодня. Сегодня она будет сидеть красная, растрёпанная, и делать вид, что всё ещё злится. А мы будем делать вид что верим ей. Потому что так устроена дружба. Врёшь, но по-доброму. С ухмылкой. С пониманием, что сама такая же. Я смотрю на неё и чувствую как внутри что-то отпускает. Не до конца. Но достаточно чтобы дышать стало легче.

Мы сидим у лавочки ещё, наверное, целую вечность. Или где то минут двадцать. Время в нашем дворе вообще течёт по-своему — то растягивается, как жвачка, то сжимается в точку. Сейчас оно тянется. Медленно, вязко, но я не жалуюсь, мне некуда спешить. Мне вообще никогда некуда спешить, если честно. Сейчас можно разве что домой, смывать с себя этот день. Но я не хочу. Пока не хочу. Потому что там в квартире – тишина, А здесь Ами которая талдычит без умолку, девочки. Тут хорошо. И я слушаю. Мы все слушаем, хотя делаем вид, что нам вообще не очень-то и интересно. Ну, как это обычно бывает — сидишь с подругами, одна рассказывает про своего придурка, а вы такие: «Ой, да нам вообще плевать», а сами ловите каждое слово. Вот и мы так же. Эмма даже жевать перестала свой онигири, который достала из пакета и до этого вяло ковыряла. Риона замерла с сигаретой в пальцах — так и не зажгла ее за все время, просто держит, как будто забыла, зачем достала. Ноа крутит пустую бутылку, но я вижу что она не смотрит на неё. Она смотрит на Ами. Как и все мы. А Хоушино рассказывает. И в её голосе всё и сразу. Возмущение, когда она описывает, как Ханма появился у подъезда утром без звонка. —Просто стоял, представляете? Курил и ждал, как будто я обязана выходить, когда ему вздумается. Растерянность, когда она говорит о том, как он окликнул её этим своим голосом низким, с ленцой, и она остановилась а потом как будто что то вспоминала: —Сама не знаю зачем. Ноги сами. Я вообще хотела мимо пройти, с независимым видом, а он: «Киса, ты куда?» И всё. И я стою. Как дура. Не знаю что и сказать.. Нежность, которую она пытается спрятать за раздражением, когда речь заходит об их прогулках по каким-то сомнительным местам. —Он меня по заброшкам водит. По гаражам. По крышам. Говорит это его места. Я у него спрашиваю, не бомж ли он случаем? А он смеётся, ну и я с ним. Хотя вообще-то не смешно, там грязно и крысы. Фу! Вот смотрю на неё и думаю: Господи, Ами. Ты же влюбилась. По самые уши. По самую макушку твоих роскошных светлых волос. Влюбилась в парня, который как ты говоришь водит тебя по заброшкам, исчезает на день, а потом появляется с леденцом за щекой и этим своим «Ну чё, Киса, соскучилась?». И ты соскучилась. И он это знает. И ты знаешь, что он знает. И он знает, что ты знаешь. И от этого всё ещё смешнее. Или страшнее, хотя тут с какой стороны посмотреть. Она не спрашивает за это время нас ни о чём. Просто смотрит — один раз, внимательно, и всё. Без слов. Без этих дурацких «Ой, а что у вас случилось?», «Почему вы в крови?», «Почему у Эммы глаза красные?». Ничего. Просто переводит взгляд с меня на Риону, с Рионы на Ноа, с Ноа на Эмму. И в этом взгляде всё. «Я вижу. Я понимаю. Я не буду спрашивать, пока вы сами не захотите рассказать». И мы как раз не хотим. Не сейчас. Может, вообще никогда. Потому что как рассказать о том, что ты видела как человеку пробивают голову кирпичом, такой личности как наша Хоушино? Как объяснить, что этот человек — твой сосед, которого ты обсуждала с ней, тот, с кем ты сидела в одной камере и кому кинула кроссовком в плечо? Как передать этот звук — тупой, влажный, невозможный, который до сих пор стоит в ушах? Никак. Поэтому мы молчим, не нужно лишний раз вспоминать, и ее впутывать тоже не нужно. Ами понимает это, знает что оно ей не нужно, от того и молчит. И это молчание, оно не неловкое, оно правильное. Оно наше. Она всё не унимается, продолжает рассказывать. И мы смеёмся. Сначала осторожно. Эмма фыркает на какой-то детали – Ханма, оказывается храпит. Не как трактор, но ощутимо. И Ами, которая терпеть не может, когда кто-то нарушает её священный сон, вдруг поняла, что ей... ну, не то чтобы всё равно, но терпимо. И нас прорывает, Мы хохочем так что эхо разносится по двору, отражается от стен, возвращается обратно. Какая-то бабка с третьего этажа высовывается из окна и орёт: «Совсем стыд потеряли, малолетки!» А нам плевать. Мы смеёмся ещё громче. Потому что можем, потому что мы молодые и живущие на все сто процентов девушки. Потому что, когда Ами изображает Ханму в лицах, как он стоит у плиты с полотенцем через плечо и делает вид, что умеет готовить, это смешно. По-настоящему смешно. Я чувствую, как внутри что-то отпускает. Ненадолго, думаю хватит на час, может на два. Но отпускает. Я забываю про кровь под ногтями. Про бурые разводы на джинсах. Про то, что куртка задубела и стоит колом. Про то, что я, наверное, выгляжу как пугало огородное — растрёпанная, с тёмными кругами от посыпавшейся туши, в заляпанной одежде. Мне плевать. Сейчас есть только этот двор, эта лавочка, этот смех. И Хоушино, которая даже посреди апокалипсиса умудряется блистать. Как всегда. Как никто другой. Я смотрю на Эмму. Она сияет. Не так как утром до всего, но уже близко. Жестикулирует, перебивает, вставляет свои «да ладно!» и «не может быть!», и в этом столько тепла, что я почти физически чувствую его кожей. Февральское солнце – Слабое, робкое, но солнце. И я ловлю себя на том что улыбаюсь смотря на него. Нормально. Не той кривой и наигранной ухмылкой, которая была полчаса назад, а по-настоящему. Сижу, растрёпанная, грязная, уставшая, и улыбаюсь смотря в небо, мне хорошо. Почти. Риона тоже смеётся. Тихо, уголками губ, но смеётся. А я смотрю на неё и думаю: Таканаши, ты ли это? Человек, который эмоции прячет глубже, чем я сигареты от сестры в свои четырнадцать, сидит на лавочке в нашем дворе и слушает байки про Ханму Шуджи. И ей весело. Может, она тоже забыла. Может, ей тоже нужно было это — просто посидеть с нами, послушать про чужую жизнь. В которой есть только дурак не