Burning Threads

***

Дверь за Хикари закрывается мягко, почти бесшумно, не то что с Харучиё, который хлопнул так, что стены дрогнули. Ушёл ведь злой как псина. Я ещё какое-то время стою прислонившись плечом к дверному косяку и смотрю в пустоту. Точнее не в пустоту — на стул, где только что сидела она. Он всё ещё отодвинут от стола. Сумочка все так же на полу, тёмная кожа на тёмном паркете. Ушла даже не заметив ее, слишком занятая тем чтобы собрать себя по кусочкам и выйти отсюда спокойно, хоть и на ватных ногах. В голове шумит. Не тот противный шум, что бывает после крика, мы ведь не вообще и не кричали. Весь разговор прошёл почти шёпотом, и от этого кажется только хуже. И даже не тот шум который бывает когда плачешь. Но я то не плакала….Хотя скорее всего пару слезинок было, просто я не заметила этого. Сейчас в голове этот шум, от того, что поток произошедшего просто не может усвоиться, прямо таки и разпирает череп изнутри. Чувствую снова начинается мигрень. Головная боль — это моя самая давняя и постоянная «подруга», которая почти всегда приходит если я перенапрягусь, сильно понервничаю или что то типо того. Сегодня у меня вообще целое комбо, удивительно что мой мозг еще не взорвался. Харучиё. Его пустые глаза, которые смотрят на меня и ничего не обещают. Его пальцы на моём затылке — они всё ещё там, фантомные, горячие. Его «я буду занят ближайшие три дня», брошенное через плечо, как бросают кость собаке. Зашибись блин. И слова Хикари, которые застряли где-то под рёбрами: «Я не знаю, что ему мешает. Это приговор». Я кручу все это в голове, как заезженную пластинку. Даже дневная ситуация с моей учёбой а потом тот самый переулок где был Мицуя — особо не волнуют уже. Но все таки эти моменты оставили свой след на этом безусловно неудачном дне.

Приговор. Приговор. Приговор.

Слова сестры всё крутятся и крутятся. Причём кручу то я их в голове сама, полностью осознавая это. Потому что каждый раз говоря самой себе это, где то внутри чувствуется что то странное, какое то неуместное тепло. Страх никуда не делся, от слова совсем, но адреналина от понимания всего происходящего во круг меня, явно стало ещё больше. Теперь я хотя бы примерно знаю, во что ввязываюсь. Или думаю, что знаю. Боже, Ран….Вот кто даже в мою голову залазит без разрешения. Почему он такой…Не знаю, слишком уж уверенный, слишком самолюбивый, слишком спокойный….харизматичный. Вот блин, и с какого это хрена Хайтани сейчас волнует меня сильнее, чем вообще возможно? Сестра сказала мне то, о чём я почти и не догадывалась: он присматривал. У него был договор. Обязательство. Но всё остальное — улыбки, провокации, дурацкие прозвища, «я приду, когда понадобишься» — не входило в задание. Это личная инициатива. Его игра. Ну по её словам это так. Ну и что с того? Какое мне вообще до него дело может быть? Я ведь все решила для себя, ну, всё что связанно с ним. Не более чем знакомый который меня раздражает. Нехотя я все же отлипаю от косяка. Поднимаю сумочку сестры с пола, занесу ее ей позже. Ставлю на стул, поправляю лямку. Машинальные движения. Руки заняты, а в голове тем временем собирается план, как собирается гроза на горизонте — ещё не грохочет, но воздух уже тяжёлый. Если Хикари сказала правду о Харучиё, Если он действительно опасен так, как она говорит, а не так как кажется мне. То это будет уже другой разговор. Наверное я и в правду «включу мозг» и задумаюсь, если будет вообще о чём. Но если она соврала о договоре... Если мне никто ничего не сможет подтвердить, тогда ей нельзя верить. Значит всё, что она сказала сегодня, просто новая порция лжи. Воздух который не имеет веса от слова совсем. Мне нужно знать наверняка. Мне нужно, чтобы кто-то со стороны: не она, не я, а кто то замешанный но на нейтральной территории – подтвердил или опроверг её слова. Иначе я и вправду просто сломаюсь под всей этой грудой разных версий всех последних месяцев жизни, которые сама себе и придумываю. Пока я ничего не знаю, окончательные выводы или какие либо действия я делать не буду. Единственное что я понимаю и знаю, это то что поинтересоваться я могу у Хайтани. Они ведь в курсе, как сказала Хикари. Им ведь поручили присматривать, а значит, они должны знать об этом больше, чем кто-либо. Ну или могут вообще ничего не знать, и тогда я просто нервно посмеюсь, нахрен закроюсь в себе до конца жизни с мыслями о том что не могу больше верить никому. Так, если Ран подтвердит — то моя сестра чиста, я могу ей поверить, задуматься над ее советами и не врастать в кровать закрывшись от внешнего мира из за разочарования в жизни и людях. Если нет — значит, она снова меня обманула. И тогда я не знаю, что делать. Но смысл вообще в каком либо доверии - я потеряю уж точно. По поводу медленного гниения меня в четырёх стенах, нужно будет ещё подумать. Сакурано, тебе нужно взять, собраться и пойти туда, куда бы ты меньше всего хотела бы идти, не то что этим вечером, а вообще в принципе. В соседний дом. К человеку, который видел тебя в самых унизительных состояниях и ни разу не упустил случая напомнить и пошутить об этом. Всего лишь сходить к этому сраному Рану Хайтани и его брату. Ничего такого…Казалось бы. Часы над дверным проёмом тикают — раз, два, три. Ух, вот это да, уже восьмой час. Если стараться думать логически, Хайтани были во дворе пару часов назад. Если они не уехали куда нибудь, или просто не растворились в ночи как они умеют, то наверно они дома. Как все нормальные люди в такое время. Хотя «нормальные» и Хайтани это два разных континента планеты, это вообще несопоставимые в одном предложении слова. Ладно, если так задуматься то – я не знаю их привычек. Может, по вечерам они всегда где-то шляются – Что и вправду смахивает на что то похожее на истину. А может как «нормальные» сидят дома и занимаются бытовыми понедельнечными делами. Во что если честно, я слабо верю, но попробовать сходить и узнать стоит. После того как приведу себя в порядок, конечно же. Я иду в ванную. Волосы всё ещё влажные после душа — того самого, перед которым Харучиё сидел на моей кровати и считал минуты и секунды моих так называемых сборов. Тогда я уложилась в тринадцать минут, собравшись вообще на «похер». Так как и в принципе во все последнее пару недель моей жизни. Кстати на прежнюю меня это вообще не похоже. Сейчас же я смотрю в зеркало. Слегка растрёпанная. Глаза красные. Мелкий еле заметный укус на шее, который оставил Хару. Зашибись блин. Мне повезло что ресторан все ещё закрыт по техническим причинам, и на работу я не хожу. Как говорил наш шеф «Вы лицо ресторана девочки! Никаких ссадин, синяков. Всегда на красоте, чистоте и веселе. Не гоже вам как либо отталкивать, или слишком сильно привлекать внимание клиента на всякой хрени!….Попку полочкой, головушки все ровненько и пошли облизывать клиентов, буквально. Верю в вас девочки!» – Не буду конечно даже самой с собой осуждать своего босса, потому что помню, что в тот вечер он много выпил. Обычно подобное он себе не позволяет, на сколько помню Ятсуно Сэнсей ни разу даже не выругался. При мне уж точно, думаю я запомнила бы. Но да, на самом деле он прав. Внешний вид это важно. Это впечатление человека о тебе, в случае с работой, то впечатление о заведении. Сейчас для разговора с Братьями мне нужен примерно такой вид и настрой как был всегда. Уж точно не потому что я хочу как то специально показать себя, кому то что то доказывать, пф, ни за что – мне плевать. Просто я, устала от того что буквально забила на себя огромный болт. Выгляжу как нелепая девчонка, над внешним видом которой всегда можно хоть немного похихикать. Такое ведь впечатление я произвожу у людей, да? Да, это подтверждается даже тем как на меня смотрел Харучё когда пришел, а я вся измазана в грязи и крови. Перестала ты быть собой, Сакурано. Перестала. Хватит. Хренушки! Единственный человек которому я хочу что то доказать, так это самой себе. Хочу доказать что я не теряю себя, свой контроль и стиль. Нужно что бы снова вернулась та самая я. Серьезная, идеальная, и важная не только по взгяду, но и по виду. Настоящая — Сакурано Каори. Которая знает чего хочет, и идет за своими ответами! А не нюня которая нелепо себя ведет и выглядит как уличная потрёпанная кошка.