умеющий готовить яичницу, и дура которая в него влюбилась сама того не заметив. Ноа молчит, но её молчание тёплое. Она сидит поджав ноги и вертит в руках пустую бутылку. Иногда хмыкает, иногда качает головой. Она здесь. С нами. Ей тоже нужно было это забытье. Этот смех. Эта передышка. А Ами всё рассказывает. И с каждым её словом, с каждым нашим смешком, с каждой дурацкой репликой Эммы тот переулок отступает. Не исчезает — конечно он всё ещё там, на задворках, ждёт, когда я останусь одна и он сможет навалиться снова. Но сейчас он далеко. Сейчас есть только мы. Пятеро девчонок на лавочке, одна другой краше. Четверо — будто с поля боя, пятая — как с обложки модного журнала. И нам весело. И пусть прохожие косятся и ускоряют шаг. Пусть бабка с третьего этажа, уже наверное мысленно строчит заявление участковому. Да и плевать, мы вместе, нам весело и хорошо. Тема про Шуджи плавно перетекает в сплетни про Ноа и Дракена. Ну, как плавно, Ами и Эмма просто переключаются, как переключают каналы на телевизоре, когда один сериал заканчивается и начинается другой. Только здесь сериалы это наши личные жизни, а пульт в руках у самых громких. И они допытывают Фьёзимори. Буквально. С пристрастием. Как будто она на допросе, а не на лавочке в нашем дворе сидит. — Ну а он что? А ты что? А вы вообще встречаетесь или как? А он тебе цветы дарит? А он романтик? Манджиро говорил что да! А почему ты молчишь? Ноа! Ну расскажи! Эмма аж подпрыгивает на месте от нетерпения. Ами сверлит её взглядом, как будто хочет вытрясти ответы силой. А Ноа... она сидит с абсолютно спокойным лицом, вертит в руках уже пустую бутылку и уголки её губ подрагивают. Она не злится. Ей... смешно. Я вижу это. Ей нравится, что они так интересуются. Что им не всё равно. Что её жизнь — тоже часть этого общего, нашего, тёплого. Она отвечает спокойно, коротко, иногда роняет что-то с такой невозмутимостью, что Эмма взвизгивает, а Ами закатывает глаза и стонет: «Ну ты и партизанка, Фьёзимори!» А та только плечами пожимает. Мол, какая есть. Я стою чуть в стороне возле лавочки, лицом к ним. Слушаю. Иногда влезаю с каким-то комментарием, иногда просто улыбаюсь, глядя на них. На то как Эмма жестикулирует, как Ами возмущается, как Риона молча курит (всё-таки зажгла, наконец-то) и смотрит на всё это с видом «я здесь просто мимо проходила, но вообще-то мне интересно». На то, как Ноа вдруг смеётся — не скупо, как обычно, а по-настоящему, запрокидывая голову. И я думаю: вот оно. Вот ради этого мы здесь. Ради этого тепла. Ради этого смеха. Ради того, чтобы после всего что было, просто сидеть и болтать о парнях, как обычные девчонки. Где-то на периферии слышится звук. Низкий, рокочущий. Гул мотора. Я замираю на полуслове, прислушиваюсь. Но звук тут же исчезает, растворяется в шуме двора — чья то собака вновь залаяла, машина проехала, бабка с третьего снова что-то кричит в окно. Показалось наверное. У меня теперь от каждого резкого звука сердце в пятки уходит, так что не удивительно. Выдыхаю. Возвращаюсь к разговору. Эмма как раз спрашивает что-то про то, как Дракен относится к татуировкам Ноа, и Фьёзимори начинает отвечать медленно, подбирая слова, а я смотрю на них и улыбаюсь. В этот самый момент меня хватают сзади. За талию. Резко, сильно, без предупреждения. Я даже вскрикнуть не успеваю — только звук, короткий, сдавленный, вырывается из горла как у испуганной птицы. Меня разворачивают. Быстро, грубо, одним движением. И удерживают прижимая к себе…К кому то пахнущему табаком в перемешку с чем-то ещё сладким, как мёд или просто сладости. Харучиё. Я узнаю его раньше чем успеваю поднять голову. По рукам. По тому, как пальцы впиваются в талию — не больно, но ощутимо. Так, что не вырвешься. По дыханию — ровному, спокойному, будто он не только что схватил меня со спины посреди двора, а просто подошёл поздороваться. Я поднимаю глаза. И встречаю его взгляд. Холодный. Цепкий. Он осматривает меня с головы до ног, не отпуская, не ослабляя хватки. Его глаза скользят по моему лицу, по растрёпанным волосам, по куртке с бурыми разводами, по джинсам, по рукам, которые я инстинктивно прижала к его груди, пытаясь оттолкнуться. И в этом взгляде нет ничего тёплого. Вообще. Только холод. Только какое-то странное, почти хищное и безумное внимание. Как будто он сканирует меня. Как будто ищет что-то. И от этого внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. — Что это? — голос низкий, ровный, но в нём что-то такое, от чего у меня мурашки по спине. — Почему в крови? Он не спрашивает. Он давит. Каждое слово для меня как удар. Короткое, резкое, без жалости. Его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее, и я чувствую, как под рёбрами разрастается холод. Он что... переживает? Нет. Не может быть. Это не переживание. Это что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать название. Контроль? Проверка? «Моё — не трогать»? Не знаю. Но от этого взгляда, от этой хватки, от этого голоса мне становится не по себе. Жутковато. Как будто я сделала что-то не так. Как будто я должна отчитаться. А я не хочу никому отчитываться. Девочки за моей спиной затихли. Я чувствую их взгляды — прожигающие, удивлённые, настороженные. Ами, наверное уже прикидывает, не врезать ли ему. Эмма скорее всего, замерла с открытым ртом. Ноа молчит, но её молчание сейчас — не тёплое, а напряжённое. Риона... Риона, наверное, просто смотрит. Оценивает. Решает, стоит ли вмешиваться и начать давить тем самым строгим голосом. А я стою, прижатая к нему, в его руках, под его взглядом и не знаю что сказать. Потому что если скажу правду он узнает, где я была. Что видела. И что тогда? Я помню как он психовал когда я задавала вопросы про тот склад, когда подслушала его разговор с Мучо и мужчиной оазисом. А если сейчас совру — он поймёт что я вру. И тогда будет ещё хуже. — Я... — голос срывается. — Ничего. Всё нормально. Врёшь, Сакурано. Врёшь, и он это видит. По глазам. По дрожащим пальцам, которые всё ещё упираются в его грудь. По тому, как ты не можешь отвести взгляд хотя хочешь. Он всё видит. И не верит. Ни единому слову. Я смотрю на него. Прямо в эти глаза. Холодные, пустые. И вижу, как они меняются. Зрачки сужаются — медленно, почти незаметно, но я замечаю. Он стоит передо мной — слишком близко, дышит ровно, спокойно. Лицо безэмоциональное, как маска, которая чуть спущена сейчас. Только глаза живут отдельно. Сужаются, сканируют, впиваются. И в них — этот самый огонь. Бешеный, мрачный, с белесыми бликами. Как будто он на миг сошёл с ума и ещё не решил, что с этим делать. Свет фонаря падает на его лицо сбоку, разрезает пополам — половина в тени, половина в жёлтом. И от этого он выглядит ещё более... неправильным. Будто две разных половинки одного человека, и ни одна не настоящая. — Что. Это. Мать твою.Такое. Не вопрос. Приказ ответить, немедленно. Он не орёт — крик я бы выдержала. К крику я привыкла. Но он говорит своим обычным голосом. Тем же ровным, низким, спокойным тембром, каким спрашивал когда-то: «Ты бы была с кем-то вроде меня?» И от этого в сто раз хуже. Как будто он не злится. Как будто ему просто любопытно. А я — бабочка под стеклом, и он смотрит, как долго я ещё буду биться, прежде чем замереть. — Откуда кровь? Пауза. Он ждёт. Пальцы на моей талии сжимаются сильнее, не больно, но так, что не вырвешься. Так, что чувствую: ещё одна секунда молчания, и он сожмёт по-настоящему. — Я спросил. Откуда кровь, Сакурано? Я открываю рот. Закрываю. Воздух вокруг стал плотным, как вата. Или это у меня в лёгких вата? Не продохнуть. — Я упала. Он смотрит на меня, в его глазах пустота, буквально ничего... Только зрачки, узкие как лезвия. Только холод и этот безумный огонь где-то на дне. — Упала, — повторяет он. Как будто пробует это слово на вкус и оно ему категорически не нравится. — Ну конечно, упала. Он наклоняется ближе. Его лицо в паре сантиметров от моего. Я чувствую его дыхание со вкусом табака и леденцов с фруктами. Его тень падает на меня, накрывает, и я чувствую себя совсем маленькой. Хоть я и так мелкая ростом — чуть больше метра шестидесяти, но сейчас вообще себя чувствую мелкой букашкой. — Ты меня за идиота держишь? Вижу как его ноздри дрожат. Раздражение. Он на грани. Я вижу это по тому, как его пальцы впиваются в талию — теперь уже ощутимо, до синяков. По тому, как его голос становится тише, глуше. Он в бешенстве. Холодном, сжатом внутри, как пружина, которую я сейчас доведу и она взорвётся. Нет, таким он не был со мной еще ни разу. Даже тогда когда я «совала свой нос не в то место». — Я... — голос срывается, думаю по нему слышно что мне страшно. — Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — он чуть склоняет голову набок. Улыбка такая кривая, что даже слегка жуткая. — Ну-ка, просвети меня. Что я по-твоему думаю, а? Я молчу. Потому что не знаю. Я никогда не могу даже догадаться о том, что он думает. Не могу его прочесть. И от этого тишина между нами звенит, натягивается ещё больше. Вот-вот лопнет. — Ты же не хочешь мне говорить, — продолжает он. Голос ровный, спокойный, почти ласковый. — Я же вижу. Глазки то бегают, ручки дрожат. Хуёво врешь. Он замолкает. Смотрит на меня. Долго. А потом его пальцы на моей талии чуть ослабляют хватку. Не от доброты. От нетерпения. — Я жду. Либо ты говоришь мне сейчас, либо я узнаю сам. И тогда, — пауза, и его глаза вспыхивают, мне лаже показалось что его зеленый цвет радужки стал чуть ярче, как будто более резким и даже кислотным. — тебе это не понравится. Я сглатываю. В горле так сухо как будто я ела песок. Смотрю на него и вдруг слышу свой голос — хриплый, испуганный: — Какое тебе вообще дело? Он замирает на секунду. Всего на секунду. Но я вижу — что-то дрогнуло в его лице. Не раздражение. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать название. А потом он улыбается — криво, жутко, — и наклоняется ещё ближе. Его губы почти касаются моего уха. Я чувствую его дыхание на коже — горячее, влажное. И его голос, тихий, вкрадчивый: — Я знаю от куда это всё. Ты лезешь не в своё дело, Каори. И мне блять, не нравиться когда ты так делаешь. Я ведь уже говорил это, верно? В курсе? Откуда? Его ведь не было там, в переулке. Я бы заметила. Я всегда замечаю всё, что происходит вокруг, даже когда не хочу. Особенно когда не хочу. И его там не было. Он появился только сейчас в нашем дворе, схватил со спины и начал давить. А про то откуда взялась кровь он уже от куда то знает. Он приехал уже зная ответ на свой вопрос. Или... был? Где-то в тени за углом, смотрел и не вмешивался? Стоял и видел как Мицуе пробивают голову кирпичом, и ничего не сделал? Внутри что-то холодеет. Не от страха — от другой, более противной мысли. Они ведь из одной группировки. Оба из Тосвы. Такаши капитан второго отряда, Харучиё вице-капитан пятого. У них должен быть какой-то... не знаю, кодекс. Пацанский, бандитский, называй как хочешь. Своих не бросают. За своих мстят. А он, если он был там — просто стоял и смотрел? В голове не укладывается. Я не спрашиваю. Не сейчас. Не в этот момент когда его пальцы всё ещё на моей талии, а глаза всё ещё смотрят так, будто он хочет вытрясти из меня правду, даже если я сама её не знаю. Но я как бы знаю, и он что понимает. И так же знает, просто хочет слышать это от меня. Я лишь киваю. Медленно, почти незаметно. Мол, поняла и больше не буду. Хотя конечно я буду. Маленькая ложь, в которую никто из нас не верит. Он наконец отпускает меня. Пальцы разжимаются и я чувствую как холодный февральский воздух заполняет то место на талии, где только что было его тепло. Отступает на полшага. Смотрит на девочек — медленно, цепко, как сканировал меня минуту назад. Эмма как замерла с открытым ртом так и стоит. Ами кажется, уже прикидывает с какой стороны лучше врезать, я вижу как она сжала кулаки. Ноа сидит неподвижно, только пальцы сжимают и разжимают пустую бутылку. Риона смотрит на него в