***

Фен. Средняя мощность. Прядь за прядью. Горячий воздух слегка обжигает кожу головы. Странно но это не особо приятное ощущение мне нравится. Волосы становятся мягкими, послушными. Собираю их в высокий аккуратный, тугой, пучок. Ни одной выбившейся прядки. Идеально. Вот и начинаю медленно узнавать саму себя еще до того как я начала как то сдавать позиции и ломаться, собираясь на пофиг, забивая на то как я себя преподношу в люди. Ну, Я конечно не Ами, которая вечно как с ПлейБоя сбежала, даже если только встала после долгой и веселой ночки в клубе. Но я уж точно никогда не была той, кому вообще все равно как и что я одела. Я всегда выглядела стильно, хоть и не ярко. Главное ведь со вкусом и знанием что мне нужно что бы подчеркнуть природную красоту и харизму. Всегда. Но почему то это мое «всегда», пропускает примерно последний месяц. Достаю косметичку. Тональник, мне нужно скрыть круги под глазами, эту серую усталость, которая въелась за эти дни. Румяна — совсем чуть-чуть, чтобы не выглядеть уж совсем мертвецом. Ну и один слой туши, только чтобы мои глаза подчеркнуть. Не ярко. Не вызывающе. Просто свежо. Так, как я выгляжу, когда выспалась и у меня всё в порядке. Хотя сейчас конечно ни черта не в порядке, но больше показывать это не хочу. Нужно ведь брать себя в руки уже, пока окончательно не раскисла. Вот этим я и занимаюсь. Спасаю свое положение. Стягиваю скучный свитер через голову, сразу откидывая его в сторону. Слишком просто, слишком скучно. Открываю шкаф. Достаю от туда чистые, тёмные, без пятен и катышек джинсы. А вот с вверхом к этим джинсам надо будет подумать. Этот дурак будет сбивать меня с мыслей своими шутками, если увидит на моей шее хоть какие то следы. Значит без вариантов, кофта с горлом или капюшоном. В руках оказывается облегающий черный боди с плотным горлом. Тут же я поправляю этот воротник, проверив что точно ничего не видно. Одёргиваю рукава. Смотрю саму на себя в зеркало. Совсем другое дело. Ну красота. Никто и не догадается, что ещё полчаса назад я сидела на коленях у Санзу Харучиё, со следами от его прикусываний и не могла решить, хочу ли я чтобы он продолжал. Сумочка Хикари всё ещё на стуле. Прям как напоминание. Я перевожу взгляд на неё, потом на часы над дверным проёмом. Тик-так, тик-так. Действует на нервы. Я отбрасываю расчёску которой решила подправить положение чёлки которую укладывала – на полку, хватаю ключи с тумбочки, параллельно влетая ступнями в сапожки и выхожу в подъезд. Моя любимая кожаная куртка, которую по ощущениям я не надевала довольно давно – ложится на плечи, в одно время с тем как пальцы прокручивают ключ в дверном замке.В подъезде холодно, ничего удивительного, не отапливают даже в феврале — лампочка на втором этаже всё ещё мигает, замечаю когда прохожу по лестнице мимо нее, она на секунду гаснет, а потом снова загорается тусклым жёлтым. Ну вот, теперь не только все во круг как всегда. Но и я тоже.

***

Около ста шагов по двору, пару пролетов лестницы вверх и я узнаю соврала ли мне Хикари как врала до этого, или впервые за два года я услышала от нее истину. Морозный воздух кусает щёки, как только я открываю тяжелую металическую дверь. Ладонью резко застегиваю молнию на куртке до самого горла, мало ли надует. Все же кофточка у меня тонкая. А болеть я не собираюсь. Асфальтная дорожка, ещё не успевшая высохнуть до конца после дневного мелкого, но долгого дождя – хлюпает под ногами, при каждом моем шаге. Я считаю их машинально: десять, двадцать, тридцать. Кажись иду как то слишком быстро. Как будто мне есть вообще куда торопиться. Подхожу к двери нужного мне подъезда и на секунду замираю, просто глядя на неё. Тяжёлая, металлическая, краска на углах облупилась, обнажив тёмно-серый грунт, а домофон выглядит так будто его поставили ещё в прошлом веке и с тех пор ни разу не меняли. Не сказала бы что это удивительно, потому что в нашем дворе такие везде. Цифры на кнопках почти стёрлись — единица превратилась в мутное пятно, тройка расколота пополам, девятка и вовсе угадывается только по силуэту. Я стою перед этой серой коробкой, глаза разбегаются. Блин, а что нажимать то? Точно. я ведь не знаю номер квартиры. Знаю только то, что их окна крайние слева на третьем этаже, я тысячу раз смотрела на них из своего окна, из-за занавески украдкой, когда думала что никто не видит. Пячусь назад, даже с некой опаской.Помниться мне, когда я буквально недавно пятилась почти что так же, но с фотоаппаратом в руках, по итогу я оказалась сначала в луже а потом в обезьяннике. Чуть подняв голову, начинаю считать — как в детстве, когда мы с Хикари стояли на тротуаре совершенно незнакомого нам дома, задрав головы к небу и она показывала пальцем на какое-нибудь окно, а я должна была угадать номер квартиры. Всегда угадывала, мы звонили проверяли. Не знаю на сколько мне удастся вспомнить и угадать сейчас, но надеюсь на свой мозг.

Посчитав примерное количество квартир на каждом этаже, получилось так, что нужная мне должна быть — Двадцатой. Или двадцать первой, смотря как считать, смотря с какого угла начинали нумерацию строители лет так десять назад, когда всё это только строили. Ну, детстве я всегда угадывала. Всегда, без единой ошибки, а Хикари смеялась и говорила, что у меня талант к цифрам и хорошая интуиция. Сейчас же мне только и остаётся что только надеяться, что эти навыки никуда не делись за десять лет, не выветрились или не выцвели как старая фотография на подоконнике. Правая рука вновь тянется к домофонной коробке и легким движением нажимает кнопку — холодную, чуть шершавую, с остатками краски от стёртой двойки. Прижимаюсь плечом к стене и жду, пока либо будет сброс либо услышу чей нибудь голос. Желательно кого то из Хайтани. На третьем гудке раздается резкий и звук. Надо же, куда то дозвонилась. Низкий, недовольный, с той особенной хрипотцой, которая бывает у человека только что оторвавшегося от чего-то важного или просто не желающего никого видеть в этот конкретный момент голос. — Ну блять? Кого там принесло? Это ведь Риндо? По этой ворчливой, ленивой интонации и тому как он растягивает гласные, очень даже похоже на него. Слышу как голос бурчит, как старый пёс, которого разбудили среди ночи, хотя сейчас то никакой ночи ещё нет — всего-то восьмой час, на улице только начало темнеть, а где-то вдалеке ещё светится полоска заката. Я слышу в динамике шорох — кажется, он отпивает что-то. Перед глазами сразу картинка стоящего младшего Хайтани со стаканом в руке. Чтож, думаю обратного пути нет. — Это Сакурано, — говорю я в домофон, и голос звучит ровнее, чем я ожидала учитывая как колотится сердце где-то под горлом. — Мне нужно поговорить. Риндо молчит, да, думаю все же это он. Тишина в динамике гудит низко и монотонно, как тот холодильник у меня дома, а я уже прокручиваю в голове, что сделаю, если он скажет «нет» или просто бросит трубку, и эта версия что он просто сбросит трубку - почему-то кажется самой вероятной и логичной. Но, вместо отказа доноситься лишь короткий смешок. Сухой, однократный, почти удивлённый, будто я его позабавила своим приходом. Семейное у них что ли? Домофон пищит немного противно и пронзительно, замок щёлкает где-то внутри двери, освобождая тугую пружину. Я толкаю дверь плечом, потому что иначе мне ее не открыть, она тяжёлая и нехотя поддаётся моим габаритам. Ну зато, в этом всем есть плюс. У меня хорошая память, раз я запомнила схему подсчёта квартир по окну, и хорошая интуиция. Про интуицию я знала, примерно, всегда. Но я что не человек что бы хоть иногда сомневаться в себе? Плетусь по лестнице медленно, считая все ступени — восемь на пролёт, как во всех старых домах, — и каждая отдаётся лёгкой вибрацией в коленях. Как то не сразу понимаю что поднялась на нужный этаж, мне кажется или я сейчас слишком резко и быстро делаю что либо? Причём правда, лишком быстро. Сама не успеваю осознать, как оказывается что уже все сделано. На площадке пахнет пылью и чем-то кисловатым, что то похоже на краску или лак. Роскошная дверь с табличкой «20» выделяется на фоне не очень красивых соседских. Сразу понятно что тут живут люди которым важно показать себя, даже через какую то чёртову дорогущую дверь. На самом деле я себе хочу примерно такую же. Но мышь что скоро повеситься в моём холодильнике, на мою задумку думаю пошлёт меня куда подальше. Я стою перед квартирой Ран и Риндо, с ужасно тянущим, почти удушающим ощущением в области груди из за того что даже представить не могу, что именно я могу услышать. До этого как то и не задумывалась я. А сейчас стоя уже на пороге, хочется дать заднюю. Но как бы не так. Подношу руку и стучу — сначала тихо, потом вспоминаю, с