ответ. Спокойно. Без страха. Как смотрят на равного. Он сразу же переводит взгляд на меня. Снова на них. Оценивает наш потрёпанный вид. Куртки в бурых разводах. Джинсы, на которых кровь уже засохла коркой. Растрёпанные волосы, круги под глазами, опухшие лица. Мы выглядим как после побоища. Потому что мы и есть после бойни. Только не нашей а чужой. — Для приличия хоть переоделись бы, — говорит он. Голос ровный, спокойный, почти ленивый. Как будто мы не стояли в переулке над телом с пробитой головой, а просто неудачно сходили в магазин. — Ментов вызовут. Вы как объяснять это собираетесь, блять? Я смотрю на него. На это лицо — безэмоциональное, холодное. На эти глаза, в которых только что горел безумный огонь, а теперь вновь ничего. Пусто. И думаю: он прав. Вообще-то. Ментов действительно могут вызвать. Та же бабка с третьего этажа, которая орала на нас за смех. Или кто-то из прохожих кто видел как мы шли от переулка к дому — четыре девчонки в крови, одна бледнее другой. Кого то от туда увезли на скорой. И что мы скажем? «Упали»? Как я ему? Смешно. Но переодеваться — значит идти домой. Значит остаться одной. Значит смыть с себя этот день в душе и лечь в постель, смотреть в потолок, слушать как в ушах снова и снова звучит тот самый звук и те самые фразочки. Я молчу, просто смотрю на него. Он смотрит на меня. И в этом виду все, что он зол, но при этом ему плевать на ментов, на кровь, на наш потрёпанный вид. Ему важно другое. Только другое - что? Я не понимаю. Я не могу понять. Он переживает за меня? В моменте Риона подаёт голос. Спокойно так, что даже лениво как будто, но я слышу в нём сталь. Ту самую которую она включает когда кто-то переходит черту. И сейчас судя по всему Харучиё эту её черту не просто перешёл, а растоптал и вытер ноги. — А ты тут вообще кто? — Она даже не встаёт с лавочки. Сидит, закинув ногу на ногу и смотрит на него снизу вверх. Но так будто это он снизу, а она сверху. — Пришёл, нашу подругу лапаешь, допрашиваешь, отчитываешь. Может, давай, гуляй нахуй отсюда, герой? В тишине двора её слова звучат как хлопок. Или это у меня в ушах звенит от напряжения. Эмма кажется вообще дышать перестала. Ами сжимает кулаки так что костяшки побелели, и я вижу как она чуть подаётся вперёд, готовая вскочить в любую секунду. Ноа замерла с бутылкой в руках, только пальцы сжимают и разжимают пластик — мерно, ритмично, как метроном. А Риона просто сидит и смотрит. Как будто не на бешеного вице-капитана Тосвы смотрит, а на надоедливого соседа который пришёл соль просить. Я не удивлена. Таканаши есть Таканаши. Но внутри у меня всё сжимается в тугой, ледяной ком. Потому что я уже видела его такой похожий взгляд. Бешеный, с как будто бы кислотно-зелёными всполохами. И если он появится снова здесь, сейчас,— я не знаю что будет. А не знать чего то, когда речь о Харучиё, это в принципе нормально, но страшно. Сейчас страшно вдвойне, потому что Риона давит на него и выводит из себя. Он медленно поворачивает голову к ней. Воздух вокруг него сгущается. Как перед грозой когда ещё тихо, но уже давит на уши, и эта тяжесть пробирается под кожу, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Его лицо не меняется, но я вижу, как дрогнули ноздри и черная медицинская маска, что была чуть спущена, дрогнула вместе с ним. Раз. Другой. Он раздражён. Нет, не так. Он в бешенстве. Том самом холодном, которое не выплёскивается наружу криком, а сжимается внутри как пружина. И я не знаю, что он сделает в следующую секунду. Может, ничего. Может, рассмеётся ей в лицо. А может, шагнёт вперёд и... Ну нет не думаю что он способен на такое. Он ведь не монстр, да? Я перевожу взгляд на девочек. Быстро, пока он всё ещё смотрит на Риону. Ловлю глаза Ами — она самая близкая, самая готовая к действию. Чуть качаю головой. Едва заметно мол «Не надо». Потом на Эмму та всё ещё с открытым ртом, только ещё шире, но взгляд уже осмысленный, напуганный. Ей тоже: «Молчи». На Ноа она и так молчит, но я всё равно смотрю и она чуть кивает в ответ. Понимает. На Таканаши я не смотрю — ей бесполезно. Даже пытаться не буду. Она сама решит, что делать. Но я надеюсь, что она тоже видит: он на грани. И лучше не дёргать тигра за усы, когда он уже рычит. Потом снова на него. И — жест. Короткий, почти незаметный. Поднимаю руку ладонью к девочкам, просьба остановиться. — Всё, — говорю я вслух. Голос звучит громче, чем нужно, и самую малость дрожит. — Девочки, всё нормально. Успокойтесь.. И тяну его за локоть. Пальцы сжимают ткань куртки — грубую, холодную, пахнущую им. Он не двигается. Вообще. Стоит как вкопанный, смотрит на Риону этим своим пустым, жутким взглядом. Я чувствую как напряжены его мышцы под тканью — каменные, неподвижные. Он не хочет уходить. Он хочет... что? Ответить? Ударить? Просто стоять и давить своим присутствием, пока она не отведёт взгляд? А она же не отведёт. Я знаю Таканаши — вот её я действительно знаю. Она будет сидеть так хоть до утра. И он кажется, тоже это понимает. Я тяну сильнее. Бесполезно. Он даже не шелохнулся. Как будто я не за локоть его тяну, а за фонарный столб. И от этого внутри разрастается паника — липкая, холодная. Как от вида шторы, которая только что занялась огнём от упавшей свечи. Ещё немного — и полыхнёт так что не потушишь. Надо сбить пламя сейчас, пока оно только тлеет. Надо что-то сделать. Сказать. Как-то достучаться.