кем имею дело, и добавляю ещё два удара чуть громче. Ну вот. Сейчас и узнаю, врала мне сестра или нет. Получу целую порцию новых кличек, и целый пакет раздражения – который мне доблестно как рыцарь на белом коне вручит Старший Хайтани. Причем с этой своей улыбочкой. Вот как вспомню, уже хочется начать с ним язвить. Сама же причина моего появления тут, наверное сидит сейчас где-то у себя, с опухшими глазами и обломанными ногтями, гладит Лолу и пытается успокоиться. Ну а мне до моего спокойствия, ещё нужно добраться через терпкую долину на испытание нервов. Дверь открывается. И на пороге Риндо. Стоит, опираясь плечом о косяк, во всем таком домашнем – свободная футболка, спортивные штаны и волосы растрёпаны чуть больше обычного. В одной руке кружка с чем-то тёмным, но запаху это вроде чай. Очень крепкий. Парень делает глоток глядя на меня сверху вниз. Взгляд скользит по моему лицу, по пучку, по этому боди с высоким воротом, я вижу как бровь чуть приподнимается в удивлении. На его месте я тоже удивилась бы. Как минимум тому что я в принципе стою тут вся такая красивая, а не как он и его брат привык. Как максимум, что я вообще стою тут. — Надо же, — говорит он, а в голосе уже ни капли той ворчливости, что была минуту назад в домофоне. — Вижу тебя раз третий в жизни, но впервые ты на человека смахиваешь. Спасибо что заметил, блин. Что старший, что младший, оба друг друга стоят. С порога облил меня той самой насмешливой иронией, завернутой в красивой подаче. Сразу понятно кто у него был учитель. Яблоня от яблони ей богу! —Заходи, чё встала то? Или приглашения ждёшь, ведьма? Роняет он и отходит в сторону пропуская меня внутрь, я переступаю порог даже не успев подумать нужно ли мне это. Ну в принципе, а зачем думать то вообще, конечно мне это нужно. В нос тут же ударяет довольно приятный запах, который прям контрастирует с тем что был в подъезде, где пахнет пылью и краской. В квартире Хайтани же, рецепторы сразу учуяли тот самый приятный запах частоты в чужом доме, с лёгкой примесью чего-то древесного и горьковатого. А ещё запах духов Риндо, что стоит и пялит на меня, медленно попивая что то в кружке. У младшего из Хайтани, духи к слову - более резкие и горькие, чем у старшего. Только сейчас заметила. Вроде и одинаковые, но если смотреть и сравнивать мелочи. То они довольно таки разные… Красота квартиры открывается передо мной во всех красках, вместе с запахом – сразу с порога. От чего я даже на секунду забываю зачем вообще пришла. Просто потому что она...идеальная. Не просто дорогая, а именно идеал. У меня не хватит слов чтобы просто описать этот интерьер. Светлая, просторная, с барной стойкой разделяющей кухню и гостиную. Честно не сказала бы что кто то вроде этих двоих, если быть точнее какие то токийские гопники – Могут жить так чисто. Прям ни сориночки. Одно большое пространство, залитое мягким светом от нескольких ламп, работающих одновременно. Взгляд резко падает на большой кожаный диван в центре, просто потому что он выбивается из этой идеальной картинки. Тем, что на нём плед и подушки лежат в довольно хаотичном порядке. Это приковывает глаз, учитывая что все окружение этого дивана словно по линейке разложено. Видимо младший из семейства поднялся что бы открыть мне именно из этого своего убежища. Впрочем, даже такая мелочь не убьёт мою влюбленность к этой квартире мечты. Ещё и гробовая,приятная тишина. Хочется остаться тут и никогда и никуда не уходить. Только вот, мою идиллию и мечты прерывает голос уже давно знакомого мне человека: — Я в глаза что ли долблюсь? Голос ленивый, растянутый, с той самой интонацией, от которой у меня всегда всё внутри сжимается в ожидании подвоха. Можно даже не гадать с чем связан этот тон и его слова в принципе. С моим внешним видом, конечно же. Не мог же он просто промолчать, учитывая что, что то в его привычной картинке изменилось, это было бы слишком легко, слишком не в его стиле. — И тебе привет. Выкатила я, повернув голову в его сторону, зрачки невольно начинают бегать по его силуэту и изучать его в новом амплуа. Ран стоит за барной стойкой, тоже в домашнем, более удобном. Но всё равно выглядит так будто сейчас выйдет на обложку журнала, который я никогда не куплю потому что там будет его это вечно довольное лицо с ухмылкой. Споров нет, улыбка максимально притягательная и привлекательная. Но факт останется фактом. Чуть приглядевшись я впервые вижу его татуировку, что выглядывает на плече и идёт вдоль всей руки — из под тонкой майки с левой части его тела. Той же левой рукой что забита какой то татуировкой, Ран опирается о столешницу и смотрит на меня своим фирменным взглядом, но сейчас там что то новое, не как обычно. Прям чувствуется всем, и нутром и телом как он оценивает мой внешний вид и слегка удивляется. Ноги поддаются вперед, быстрее чем я успеваю сообразить что я так то уже сняла свои сапоги. Теперь то, подойдя чуть ближе в сторону кухни, вижу его целиком — не просто лицо и плечи, а всего. Такого расслабленного и домашнего но всё равно какого-то... собранного, что ли – Хайтани Рана. Как будто он даже в собственной квартире никогда не выключается до конца. И пока я иду, я чувствую спиной лёгкое движение — Риндо шагает следом. Шагает, это ещё мягко сказано, по ощущениям он как ленивый но бдительный хищник который преследует жертву, готовый в случае чего наброситься. Я совру сама себе, если не признаюсь, что от такого у меня не побежали по телу мурашки. — Ну, и что же привело тебя в мою скромную обитель, красотуля? Соскучилась по своему самому любимому знакомому? Виделись уже сегодня, причём не так уж и давно. Удивительно, но я почти впервые слышу от Рана не элегантно унижающее или какое то с подтекстом прозвище — А что то даже хоть немного приятное, потому что выглядит как комплимент. Хоть и его подача и остальная ирония оставляют желать лучшего. — Любимому? Переспросила я, ну мало ли, вдруг мне показалось. Моя бровь сама по себе приподнимается, глаза бегают с недопониманием смотря на это невозмутимое лицо Хайтани старшего. Конечно же мы оба сейчас понимаем, что мне не показалось. Медленно, но умеренно мое тело приближается к барной стойке, ладони падают на поверхность мягко и аккуратно, чувствуя как холодный камень столешницы медленно начинает морозить кожу, я добавляю: — Ты себя переоцениваешь, Хайтани. До «любимого» тебе ещё как до луны, Причём пешком и без скафандра. Он лишь коротко усмехается уголком губ на мои слова. Ухмылка от которой мне не составило труда понять – он доволен. Но естественно не конкретно моими словами. А тем, что я здесь и отвечаю ему в той же манере что и обычно. Скажем так, не проминаюсь под ситуацию и обстоятельства, а всегда стою на своем привычном пути. Порой мне кажется, что он так себя ведёт — как будто для него все во круг это просто своего рода игра. — Я уже начал задумываться не подменили ли случаем, но так безрассудно пользоваться своим языком можешь только ты. Словно жвачку между пальцами растягивает он каждое свое слово. От чего на коже появляются мелкие но многочисленные мурашки. Пока он вот так играется словами, я замечаю что взгляд то, снова скользит по моему внешнему виду. Меня словно прощупывают глазами прямо сейчас , от чего становиться не особо комфортно. Как будто этот кретин прямо сейчас ищет какой то подвох, или придумывает за что бы зацепиться. К его огроменному сожалению сегодня я - буквально сияю, хрен ему а не какая то мелочевка что мажет всю картину. — Тебе очень не хватает какой нибудь ветки в волосах, или какой ты там ещё хаос на себе обычно таскаешь? Кровь?Грязь? Не нашёл за что прикопаться, решил завуалировать комплимент тому как я выгляжу? Умно. В его стиле. — Обычно ты сначала хотя бы нормально здороваешься, а потом уже бесишь меня, — я пожимаю плечами и усаживаюсь на высокий барный стул, что стоит напротив него, обивка которого подо мной чуть скрипит, принимая вес. — Но ты решил пропустить первую часть. Я хоть и как ты сказал «безрассудно» пользуюсь языком, но хотя бы начала я вежливо. В отличии от тебя. Где твоё воспитание? Да, мне тоже захотелось докопаться из-за какой-то мелочи — просто так, из чистого упрямства. Единственное, что пришло в голову: он не поздоровался. Просто начал заходить с козырей, даже не потрудившись изобразить элементарную вежливость. А я ведь гость, хоть и незваный. Обычно я на такие детали внимания не обращаю — мало ли кто как воспитан, моё дело быть вежливой за себя, а не за других. На других мне всегда было тотально плевать. Но как он со мной, так и я с ним. И да, я прекрасно понимаю что мои слова, скорее всего, начнут его раздражать. Собственно, на это и был расчёт. Не ему одному же веселиться за этим барным столом с кружкой чая, или что он там пьёт. Впрочем, не прошло и пары секунд, как высокий расслабленный парень с довольной ухмылкой превратился в расчётливого хищника. Внешне ничего не изменилось: та же поза, те же локти на стойке, та же улыбка. Но что-то переключилось внутри. То, что начинает давить на меня одним лишь взглядом — опасным, но до чёртиков спокойным. Получается, у меня вышло как то его хоть немного задеть. — Я тебе чё, самый вежливый человек на планете?— Его голос звучит лениво, почти дружелюбно, но я чувствую, как каждое слово цепляет за живое. — Или принц на белом коне? Раз заговорила о приличиях, может раскинешь своей красивой головушкой кто из нас здесь кто? М? Ты ведь ебать какая воспитанная, оказывается. Должна понимать, как со старшими разговаривать нужно.— Ран намеренно делает паузу, в которую я замечаю как в его глазах мелькает что-то тёмное, то, что мне совсем не нравится. — Тем более, вспомни-ка, кто тебя столько раз выручал? Возможно я слегка перегнула…Но, чёрт. Рыцарь и он? Конечно нет, это даже не обсуждается, пролёт по всем фронтам, и мне смешно даже представлять его в этой роли, с белым плащом и благородной челюстью. А вот, то как я машинально выпрямила спину и прикусила язык после его слов – Это не особо смешно. Тотальный признак моего поигрыша в нашей с ним схватке за различные мелочи. Которые на самом деле не мелочи вовсе, а маркировки кто главный, кто задаёт тон. И почему-то сразу вспомнилось как в детстве отец частенько меня отчитывал за отсутствие уважения и вежливости к тому, кто старше или мудрее, — как он тогда говорил, голос у него был строгий, низкий, не терпящий возражений. У нас ведь так принято. Старший, значит тот, кому уступают слово, с кем говорят мягче, кому не тычут характером в лицо. А терпят и почитают. Не потому что он всегда прав, — а просто потому, что он старший. Даже если по факту не прав, автоматически из-за большего прожитого опыта прав. И спорить нельзя. Я так не считаю, никогда не считала, но общепринятая позиция укрепилась уже давно, как гвоздь, который забили не в ту стену, а вытащить ни у кого сил не хватило. Конечно, я не какое-то быдло и не веду себя аморально со взрослыми людьми. Наоборот я «словно богом посланная, девочка» – как говорит каждая бабулечка, которой я помогаю если вижу что нужно, или у меня есть возможность. Я вообще очень приятная и культурная особа. Просто мой отец всегда был слишком серьёзен. Всегда ему было всё не так, всё не то. И я частенько получала выговоры, а порой прилетало даже пару подзатыльников — за то, что позорю семью и его воспитание своим поведением. От того и реакция моего тела сейчас — на отдалённо похожие на упрёки слова Рана: спина выпрямляется сама, язык прилипает к нёбу, плечи чуть опускаются, губы слегка сжимаются. Будто я снова десятилетняя Каори, а сейчас должен зайти отец в комнату и сказать своё коронное «ну и что это?». Благо такое не случиться, ему трудновато будет восстать из мёртвых и прийти сюда просто что бы вновь начать меня критиковать. В этот же момент я слышу короткий звук — что-то вроде удовлетворительной усмешки, — где-то чуть левее и сзади. Резко, непроизвольно поворачиваю голову и замечаю Риндо. Он как стоял, так и стоит, опираясь плечом о стену, и наблюдает за нами, а по большей части за мной. С тем самым выражением лица, которое пытается чуть унизить меня, чуть поддеть, чуть напомнить, кто здесь хозяин положения. Я ведь проиграла его брату в словесной дуэли, и проиграла быстро, с разгромным счётом. От этого он так ухмыляется? Ладно, пусть. Я просто буду молча нести свой флаг проигравшего с гордо поднятой головой — не впервой, да и не в последний раз, судя по тому, как складывается этот вечер. Хоть я и не люблю проигрывать, тем более кому то подобному Хайтани старшему, но тут да, провалила, понимаю, сама виновата. Не надо было лишний раз показывать клыки, но как с ним этого не делать? Неловкая пауза длится уже не знаю сколько. Минуту. Две. Может, три — я перестала считать, когда стрелка на настенных часах над барной стойкой стала казаться мне просто декорацией. Что ответить, я не представляю. Если начну оправдываться, закопаю себя ещё глубже, дам ему новый повод для насмешек. Если продолжу спорить, проиграю снова — потому что спорить тут бесполезно. И так сморозила небось что, и возможно попала во что то больное. Блин, нужно было за другое что то цепляться. А он же явно получает удовольствие от того как я барахтаюсь в этом разговоре, как муха в сиропе. Пожалуй, откажусь от возможности удовлетворять Рана. Лучше сделать вид, что ничего не было. Промолчать. Или съехать с темы резко и красиво – примерно как сворачивают на просёлочную дорогу с трассы. Я, вообще-то, не выяснять кто из нас тут лучше воспитан пришла. У меня конкретная цель есть, и я и так потратила уже слишком много времени на эту пикировку, которая не ведёт ни к чему, кроме очередного напоминания о том, что Ран Хайтани умеет бить словами не хуже, чем некоторые — кулаками. И что для меня и моего….если быть честной, довольно язвительного и моментами противного характера — Он серьёзный соперник. Потому что быстро, правильно думает и реагирует , а я сначала делаю и говорю. А потом уже включаю мозг. Медленно выдыхаю, стараясь чтобы это не выглядело как признание поражения, хотя я уже и признала его. Но не этим выдохом. Снова смотрю ему в глаза. Теперь уже без вызова. Просто смотрю, как человек, которому надоело играть в игры, правил которых он не знает. — Вообще, я пришла спросить кое-что. И хотелось бы, чтобы ты ответил максимально честно. Он переспрашивает не сразу. Сначала берёт паузу маленькую, почти незаметную, но я её чувствую, как чувствуют перемену погоды перед грозой. Потому что в этот момент его бровь чуть приподнимается, уголки губ расплываются в ухмылке, и весь его вид буквально потешается надо мной. Мда... — Честно? — переспрашивает он, и в голосе слышится насмешка пополам с интересом, как будто я сказала что-то максимально тупое или невозможное, но от того ещё более забавное. — С каких это пор ты хочешь от меня честности? И за какие такие заслуги? Я не отвожу взгляда. Спина всё ещё прямая, пальцы сцеплены на коленях под стойкой, чтобы он не видел, как побелели костяшки. — С тех пор, как узнала, что ты присматривал за мной по договору, а не просто так на глазах маячил. Слова падают в тишину — тяжёлые, как камни в воду. И я смотрю, как они расходятся кругами по его лицу: сначала исчезает ухмылка, потом что-то меняется в глазах — та самая оценка возвращается, но теперь уже без насмешки. Он смотрит на меня так, будто впервые видит. Где-то слева, у стены, Риндо перестаёт ухмыляться. Я слышу это по тишине, которая вдруг становится плотнее, — когда из неё исчезает чьё-то безмолвное веселье, она меняет текстуру. Но я не поворачиваюсь проверять. Мне сейчас не до младшего Хайтани с его вечными ухмылками и позой зрителя в первом ряду. Его глаза встречаются с моими, Ран замирает. Всего на секунду — но эту секунду я проживаю целиком, от первого удара сердца до последнего. Как было тогда в магазине. Почему я вспомнила тот момент именно сейчас? Кружка в его руке останавливается на полпути к губам, застывает в воздухе, и пар над ней ещё поднимается, дрожит, тает. А в его глазах что-то меняется — не злость, не раздражение, он не из тех, кто станет злиться на такую мелочь. Скорее оценка. Холодная, быстрая, как щелчок затвора. Будто он только что пересмотрел свою стратегию, переставил фигуры на доске и решил, что игра стала интереснее. — О, — говорит он, и улыбка возвращается, но теперь она другая. Острее, что ли. Как лезвие, которое только что наточили и теперь пробуют пальцем — вроде ещё не порезался, но уже чувствуешь холод металла. — Значит, ты уже поговорила с сестрой. А я думал, Хикари-чан будет молчать до победного. Он отпивает из кружки — медленно, не сводя с меня глаз, — ставит её на стойку с глухим стуком и опирается локтями о поверхность, подаваясь чуть вперёд. Наши лица оказываются ближе, чем мне бы хотелось, чем вообще допустимо для разговора двух людей, которые не друзья, не любовники и не союзники, но я не отстраняюсь. Не дождётся. Пусть подаётся, пусть нависает, пусть думает, что расстояние в полметра заставит меня отвести взгляд. Не заставит. Я этому научилась за последние недели — не отводить взгляд, когда страшно. И сейчас страшно не было. Было что-то другое — то самое, что поднимается в груди, когда стоишь на пороге чужой квартиры и понимаешь, что мосты за спиной уже горят. — Достаточно, чтобы я пришла сюда и спросила тебя напрямую, — говорю я, и голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой противной дрожью. — Расскажи мне всё. Он смотрит на меня ещё секунду, и в этой секунде помещается целая вечность — та самая, которую ждёшь перед прыжком в холодную воду, когда пальцы уже разжались, а тело ещё не коснулось поверхности. А потом он открывает рот, и я понимаю, что сейчас начнётся то, ради чего я сюда пришла, — и одновременно то, чего я, возможно, не готова услышать. — А если я скажу «нет»? — Он чуть склоняет голову набок, и в этом движении мне мерещится что-то кошачье — мягкое, ленивое, но с когтями, которые в любой момент могут выйти из подушечек. — Что тогда? Пойдёшь к сестре и устроишь ей допрос с пристрастием? Я бы посмотрел на это. Он улыбается — всё той же острой, как лезвие, улыбкой, — и отпивает из кружки, не сводя с меня глаз. А я сижу на барном стуле, чувствуя, как подо мной чуть скрипит обивка, и вдруг понимаю: я об этом даже не думала. Почему-то мне в голову не пришло, что я могу получить отказ. Вообще. Я прокручивала в голове десятки вариантов этого разговора, пока шла сюда, пока поднималась по лестнице, пока стучала в обитую дерматином дверь с табличкой «20», — но во всех вариантах он либо подтверждал слова Хикари, либо опровергал их, либо выдавал какую-то третью версию, о которой я ещё не догадывалась. Но отказ? Просто «нет, я ничего тебе не скажу» — такого сценария в моей голове не существовало, и сейчас, когда он повис в воздухе, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Потому что если Ран скажет «нет», если он просто откажется говорить, — что я тогда буду делать? Возвращаться к Хикари и требовать подробностей, которых она, возможно, сама не знает? Или сидеть у себя в комнате и гадать, кому верить, — сестре, которая два года врала, или парню, который всё это время играл роль непонятно по каким мотивам? Я опять вернусь в то состояние, из которого только начала выбираться, — состояние полного, кромешного непонимания, когда каждая версия реальности одинаково возможна и одинаково ненадёжна. Ну уж нет. Нет, нет и ещё раз нет. Я должна его дожать, должна вытащить из него правду, какой бы она ни была. Я Сакурано Каори или кто? Я не для того тащилась через весь район, не для того мёрзла у домофона, не для того выслушивала его лекцию о вежливости и старших, чтобы теперь просто развернуться и уйти с пустыми руками. Без разговора я отсюда не выйду. Хватит с меня недомолвок, хватит с меня тайн, хватит с меня этого бесконечного ощущения, что все вокруг знают что-то, чего не знаю я. Я поднимаю на него глаза и говорю — тише, чем мне бы хотелось, голос чуть садится к концу фразы, но я хотя бы не запинаюсь: — Я хочу знать правду. Расскажи мне. Ран смотрит на меня долго. Очень долго — так долго, что я успеваю досчитать до десяти, потом до двадцати, а потом сбиваюсь и просто жду. Его глаза — холодные, с той самой искрой, которая никогда не гаснет, даже когда всё остальное лицо остаётся неподвижным, — изучают моё лицо сантиметр за сантиметром. Лоб, брови, переносицу, скулы, подбородок — он сканирует меня, как сканируют документ, который может оказаться подделкой, и я чувствую этот взгляд почти физически, как прикосновение. Но не отвожу своего. Не дождётся. Никогда не отводила — ни когда он появлялся из ниоткуда у школьных ворот, ни когда говорил свои провокационные фразочки с той самой ленивой усмешкой, ни когда стоял слишком близко. И сейчас не отведу. Пауза затягивается. Где-то слева, у стены, Риндо переступает с ноги на ногу — половица под ним чуть слышно скрипит, и этот звук возвращает меня в реальность, напоминает, что я здесь не одна, что за мной наблюдают, что каждое моё слово, каждый жест, каждая дрогнувшая ресница фиксируются и оцениваются. Но мне уже всё равно. Я перешла ту черту, за которой страх выглядит смешно, а гордость — неуместно. — Пожалуйста, — добавляю я, и это слово выходит из меня нехотя, как будто я выталкиваю его силой, но голос звучит ровно. Стойко. Уверенно. Так, как должен звучать голос человека, который пришёл за правдой и не уйдёт без неё, даже если ради этого придётся сказать «пожалуйста» человеку, который этого слова, возможно, не заслуживает. Казалось бы, обычное хорошее и приятное слово. Как мама говорила волшебное. Но именно оно даётся мне сложно, не всегда, а таким как Хайтани. К таким, как мне кажется не должны слышать от меня подобных волшебных слов. Не заслужили. Я вижу, как что-то меняется в его лице. Не улыбка — улыбка исчезла ещё раньше, растворилась где-то между моим «пожалуйста» и тем, как он отставил кружку. Что-то другое. Что-то в уголках глаз — едва заметное, как тень облака, пробегающая по воде, — и в том, как чуть расслабляются желваки на скулах, которые всё это время были сжаты, будто он держал челюсти стиснутыми. Может, он просто решил, что игра затянулась и пора переходить к следующему раунду, — с него бы сталось, он из тех, кто быстро теряет интерес к затянувшимся партиям. А может, моё «пожалуйста» всё-таки что-то для него значит. Потому что для меня — да. Как минимум то, что я поставила на кон всё, включая собственную гордость, которую собирала по крупицам все эти недели, — а он это заметил. Заметил и оценил эту, казалось бы, мелочь. Оценил то, чего я сама от себя не ожидала, — что я смогу переступить через своё упрямство и сказать это слово человеку, который бесит меня до скрежета зубов. Ран отставляет кружку в сторону — керамическое донышко стукает о деревянную стойку с глухим, окончательным звуком, — выпрямляется, расправляет плечи, и я чувствую: сейчас что-то начнётся. То, ради чего я сюда пришла. То, ради чего я мёрзла у домофона, считала окна, поднималась по скрипучей лестнице и говорила «пожалуйста». То, после чего обратной дороги уже не будет — ни к нему, ни к сестре, ни к той версии себя, которая всегда думала, что правда — это что-то простое. Нихера подобного. Правда — это колодец, в который падаешь и падаешь, а дна всё нет. — С этого и нужно было начинать, принцесса. Ну кто бы сомневался. Путь к тому, чтобы сам Хайтани Ран сделал для тебя что-то, — лежит через тернистую дорогу в виде отбрасывания гордости и личных убеждений. Я усваиваю этот урок прямо сейчас, сидя на барном стуле в чужой квартире, и чувствую себя так, будто меня только что ткнули носом в очевидное — не больно, но унизительно. Впрочем, унижение я как-нибудь переживу. Не в первый раз. — Ну, про договор тебе сестричка не соврала. — Он говорит это буднично, почти лениво, как будто речь идёт о погоде или о том, что в магазине закончилось молоко. — Мы с Риндо и правда, так скажем, приглядывали за вашими задницами. Спасибо хоть на том, что в очко ты и твои подружки лезть начали только недавно. Я бы ебанулся уже, продолжайся такая тусовка два года. Я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких с таким звуком, будто меня ударили под дых, — резко, со свистом, с привкусом железа на языке. Я что, не дышала всё то время, пока он говорил? Видимо, да. Сидела с застывшими лёгкими, с пустотой в груди, и ждала — сама не зная, чего именно. Приговора или помилования. Правды или лжи. Сейчас главное не это, и не его новая порция поддёвок, на которые у меня уже не осталось сил реагировать. Он подтвердил. Он, чёрт возьми, подтвердил. Вот что меня волнует больше всего — больше, чем его «принцесса», больше, чем его шпильки про мои манеры, больше, чем дурацкое ощущение, что я только что проиграла в невидимую игру. Хикари не врала. Теперь-то я уверена в этом точно — не потому, что хочу верить, а потому, что два независимых источника сказали одно и то же. — И всё? Я сама не знаю, на что надеюсь, спрашивая это. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но выходит не особо — внутри меня уже бушует вулкан, который проснулся от облегчения и сразу залился радостью, счастьем, чем-то ещё, чему я пока не могу подобрать названия. Хочется просто вскочить с этого барного стула, закружиться по комнате, прыгать, как в детстве, когда получала пятёрку за контрольную, к которой готовилась месяц. Хочется смеяться, хочется плакать, хочется сделать что-то совершенно дурацкое — и я еле сдерживаюсь, чтобы не начать улыбаться, как идиотка. Почему у меня такая буйная реакция — вопрос, конечно, хороший. Наверное, потому что я уже надеялась на худшее. Прокручивала все возможные варианты, пока шла сюда, пока стояла у домофона, пока поднималась по лестнице, — и каждый новый был хуже предыдущего. А реальность оказалась — не хорошей, нет, до хорошей ей далеко, — но хотя бы не катастрофой. И это уже победа. — А чё, ты хочешь услышать что-то ещё? — Он отпивает из кружки, которую снова взял в руку, и смотрит на меня сверху вниз, чуть скептично, чуть насмешливо, но уже без той остроты, что была раньше. — Ты хотела доказательства, что тебе сестричка не соврала? Верно. Ты их получила. Всё, можешь пиздовать домой и радоваться, какая же ты молодец. — Ты невыносим. — Знаю. — Он улыбается — на этот раз почти тепло, если слово «тепло» вообще применимо к человеку с глазами, которые никогда не оттаивают до конца. — Но ты всё равно пришла именно ко мне. Значит ли это, что тебе нравится? Я открываю рот, чтобы ответить, чтобы опять начать с ним спорить, чтобы сказать что-то резкое, колкое, что-то, что поставит его на место и вернёт мне ощущение контроля над этим разговором. Видит бог, мне хочется это сделать — хочется стереть с его лица эту самодовольную ухмылку, хочется доказать ему, что он ошибается, хочется защитить себя от правды, которая скребётся где-то на задворках сознания. Но я не могу. Потому что где-то внутри меня сидит та самая язва — расстроенная, притихшая, — и она нашёптывает мне то, что я не хочу признавать. Что, возможно, он в чём-то прав. Я ведь уверяю себя, что он меня раздражает. Что он меня бесит. Что порой я его просто ненавижу — вот так, чистым, незамутнённым чувством, — и думаю о том, что мне хочется придушить его голыми руками, забыть, кто он такой, и никогда больше не пересекаться. Но если бы всё это было правдой — пришла бы я сюда, к нему и его брату, за правдой? Безусловно, нет. Будь это правдой, я бы обходила его стороной, избегала бы его, переходила бы на другую сторону улицы, завидев знакомый силуэт у подъезда. Пыталась бы найти другие пути в поисках нужной мне информации — даже если бы они были в разы сложнее и дольше, даже если бы пришлось копать самой, перерывать горы мусора и собирать слухи по крупицам. А в итоге я здесь. Ещё и «пожалуйста» ему сказала. Да будь он на самом деле моим самым раздражающим и порой ненавистным человеком, я бы просто психанула и ушла — хлопнула бы дверью так, что штукатурка посыпалась бы с потолка, и не возвращалась бы. А я сижу, смотрю на него и молчу, потому что ответ мне не нравится, а солгать — значит проиграть самой себе. Тут слева раздаётся скрип — половица жалуется под чьей-то ногой, и я вздрагиваю, потому что успела забыть о том, что мы здесь не одни. Риндо. Он всё это время стоял у стены, слушал, потягивал свой чай — или что там у него в кружке, — и не вмешивался. Я даже забыла о его присутствии, честное слово. Он так слился с пространством, с этой стеной, с тенями в углу, что перестал существовать как отдельный человек. Но сейчас он отодвигает барный стул возле меня — коротко, молча, без лишних жестов, — и садится. Снова берёт свою кружку. Молчит. Но теперь его молчание другое. Не оценивающее, как тогда, когда он ухмылялся, глядя на мой проигрыш в словесной дуэли. Скорее нейтральное. Как будто он просто наконец-то присутствует, а не сливается со стеной, будто его тут нет. Заявляет о себе — без слов, без жестов, просто самим фактом того, что сел рядом. Мы тут не одни, и он вообще-то не третий лишний. Он в своей квартире, на своей кухне, и он имеет право быть здесь. Ран молча разворачивается к шкафчикам за спиной. Я смотрю, как он открывает стеклянную дверцу — за ней бутылки, тёмные, квадратные, явно не из дешёвых, — и достаёт одну. Плещет в стакан. На два пальца. Никаких вопросов, никаких «тебе налить?», никаких вежливых предисловий. Просто ставит передо мной — стекло стукает о дерево, жидкость колышется, ловит свет от лампочки над головой. — Пей. И расслабься. Всё же заебись. Заметил. Заметил, как я всё ещё не очухалась от всего, как запуталась в мыслях, как пальцы до сих пор сжимают край стойки, хотя я даже не помню, когда вцепилась в неё. Я беру стакан, хотя вообще-то собиралась уже уходить. Холодное стекло обжигает пальцы — в квартире тепло, даже душно, но он, кажется, хранит бутылки где-то в холоде, может, в морозилке, может, на балконе. Делаю глоток. Решительный, без предисловий, без «ну давайте, за встречу», — и тут же морщусь, потому что горло обжигает так, будто я глотнула не алкоголь, а жидкий огонь. Что-то крепкое. Очень крепкое и холодное, но от градуса самого напитка — горячее. Это вкусно. Чувствуется, что у хозяев бутылки есть вкус в алкоголе — я в этом не сильно разбираюсь, но хорошее от плохого отличить могу. В принципе, охлаждённые напитки — это моя страсть. Не могу пить что-то тёплое или комнатной температуры, всегда либо лёд, либо охлаждённая бутылка до этого. Так что то, что я выпила сейчас, ещё больше удовлетворяет — тем, что он вкусный, и тем, что, чёрт возьми, прохладный сам по себе, как глоток воздуха в июльскую жару. Я выдыхаю — резко, почти с присвистом, — и на секунду забываю, зачем вообще сюда пришла. Та самая тяжесть, которая застряла где-то в груди, что висела на моих плечах с того самого вечера у Эммы, — она начала сходить, опускаться вниз вместе с этим высокоградусным напитком, растекаться теплом по желудку и отпускать. Что ж, теперь можно выдохнуть полной грудью. Ну, или почти можно. Ведь Хайтани подтвердил слова моей сестры — значит, она не врала мне. Но значит ли это, что и всё остальное, что она говорила, — про Харучиё, про его непредсказуемость, про то, что мой интерес к нему это приговор, — тоже может быть правдой? Вдруг она просто пытается меня огородить от него из-за личных мотивов? Я ведь уже знаю, что моя Хикари не такая уж и поверхностная, что у неё есть свои резоны, свои страхи, своя повестка дня, о которой я могу только догадываться. Я не могу знать всего со стопроцентной вероятностью. И эта мысль — она никуда не делась, она всё ещё здесь, просто притихла на заднем плане, пока алкоголь делает свою работу и размягчает острые углы реальности. — И где же моё «спасибо, господин Хайтани»? Вот уж размечтался. Никаких ему больше возвышений — лимит на сегодня исчерпан, и моё «пожалуйста» было последней каплей, которую я выжала из своей гордости. Ран был бы не Ран, если бы не забил в эту странную минуту гробовой тишины своё раздутое эго и стёб — ему обязательно нужно испортить любой момент, любой проблеск искренности, любой шанс на нормальный человеческий разговор. Я ставлю стакан на стойку, молча киваю ему в ответ, окинув слегка возмущённым взглядом, и пальцы сами собой начинают водить круг за кругом по краям стеклянного стакана — медленно, задумчиво, будто это движение помогает мне думать. Стекло под пальцами гладкое, прохладное, и я цепляюсь за это ощущение, за эту маленькую физическую реальность, которая не врёт, не подкалывает, не играет в свои бесконечные игры. Где-то слева Риндо делает ещё один глоток из своей кружки — я слышу, как она стукает о стойку, когда он ставит её обратно, — и молчит. Но теперь его молчание другое. Не оценивающее и не снисходительное. Скорее задумчивое. Как будто он смотрит на нас с братом и тоже пытается что-то понять — что-то, что ускользает от него так же, как ускользает от меня. А может, я просто придумываю, и ему на самом деле всё равно, и его молчание — это просто молчание уставшего человека в конце долгого дня. Кто их разберёт, этих Хайтани. Они оба — головоломки, только Ран кричит о своей сложности на каждом углу, а Риндо прячет её за неподвижным лицом и позой зрителя в первом ряду. Я делаю ещё глоток. Поменьше, поосторожнее — теперь, когда первый огонь прошёл, можно пить медленнее и чувствовать вкус, а не только градус. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, облегчения и ещё не переваренной информации, начинает теплиться странное, незнакомое чувство. Кажется, это благодарность. Но Рану я об этом не скажу. Хватит с него на сегодня. Пусть подавится своим «господин Хайтани». Я просто буду сидеть здесь, пить его дорогой алкоголь и молча радоваться тому, что хотя бы в чём-то Хикари оказалась честна. Алкоголь медленно растекается по телу тёплой, тягучей волной идущей от горла к животу, а потом куда-то ещё дальше, в кончики пальцев, в колени, просто медленно спускается вниз по телу. Я ставлю стакан на стойку и провожу пальцем по краю — один круг, второй. Стекло под подушечкой гладкое и прохладное, одним словом приятное. Это ощущение меня цепляет, просто потому что оно простое и понятное, в отличие от всего остального что происходит со мной в последние дни. Голова чуть тяжелеет, но это не неприятная тяжесть. Это я просто медленно пьянею. У меня почти всегда с алкоголем разговор короткий, уносит только так, особенно если это что то крепкое. Хотя помню я - были времена, когда до опьянения меня нужно было буквально силком тащить. Вот прям вообще никогда не напивалась, не смотря на то сколько и чего я выпила. Не знаю в какой именно момент все так поменялось и мне стало хватать того что когда то было «Разгоном». Ну и ладно, в любом случае у меня нет зависимости или чего то подобного. Не особо нуждаюсь в том что бы топить себя в алкогольных напитках. Предложат - соглашусь, но и тут тоже, по настроению. Не предложат и отлично. Странное только то, что сейчас уносит меня как то слишком быстро. Чуть поворачиваю голову влево и натыкаюсь на взгляд Риндо. Он смотрит на меня уже не как смотрел до этого, не с той ленивой усмешкой с которой наблюдал за нашей перепалкой с его братом. Вообще по другому. Как будто он увидел что-то, чего не замечал раньше и теперь пытается понять, что именно он заметил — и это что-то не даёт ему покоя, заставляет вглядываться в моё лицо с тем самым изучающим прищуром. Меня конечно бесит когда кто то смотрит на меня вот так, при этом молчит. Но почему то с младшим Хайтани так не работает. Потому что он разглядывает меня совершенно по-другому, не так как обычно смотрит Ран. Этот смотрит всегда с наглой и изучающей оценкой. А вот Риндо….