Уже хоть как нибудь. — Пойдём. Пожалуйста. «Пожалуйста». Я редко говорю это слово. Но сейчас оно срывается само, потому что я вижу как его плечи напряжены, желваки играют на скулах, он всё ещё смотрит на мою подругу, и в этом взгляде нет ничего хорошего. Мне страшно. Не за себя — за неё. За них всех. За то что может случиться, если он решит, что его задели. А его задели. Это видно. По тому, как он молчит. И по тому, как медленно, очень медленно его зрачки сужаются, а в глубине глаз загорается тот самый огонь. Пока ещё слабый, едва тлеющий. Но он есть. И он может вспыхнуть в любую секунду. Я это уже видела. И не хочу видеть снова. Я сглатываю. В горле сухо, как будто я ела песок. Сердце колотится где-то в ушах, и я чувствую как дрожат пальцы на его локте. Надо что-то сделать. Сказать. Не знаю что. Просто... что угодно, лишь бы он перестал смотреть на неё и посмотрел на меня. Не знаю поможет ли.. — Харучиё. Он не реагирует. Всё ещё смотрит на Риону. Я делаю шаг вперёд. Не подумав. Просто тело само решает, что так надо. Встаю между ними — точнее пытаюсь. Я ниже его на голову, так что «между» получается условное. Но я закрываю ему обзор. Собой. Своей грудной клеткой, на которой до сих пор бурые разводы. Своим лицом, что наверное сейчас белее снега. Своими глазами, которые смотрят прямо в его — пустые, холодные, с тлеющим огнём на дне. — Пойдём, — говорю я. Тихо. Уже без «пожалуйста». Просто слово. Просто просьба которая звучит почти как молитва. — Пойдём со мной, Хару. И вдруг что-то меняется. Я не знаю что именно. Может, он увидел моё лицо? Может, услышал что-то в моём голосе чего я сама не слышала? Может, просто устал стоять и сверлить взглядом девицу, которая даже бровью не повела. Но его плечи на миллиметр опускаются. Пружина которая была сжата до предела чуть-чуть ослабляет хватку. Не разжимается. Но перестаёт давить с той же силой. Он переводит взгляд на меня. Медленно. Как будто нехотя. И в его глазах — всё та же пустота. Но огонь на дне уже не разгорается. Тлеет, но не больше. — Ладно, — говорит он. Одно слово. Короткое, ровное. Как будто ничего не было, и он не стоял тут и не был готов разорвать Таканаши на куски одним взглядом. Он отворачивается от неё как от пустого места. И идёт. Сам. Я всё ещё держу его за локоть и получается, что это я иду за ним, а не он за мной. Но мне плевать. Главное что он уходит от возможной катастрофы, которую я только что потушила, сама не зная как. Я оборачиваюсь на секунду. Риона всё так же сидит, закинув ногу на ногу. Спокойная как удав. Мне казалось она будет недовольна тем что я не дала ей взорвать эту бомбу, но нет. Видимо сама поняла что лучше уж так, чем хрен пойми что будет дальше. Ами смотрит на меня с вопросом в глазах «ты куда?» но кулаки уже разжала. Эмма наконец закрыла рот. (Муха не залетела) Ноа все так же молчит как и до этого, но её взгляд тёплый. Понимающий. Она знает, что я делаю. И кажется не осуждает. Да вроде и не за что.

***

Мы уходим недалеко. Буквально за угол дома, туда где двор заканчивается и начинается узкий проход между гаражами. Здесь тихо. Только ветер гуляет, задувает под воротник, холодит шею. И наши шаги — его тяжёлые, уверенные и мои почти бесшумные. Я всё ещё держусь за его локоть и стараюсь не отставать. Хотя он уже не рвётся вперёд как танк. Останавливаемся. Он прислоняется спиной к холодной кирпичной стене, приспускает маску ещё ниже – до подбородка, достаёт пачку, выбивает сигарету. Щелчок зажигалки. Огонёк на секунду освещает его лицо — всё ту же маску, всё те же пустые глаза. Дым тянется вверх, растворяется в сером февральском небе. Я стою напротив в паре шагов и смотрю на него. Он всё ещё раздражён. Это видно по тому как он держит сигарету — не расслабленно, а как-то... собранно. Пальцы сжимают фильтр чуть сильнее чем нужно, складывается ощущение что он вовсе сомнёт его в пух и прах между пальцами. Плечи всё ещё напряжены, хотя уже не каменные. И глаза — они смотрят куда-то в сторону, на ржавый гаражный замок, на лужу с мутной водой, на что угодно только не на меня. Это его раздражение оно другое. Не то, что было там, у лавочки, когда он был готов разорвать Таканаши за одно её «гуляй нахуй». То было пламя. Сейчас остались угли. Горячие, опасные, но уже не готовые вспыхнуть от одного неверного слова. Наверное. Он затягивается, затем выдыхает. Дым тянется вверх. А я стою и смотрю на него. На этого странного, пугающего, невозможного парня, который только что был готов растерзать мою подругу, а теперь стоит у гаража, и молча курит. И я не знаю, что ему сказать. Да и надо ли вообще что-то говорить? Может, тишина — это именно то, что нам сейчас нужно? Я прислоняюсь к стене рядом с ним. Не близко, но и не далеко. Так чтобы чувствовать его присутствие, но не вторгаться. Скрещиваю руки на груди — то ли от холода, то ли от неловкости. Смотрю на лужу у наших ног. В ней отражается серое небо, и если долго смотреть то кажется что это не лужа, а дыра в земле, через которую видно другой мир. Глупо. Это ведь просто вода. Грязная, февральская, смешанная с бензином и чёрт знает чем ещё. Он делает ещё одну затяжку. И я вдруг понимаю, что его дыхание стало ровнее... Пальцы на сигарете уже не такие цепкие. Он остывает. Медленно, как остывает печь, которую перестали топить. И от этого мне тоже становится чуть легче. Не спокойно, просто чуть легче. На самую невозможную малость. Мы стоим так, наверное, целую вечность. Или минуту. Время в этом проходе между гаражами течёт по-своему — то ли застревает, то ли несётся вскачь. Он прерывает эту тишину: — Научи свое «стадо» держать ебало на замке. Я смотрю на него. Глаза пустые, холодные. Как февральское небо над нами — серое, бесконечное, без единого проблеска. Он курит. Спокойно. Медленно. Затяжка, выдох. Дым поднимается вверх, тает, и за ним — его лицо. С маской, спущенной до подбородка. С губами, которые только что выдыхали не только дым, но и злость. Сейчас они просто сжаты в тонкую линию. Ни улыбки. Ни усмешки. Ничего. Он снова он. Тот самый робот без эмоций и чувств. Или не робот — роботы не смотрят так, что у меня внутри всё переворачивается. А он смотрит. Даже когда не делает это прямо, когда его глаза направлены куда-то в сторону, на ржавый замок, на лужу. Я всё равно чувствую этот взгляд, все равно плавлюсь как сыр в микроволновой печи. То самое что появляется каждый раз, когда он рядом. И что я уже перестала пытаться себе объяснить. Мы оба молчим, он продолжает курить а я смотреть на него. И в этой тишине