Скорее, сравнивающе. Как будто он накладывает на моё лицо чей-то образ и сверяет детали, как сверяют фотографию с оригиналом, — вот здесь совпало, а вот здесь нет, а вот тут что-то похожее, но другое. Взгляд конечно же не отвожу. Просто смотрю в ответ и жду, надеюсь он как нибудь прокомментирует своё это некое расследование. Если он хочет что-то сказать — пусть скажет, я здесь не для того чтобы играть в гляделки с младшим Хайтани. Мне старшего хватает. Если нет — то пусть перестанет пялиться, и складывать какие то пазлы в голове, потому что это уже начинает раздражать. Меня всегда раздражает подобное. Ну вот зачем делать мозги, при этом ничего не обьясняя? Младший Хайтани не перестаёт. Вместо этого уголки его губ чуть ползут вверх, ухмыляется Риндо так, будто он только что закончил складывать свои пазлы, и наконец пришел к какому то выводу. — Да, с Хикари-чан, у них прям есть эта тема. И это всё над чем он думал все это время? Серьёзно? О какой «теме» вообще идёт речь? Он что, просто искал схожести между мной и сестрой? Если Да, то там и искать так то нечего, я вся в отца. Она вся в маму. Никто и никогда не сказал бы что мы вообще родные, ну, я так думаю. Брови непроизвольно нахмуриваются, просто потому что не ожидала, что этот довольно раздражающий момент был до боли простым. Я то надеялась может там что то поинтереснее, привыкла копать куда то глубже, а не на поверхности плавать. Риндо переводит взгляд на брата. Ран стоит у стойки уже без кружки в руке, и слушает что говорит его младший с тем самым его выражением, которое ничего не выражает, но при этом говорит о многом, — я уже начинаю привыкать к этому его фирменному покерфейсу, за которым может скрываться всё что угодно: от скуки до раздражения. Они смотрят друг на друга коротко и без единого слова. Не знаю, сколько длился этот братский процесс, но по ощущениям долго. До того момента пока оба не кивнули, повернув голову на меня. Как будто между ними прошёл какой-то безмолвный диалог, в который меня не пригласили как третьего лишнего,— обмен репликами на частоте, которую слышат только они. — Больше двух — говорят вслух. Вы о чём? Ран ухмыляется — медленно, с той самой ленцой, от которой у меня всё внутри сжимается в ожидании подвоха, — и достаёт откуда-то из-под стойки бутылку. Ту самую, из которой он мне наливал. С виду обычная, полупрозрачная, стеклянная, с потёртой этикеткой, на которой я не могу разобрать ни слова, сколько ни всматриваюсь. Он ставит её на стойку с глухим стуком и смотрит на меня — выжидающе, как фокусник, который только что понял: фокус удался, и теперь ждёт реакции зрителя. — О том, что вы обе начинаете угарно плыть от этой конкретной бутылки, — говорит он, и в голосе не насмешка, а скорее весёлое удивление, как будто он сам до конца не ожидал такого результата и теперь радуется ему, как неожиданному подарку. Я перевожу взгляд с него на бутылку, с бутылки на него. Ничего не понимаю. Обычная стеклянная ёмкость, каких сотни в любом баре, пылятся на полках и ждут своего часа. Что он хочет до меня донести? Какая разница, из какой именно посудины он мне налил? Риндо, заметив моё замешательство — а он замечает, я вижу по тому, как он чуть щурится, — отставляет кружку и наклоняется вперёд, опираясь локтями о стойку. — Там мешанина, — объясняет он, кивая на бутылку. — Несколько разных напитков смешано. Вообще хрен пойми что, но на вкус норм. Все, кто приходил, пили — развозило долго, и ничего особенного. — Первое, что попалось под руку, плеснул, — подхватывает Ран, и в его голосе появляется что-то похожее на азарт, на тот самый исследовательский интерес, с которым он обычно сканирует меня взглядом, только теперь он направлен не на меня, а на ситуацию в целом. — На тебя посмотрел, подумал: может, совпадение. А потом на бутылку глянул — не совпадение. Та самая бутылка. Та же реакция, что у Хикари. Один в один. Я всё ещё ничего не понимаю. Плевать, что там за мешанина, плевать, что он налил первое, что попалось под руку, — я не об этом сейчас думаю. О какой реакции они говорят? Какая может быть особенная или просто необычная реакция на обычную смесь градусов — у меня и у Хикари? Мы с ней разные во всём, вплоть до того, как мы едим, как мы смеёмся, как мы злимся. А тут — один в один. С чего бы? — Вы обе сначала краснеете, — продолжает Риндо, и в его голосе ни капли насмешки, просто наблюдение, почти клиническое, но от этого не менее тёплое. — Вот прямо пятнами — щёки, нос. Как у ребёнка, который с мороза зашёл. Хикари так же было. Я тогда ещё не особо вникал, мало ли чего. — И вот это, — Ран чуть подаётся вперёд и кивает на мои руки. Я опускаю взгляд — и только сейчас замечаю, что мои пальцы снова водят по краю стакана. Круги. Один за другим. Я даже не заметила, когда опять начала это делать, — настолько ушла в свои мысли, в их разговор, в эту странную смесь алкоголя и облегчения, что тело жило своей жизнью. Опешила. Реально опешила. — Этот жест, буквально минут через пять после первого глотка, — продолжает Ран, и в его голосе уже нет ни азарта исследователя, ни вежливого удивления. Только что-то другое, что-то почти тёплое. — Сидеть, ёбаные круги вырисовывать на стекле, — это у вас, Сакурано, такой фетиш? Я молчу. Смотрю на свои пальцы и пытаюсь понять: что же такого там намешано, что у меня и у сестры одна и та же реакция? Сколько я вообще раз выпивала — ничего подобного не было. Никогда. С разным алкоголем, в разных компаниях, в разном настроении, — и никогда я не краснела пятнами, как ребёнок с мороза, и не водила пальцами по стеклу, как будто это какой-то ритуал. У Хикари, наверное, тоже. Ран усмехается так что в этой усмешке нет ни грамма яда. Совсем. Я уже успела выучить на зубок его улыбки за этот вечер: вот эта — острая, вот эта — оценивающая, вот эта — насмешливая. А сейчас другая. Что-то тёплое, почти неуловимое, как отголосок хорошего воспоминания, которое он не хочет испортить словами. За все время как мы знакомы, именно такую его ухмылку я не видела. Вроде. Он смотрит на бутылку, потом на меня, и я вдруг понимаю: он вспоминает её. Хикари. Как она сидела на этом же стуле, пила из этой же бутылки и, наверное, так же хмурилась, когда поняла, что её развезло. — Хикари вообще с достоинством держится, — добавляет Риндо, и я слышу в его голосе то же самое. То самое тепло. Не показное уважение, а правда настоящее. Удивительно, как это контрастирует с их обычным состоянием, с их вечными усмешками и ленивыми подколами. — Даже когда понятно стало, что её разнесло, она всё равно сидела ровно и виду пыталась не подать. Хотя всё уже видно. Я тогда аж ещё больше зауважал. Он говорит это спокойно, без пафоса, без попытки что-то доказать, Я правда не узнаю этих двоих. От этой простоты у меня внутри что-то переворачивается. Загадочный и опасный парень моей сестры, вообще кто? Что даже Хайтани, которые в хуй никого кроме себя не ставят, по-настоящему уважают его девушку? Не за что-то конкретное, а как минимум за эту ситуацию, про которую они говорят. Не понимаю вообще ничего, по мимо того что я сейчас сама по себе немного пьяна, так ещё и происходит какая то максимально не реалистичная история. Но почему-то мне кажется что все в разы проще чем я себе на придумывала, как обычно. Ну, это уже неважно, Важно то, что я разобралась с правдой. Они замолкают. И в этой какой то неправильной тишине меня прям осеняет. Я должна была понять это намного, намного раньше. Они говорят о моей Хикари не как о просто знакомой. Не как о соседке, не как о «сестре той рыженькой Сакурано». Они говорят о ней как о человеке, которого очень хорошо знают. Если брать в раздумье тот