вдруг становится... спокойно. Он остыл, хоть и не на язык. Это как будто в нём никогда не утихнет. И от этого мне тоже становится легче. Даже комфортно. Стоять тут у грязной стены гаража, рядом с человеком который пять минут назад был готов как бешеная собака наброситься на человека. Странно? Наверное. Но мне плевать. Главное — он спокоен. А когда он спокоен, мне не страшно. Не так страшно. Я переступаю с ноги на ногу, пинаю носком кроссовка мелкий камешек. Он летит в лужу, разбивает отражение неба на мелкие круги. Я смотрю, как они расходятся, и вдруг слышу свой голос: — Откуда? Он не поворачивается. Просто делает ещё одну затяжку, выдыхает дым. Молчит. — Откуда ты узнал? — уточняю я. — Про переулок. Про кровь. Ты приехал уже зная. Тишина. Долгая. Он смотрит куда-то в сторону, на ржавый замок, и я уже думаю что он вовсе не ответит. Просто проигнорирует, как игнорирует половину моих вопросов. Но он вдруг поворачивает голову. Медленно. Жутковато. Смотрит на меня своими пустыми глазами. И в них ничего. Вообще. Даже намёка на то, что он сейчас скажет. Но он делает это: — Знаю. Одно короткое как выстрел слово. И всё. Серьёзно? Он отворачивается, затягивается снова, выпускает дым куда-то в сторону. Как будто я спросила, который час, а он ответил и пошёл дальше. Я жду. Секунду. Другую. Третью. Ничего. — И всё? — не выдерживаю я. — Просто «знаю»? Он пожимает плечами. Медленно, лениво, как будто ему вообще неинтересно продолжать этот разговор. — А что ты хочешь услышать? Чтобы я рассказал тебе, где был, что видел, от кого узнал? Может, ещё явку с паролями сдать? Он поворачивается ко мне всем корпусом.Не резко, но ощутимо. Как будто только сейчас решил, что я достойна его внимания. Смотрит сверху вниз, всё-таки он выше на, — и в этом взгляде что-то меняется. Не тепло, нет. Но и не тот бешеный огонь. Что-то среднее. Изучающее. Как будто он решает, стоит ли продолжать говорить. — Ты полезла не в своё дело. Я же просил, не совать свой нос в дела, которые для твоего мозга слишком сложные. Это он меня тупой сейчас назвал? Или как мне это понимать? Сложные для моего мозга…Вот же гад. Я ему припомню это когда нибудь. — Я не лезла, Просто шла мимо. Он хмыкает. Коротко, без улыбки. — Шла мимо. Именно через тот переулок где Мицуя дрался с Моччи. А потом Хайтани пробили ему голову. И совершенно случайно стояла ждала скорую. Я молчу. Потому что крыть нечем. Он прав. Я не просто шла мимо. Я стояла и смотрела, а потом помогала. И он это знает, откуда правда не скажет. Но в чем не права я в том что помогла? — Я не обязана перед тобой отчитываться. К тому же я помогла, хотя бы тем, что вызвала с девочками скорую. Он делает шаг вперёд, небольшой. Но достаточный, чтобы между нами осталось от силы сантиметров двадцать. Я чувствую запах табака и леденцов. Чувствую тепло исходящее от него — странно, от такого холодного человека должно веять льдом, а он горячий. Как печка. — Отчитываться не обязана, — соглашается он. — помогать тоже. Держись подальше. Хватит блять копать свои раскопы. И молчит. Смотрит на меня. Ждёт, чтобы я снова начала оправдываться. Может, чтобы признала, что он прав. Может, просто нравится смотреть, как я нервничаю. Кто его разберёт. Я отвожу взгляд первой. Потому что не могу больше. Слишком. Слишком близко. Слишком долго. Слишком... всё. Достал. — А что плохого в том что мне интересно что то кроме работы? — говорю я куда-то в сторону, на лужу, на отражение неба. Он кидает сигарету в стену. Резко. Окурок ударяется о кирпич, рассыпается искрами и падает в лужу с тихим шипением. Я даже вздрогнуть не успеваю. Потому что в следующую секунду его пальцы уже на моём лице. Холодные пальцы держатся за линию моей челюсти. Жёстко. Не больно, но так что не дёрнешься. Он притягивает меня к себе ближе, и я чувствую его дыхание на своих губах. Свежий запах сигарет. Леденцы. И он целует. Не спрашивает. Не ждёт. Просто берёт. Губы горячие, сухие, требовательные. Его пальцы сжимают мой подбородок, фиксируют, не дают отстраниться. Хотя я и не пытаюсь. Я замираю на секунду — просто от неожиданности, от того как резко всё изменилось. Только что мы стояли и перебрасывались колкостями, а теперь он целует меня так будто хочет выпить всю до дна. А я... я поддаюсь. Сама не знаю как. Просто глаза закрываются сами, а тело перестаёт слушаться мозг. Руки которые должны были упереться ему в грудь и оттолкнуть, безвольно повисают вдоль тела. А потом сами поднимаются. Ложатся на его плечи, сжимают ткань куртки. Я чувствую как напряжены его мышцы под моими руками, как он дышит — глубоко, рвано, совсем не так спокойно как минуту назад. Его свободная рука зарывается в мои волосы. Пальцы путаются в прядях, сжимаются на затылке, притягивая ещё ближе — хотя куда уж ближе. Я чувствую, как он ведёт, как задаёт ритм, и я просто... плыву. Потому что это он. Потому что это то, чего я наверное ждала, чего я параллельно боялась и хотела одновременно. И сейчас когда это происходит, я не могу думать ни о чём. Только о его губах. Только о его пальцах в моих волосах. Он отстраняется. Резко. Так же как начал. Его пальцы всё ещё на моём подбородке, не дают опустить голову. Я смотрю на него — он смотрит на меня из-подлобья. Взгляд тяжёлый, тёмный. Губы чуть припухшие, влажные. Дышит он так же рвано, как и я. И от этого странное удовлетворение. Не только я поплыла. Он тоже немного уплыл. Хоть и не показывает. Мои глаза бегают. Я чувствую, как горят щёки, как сбилось дыхание, как сердце колотится где-то в горле. Не могу смотреть на него прямо. Отвожу взгляд, смотрю куда-то в сторону, на ржавый замок гаража, на лужу. Но он не отпускает. Его рука ложится на стену прямо за моей спиной. Он чуть нависает, закрывая собой весь мир. Только он. Только его лицо в паре сантиметров и дыхание на моей коже. — Запомни, Каори, — голос низкий, хриплый, с той самой интонацией, от которой у меня побежали мурашки по спине. — Ты лезешь туда, куда не надо. Копаешь то, что тебя не касается. Ещё раз и я заставлю тебя кричать. Пауза. Он смотрит на меня. И в его глазах тот самый огонь. Не бешеный. Другой. Горячий. Опасный. От которого у меня внутри всё сжимается в тугой, но чертовски сладкий узел. — От боли или от удовольствия, решу по воле случая. Я сглатываю. В горле сухо. Мысли разбегаются, как тараканы. Я не могу собрать ни одной. Только его глаза. Я киваю очень медленно, как во сне. Просто потому что надо что-то ответить, он ждёт. Не знаю что ответить кроме этого кивка, я не могу сейчас спорить, не могу язвить, не могу делать вид, что мне всё равно. Потому что мне не всё равно. Совсем. Он смотрит на меня ещё секунду. Потом уголок его губ дёргается — не улыбка, намёк. Как будто он доволен. Как будто получил то, что хотел. И от этого внутри поднимается что-то тёплое и раздражённое одновременно. Всё просчитал. Всё знал. Знал, что я растаю. Знал, что я кивну. Но знал ли он что после этого мне будет интересно ещё больше? Не знаю, скорее всего да. Теперь мне интересно ещё больше. Что он сделает, если я снова «полезу»? Как именно заставит кричать? Нет я конечно догадываюсь но… почему, чёрт возьми, от одной мысли об этом у меня подгибаются колени? Мне вроде и страшно а вроде…Адреналин заставляет кровь кипеть по всему телу. Я теперь из принципа буду копать, только аккуратнее чем было. Все таки, какие бы мысли меня не посещали о том что он собирается делать, я не хочу приводить в исполнение ни одну из них. Он отстраняется, убирает руку со стены и выпрямляется, достаёт из пачки новую сигарету, щёлкает зажигалкой, и дым снова тянется вверх, растворяясь в сером февральском небе. Я смотрю на него — на этого невозможного, пугающего человека, который только что целовал меня так, что земля ушла из-под ног, а теперь стоит и курит как ни в чём не бывало, и меня бесит этот привычный холод в его глазах, эти вечные качели между «горячо» и «ледяная пустота». Внутри разгорается самая настоящая война: одна часть меня орёт благим матом, чтобы я бежала куда подальше, потому что он ненормальный и это всё ловушка, а вторая — тихая и вкрадчивая, как змея, напоминает что губы то до сих пор горят, колени подгибаются и мне хочется, чтобы он снова посмотрел на меня, снова взял и страстно впился в мои губы. Плевать что будет потом. Я наверное, стою и выгляжу как вкопанная дура, потому что мозг отказывается работать, его заклинило как старый телевизор на одной-единственной картинке — под именем Санзу, который прислонившийся к стене с сигаретой в пальца, с пустыми глазами смотрит куда-то мимо. А меня просто тянет к нему без всяких объяснений и причин, тянет, и всё тут. Хочется позволить ему быть рядом, даже если это «рядом» будет странным, рваным и непонятным. Потому что он не так прост и холоден как кажется, я верю что Харучиё не такой, он должен быть не таким. Где-то там, под этой маской и этим льдом, есть что-то ещё до чего я просто пока не добралась но обязательно доберусь. Я уже открываю рот чтобы сказать хоть что-нибудь. Это наше молчание давит, может быть мне нужно признать вслух то, что и так очевидно? – Я влипла по самые уши в это безумие, в эту опасность, в этого невозможного человека с пустыми глазами и фруктовыми леденцами в кармане, запах которых я постоянно улавливаю даже сейчас. Но я не успеваю даже придумать что именно скажу, потому что слышу смех — слегка ласковый, растянутый, с той самой до боли знакомой каплей лени, от которой у меня всегда всё внутри сжимается в ожидании подвоха. Тот самый голос, от которого начинаются мурашки не от страха, а от какого-то странного, извращённого предвкушения. И сейчас так же, я уже знаю что сейчас начнётся цирк и я в нём — главный клоун, который будет развлекать сего царя Роппонги. Хайтани Ран, не без младшего естественно. Ну конечно, кто же ещё это мог быть. И вообще, почему каждая наша встреча — это просто выставка моих достижений в номинации «как выглядеть хуже некуда»? Первый раз он увидел меня после пробежки — потную, красную, с растрёпанным пучком, из которого выбились мокрые пряди. Потом была камера где я сидела вся мокрая, грязная и растрёпанная после падения в лужу. А теперь вовсе я стою в засохших пятнах крови, с грязными коленками на джинсах и кругами под глазами от посыпавшейся туши. Уже мысленно слышу эту его «очень смешную» шутейку про то, как именно я довела колени до такого состояния. Просто «Мисс Токио 2006», не иначе. У меня нет ни малейшего желания встречаться с ним даже взглядом, особенно после того, что он сделал с Мицуей Такаши. Я видела ту мерзость своими глазами и запомнила этот ужас, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Сейчас он здесь и идёт в мою сторону вместе с Риндо, и я молюсь только о том, чтобы мне хватило сил не наорать на него и не спросить, какого чёрта он сделал это, не выдать себя ни взглядом, ни дрожью в голосе, ни тем, как мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Потому что если я открою рот, боюсь, обратно закрыть его уже не получится. А если не получится, каков шанс что я буду следующей на очереди в игру «попади кирпичом в затылок»? Ран конечно же замечает нас сразу. С его-то чутьём на всё что шевелится в радиусе ста метров. Он сворачивает в нашу сторону — лениво, неспешно, будто вышел на вечерний променад, а не втискивается в узкий проход между гаражами, где и без него тесно. Риндо тенью следует за братом, руки в карманах, взгляд по обыкновению настороженный. Я машинально выпрямляюсь, одёргиваю куртку, хотя смысла в этом ноль — она всё равно в засохшей крови, и никаким одёргиванием тут не поможешь. По мене его приближения я виду как он пробегается взглядом по тому как я выгляжу. И от этого ещё противнее. Потому что он даже не догадывается, что на мне — его работа. Что эта кровь результат его «игры». И я уже ничего не могу сказать, потому что уже случилось. Просто стою и смотрю, как он приближается. — Сакурано, — тянет он, останавливаясь в паре шагов, и его полуулыбка становится шире, когда он оглядывает меня с ног до головы. — Я уже и не надеялся увидеть тебя в человеческом виде. Но сегодня что то новенькое, не только грязь, но и кровь. Тебе идёт, кстати. Такая...знаешь, дикая. Остальные хотя бы делают вид, что моются. Вспыхиваю мгновенно. Как спичка. Он только что назвал меня грязной? В смысле — буквально что я всегда как свинья? Он ничего не попутал там случайно? Хотя…Да, чёрт, он видит меня всегда как будто я только что из мусорки вылезла. Даже сейчас, стою тут вся в кровище, которую пыталась оттереть снегом и салфетками, у меня колени выглядят так будто я на них ползала, или…. Хотя я считай в крови из за него. Частично. Да я... да он... козлина! Вдох. Выдох. Спокойно, Сакурано. Он этого и добивается. Чтобы ты сорвалась. Чтобы начала оправдываться. Чтобы он снова выиграл. Не дождётся. Будь собой. — А тебе идёт роль эксперта по дурацким шуткам, Хайтани, — цежу я, чувствуя, как от бешенства у меня горят щёки. — Прям вижу как ты откроешь рубрику в журнале, с личными анекдотами от самого «короля Роппонги» Он хмыкает, и в этом хмыке — всё. Что он оценил. Что ему забавно. Что он продолжит, потому что остановиться вовремя — это не про Хайтани. Он никогда не останавливается, всегда доводит до края, или пересекает его. Особенно когда его задевают. — А ножки то, дрожжат. Выглядит привлекательно, знаешь ли….Особенно колени. Вижу как он переводит взгляд вниз, и его улыбка становится той самой — с подтекстом, от которой у меня внутри всё сжимается в ожидании той самой пошлой шуточки, которую я предугадала еще за долго до этого разговора. Сама машинально смотрю на ноги. Стою ровно, на удивление. Опять играется. — Кстати о них, Боевая Подруга. Долго стояла? Я бы душевно предложил тебе наколенники, но, боюсь, ты их тоже испачкаешь. Кровью, грязью, или чем ты там ещё увлекаешься по выходным? Вот же ж….сука. Как он меня бесит….Не смотря на то что этот кретин считай меня спас из обезьянника, все равно бесит! Была бы моя воля, я бы придушила его уже! Ещё и новое прозвище. Причем каждое — как булавка в подушечку. Чтобы я дёргалась и реагировала. Он коллекционирует, прозвища что ли? Или рейтинг реакций устраивает? Я устала уже с ним бороться, честное слово. — Отвали. Он смеётся — коротко и ласково, в этом смехе что-то такое, от чего у меня побежали мурашки по спине. Азарт, дикий и яркий, от того что вижу что он доволен. Я попала в его игру и играю по его правилам, сама того не замечая. И только когда его взгляд скользит за моё плечо, туда, где стоит Харучиё, я вдруг вспоминаю, что я здесь не одна. И что Санзу всё это время молчит. Вижу как Ран переводит взгляд на Харучиё, и его улыбка становится какой-то другой — не просто ленивой, а будто он знает что-то чего не знаю я, и это знание его забавляет. Воздух между ними густеет, становится плотным, я чувствую это кожей как будто нахожусь в эпицентре чего-то очень сомнительного и непонятного, от этого внутри всё сжимается в тугой, противный узел. В моменте я кажется слышу смешок. Короткий, сухой. Я поворачиваю голову и вижу Риндо — он стоит, прислонившись плечом к стене, руки в карманах, и на его лице та самая редкая усмешка, которую я видела у его брата. Что сказать, семейное. Он смотрит на Рана, на Харучиё, и в этом взгляде что-то такое от чего мне становится не по себе. Я уже открываю рот, чтобы спросить — что за напряжение между ними, почему воздух такой плотный? Но я не успеваю. Харучиё хватает меня за руку. Резко, грубо, пальцы смыкаются на запястье так, что я поддаюсь вперед, чуть ли не носом не встретившись с землей. Санзу буквально тащит меня прочь оттуда, от Рана, от Риндо, от этой странной сцены, где воздух стал таким тяжёлым, что не то что трудно дышать, а невозможно. — Эй, ты чего? — вырывается у меня, но он не отвечает. Просто идёт, тянет меня за собой, и я как дура перебираю ногами, стараясь не упасть. Я не понимаю, почему и зачем. Что такого случилось, что он вот так сорвался? Из-за Рана? Из-за того, что тот сказал? Из-за того, что я спросила? Но я всё равно иду. Потому что его пальцы на моём запястье горячие, крепкие, и я чувствую как под ними буквально кипит его кровь. И потому что где-то внутри мне всё равно, куда он меня тащит. Главное он, а ему я доверяю. Вернее я хочу ему доверять, пока что выходит. На последок я оборачиваюсь, бросаю взгляд на Рана. Тот стоит точно так же как младший: прислонившись плечом к стене, руки в карманах, и улыбается своей вечной полуулыбкой. Да уж, два сапога пара. Я смотрю на него с выражением «сама не понимаю, что происходит», и он это видит. Его улыбка становится шире и хищнее, что может значить только одно. Он кричит нам вслед, растягивая слова с той самой ленивой насмешкой, от которой у меня всегда всё внутри переворачивается: — Береги коленки, Сакурано! Они у тебя сегодня уже настрадались! Удивлена ли я? Ни капли. Я уже привыкла к тому кто такой Ран Хайтани. Это воплощение провокации и наглости в виде человека. Вот кто он. Гадёныш, которому честно хочется расцарапать все его к сожалению и правда симпатичное личико. Но признаю честно, как бы не хотела страшно. Все таки он не просто бесячая меня персона, которая долгом держит меня на поводке. Он опасный человек, причем, убедилась в этом я сама. Закатываю глаза, демонстративно, чтобы он точно увидел. Ответить что то нет ни мыслей , ни желания. Но уголки губ почему то предательски ползут вверх и я отворачиваюсь, чтобы он не заметил. Харучиё же, тянет меня дальше за угол, прочь от этого цирка. А я просто иду и не пойми от чего ловлю тупую улыбку.

«Мне хочется верить, что однажды я перестану идти за тобой, в надежде что настанет день когда твоё молчание перестанет казаться мне временным, а твоя хватка на запястье — обещанием. Потому что с самого начала, это были мои хотелки. И не всегда все и в правду должно быть таким, как хотелось бы мне.»