факт, что я фактически два года не знала о родной сестре ничего что было бы истинной – Скорее всего эти двое знают ее даже лучше чем я. И это если честно обидно, но и как то тепло и приятно одновременно. Понятно почему мне не приятно, но почему ещё и наоборот? Она была здесь до меня, сидела на этом же стуле, пила из этой же бутылки, она всё это время была в их кругах, общалась с ними, а эти двое её приняли. Хикари так же водила пальцем по краю стакана, краснела пятнами и пыталась держать спину ровно. А братья Хайтани смотря на нее видели не слабость. Видели достоинство. А теперь смотрят на меня — и видят то же самое. Семейное. Взгляд падает на свои же пальцы, которые всё ещё чертят круги по стеклу, медленно, задумчиво, как будто у них своя собственная жизнь. И ведь правда, сейчас мои руки живут своей жизнью. Никогда не думала что мне придется прикладывать усилий, что бы просто убрать руку с чертового стеклянного стакана, переложив ее на столешницу. Но у меня выходит, от чего губы расплываются в кривой но искренней улыбке. — Ладно, — говорю я, и голос звучит мягче, чем мне хотелось бы показать Рану и Риндо, но я не пытаюсь это исправить. — Убедили. Семейное так семейное. Риндо хмыкает где-то слева коротко и удовлетворённо, затеи снова берётся за свою кружку. Это же как долго, и какими маленькими глотками пить, что бы за всё время у тебя еще осталось там хоть что то? А почему вообще меня волнует содержимое в руках младшего из Хайтани. Ну всё, теперь уж точно чувствую как на меня действует та самая ядерная мешанина. В моменте я замечаю, как старший все еще смотрит на меня какое то время, а затеи разворачивается и отходит куда то к кухонным шкафчикам. Я в принципе и без этого бы поняла, что разговор закончен, потому что больше сказать никому нечего. Но конечно же Ран был бы не Ран. Если бы не уточнил это своим двузначным поведением. Вновь воцаряет тишина, приятная и комфортная. Такая о которой я бы не подумала, зная что Хайтани завызанный в этой тишине. Я больше не злюсь. Совсем. Может, где-то глубоко ещё и остался осадок — как мутный след на дне стакана, который не смыть до конца сколько его не три и не тряси, но он не жжёт, не тянет, не напоминает о себе каждый раз, когда я думаю о сестре. Он просто есть. И пусть будет. Справлюсь. Хикари врала мне два года. Она использовала имя мёртвого человека. Она притворялась, пряталась, уводила меня в сторону от правды, как уводят ребёнка от открытого люка, — не потому что ребёнок глупый, а потому что люк опасный. Она делала это не потому, что я для неё ничего не значила. А потому что значила слишком много. Потому что боялась меня потерять. Потому что хотела защитить — глупо, неуклюже, с помощью лжи, которая в итоге ранила сильнее правды. Но она пыталась. И я теперь знаю это точно. Самое конечно не особо приятное в этом всём, то, что я бы не приняла это все до конца без помощи Рана, который для меня казался наглым и опасным мудазвоном. И его брата Риндо, о котором у меня особо не было никакого мнения. Только редкие мурашки по коже. Никогда не поверила бы, скажи мне это ну дня три назад. Да я и сейчас не особо верю. Ладно, верю. Не хочу принимать этот факт. Ну не хочется мне думать об этих двух придурках в адекватном ключе, после того как я видела их «в деле», в тот самом переулке. Вот блин, уже забыла почти, надо же было мне самой себе напомнить. Привычное тепло которое всегда поднималось во мне при мысли о сестре, ещё до всей этой истории, до Шиничиро, до Эммы, до нашего разговора в гостиной, когда она плакала и не вытирала слёз, — возвращается. И чёрт меня побери, из за того что я обратилась к Хайтани. К мать его. Рану Хайтани! С какого чёрта мое восприятие и принятие родного человека, зависит вообще от левого парня и его братишки? Почему я просто не могла сразу поверить ей, или копать в другом направлении а пошла к ним? к нему. Учитывая что у меня есть тот же самый Харучиё. Он бы решил все мои проблемы, все вопросы если я бы попросила. Но я не уверена если честно, а помог бы он мне? Или начал бы беситься как тогда в ресторане, когда он приказал мне не совать свой нос в дела группировки. Что это вообще тогда было? Он заботился обо мне? Или просто не хотел что бы я что то знала чего то о нём? Да я в принципе и так ничего не знаю. И не думаю что узнаю что то вообще когда-нибудь. В этом весь он. И это меня так то и тянет. Неизвестность в которую я прыгаю, влечет собой экстаз. Вновь мои глаза поднимаются и ищут Рана. Находят сразу. Он смотрит на меня с удовлетворенной улыбкой. Не ухмылкой, а вот прям улыбкой. Конечно же не той самой чистой и доброй. Как ни крути это все тот же циничный парень. Скорее, это просто удовлетворение. Сразу понимаю что он знал чем всё закончится, и просто ждал, когда я сама к этому приду. Ждал — и дождался. А теперь стоит, смотрит на меня с видом человека, который только что выиграл спор, но по какой-то причине не торопится объявлять счёт. Не похоже на него. Это кстати немного напрягает. Но думаю понимаю с чем это связанно. Он же явно напомнит мне об этом всём потом, и припишет и так не к малому моему долгу. А что мне собственно теперь с этим делать? Не с долгом. Как смотреть ему в глаза и продолжать делать вид, что он меня только и делает, что раздражает, и вообще я его недолюбливаю больше чем кого либо? Ведь раздражает, да. По-прежнему. Но как будто мне и приятно от этого — от этих пикировок, от этих подколов, от этого его вечного «принцесса» и прочих словечек-прозвищ, которые он роняет и придумывает постоянно. Ладно, приятно это слишком громко сказано. Просто это всё его поведение на столько уже стало привычным, что мне и нормально в принципе. Подбешивает, выводит меня из себя, раздражает это несомненно. Но он тот, кто он есть. И пусть. Харучиё. Не перед глазами — где-то глубже, под рёбрами, в том самом месте, где последние недели живёт странный мандраж когда я с ним. Я так привыкла к этому коктейлю, что почти перестала его замечать. Он стал фоном, прямо как как шум моего холодильника за стеной, который сначала меня пугал ночами, а потом я привыкла и теперь не могу спать не в своей квартире без этого шума. Тот день когда мы с Ами решили куролесить и я оказалась как раз с Санзу, я в счёт брать не буду. Почему он не ответил мне на вопрос любит ли он меня тоже? Почему я чувствую что он заставляет сердце биться чаще, когда смотрит на меня своими пустыми, ничего не выражающими глазами. Что заставило меня сказать «наверное, да», когда он спросил, люблю ли я его? Я не знала ответа тогда, не знаю и сейчас. Но теперь у меня есть кое-что, чего не было в тот момент. Слова Хикари. Они для меня никогда не станут пустыми. Были, но больше не станут. Я не верю что моя сестра на столько глупа, что бы ступать на те же грабли два раза. Я доверяю ей, и люблю больше всех на свете. И верю в то что она сказала. Если уж про договор и про Хайтани всё оказалось правдой — значит, и про Харучиё тоже не ложь. Она сказала: «Я не знаю, что ему мешает. Это приговор». Она сказала это с таким страхом, с таким животным, голым ужасом в глазах. На который я не особо обратила тогда внимания, потому что всё равно не верилось ни в единое ее слово. Но Она действительно не знает, что может остановить Санзу. Этого наверное никто не знает. Хикари Действительно боится за меня. Действительно считает, что моя тяга к нему — не защита, а приговор, который я сама себе подписываю подпуская его ближе. Вроде бы я хочу прислушаться, я хочу ей верить. Но вдруг среди всех ошибок которые предпринимала что я — Это не ошибка? Вдруг всем просто кажется то, что кажется. Ведь он не такой как обычные и нормальные парни. Как я могу убить в себе то, что я даже не успела толком назвать? Как вырвать из груди это странное, тёплое, липкое чувство, которое тянет меня к нему снова и снова, как магнитом, даже сейчас, когда я знаю то, что знаю? Я не умею разлюбливать по команде. Не умею выключать сердце, как выключают свет в комнате, — щёлк, и темно. Я вообще никогда не была в такой ситуации, да и кто был? Кого из моих подруг когда-либо предупреждали, что парень, который им вроде как нравится, может быть опасен настолько, что близкие люди называет это приговором, а что то внутри кричит бежать подальше? Да никого! Хоушино со своим Ханмой это в другие ворота проблема. Они просто оба слишком непредсказуемо безумные, по своему но всё же, оба по своему опасны и могут друг друга буквально сожрать. А Я здесь одна, на неизведанной территории, и карты у меня нет. Но я умею думать. Анализировать. Раскладывать всё по полочкам, даже когда очень хочется просто плыть по течению и не думать ни о чём. И если разложить, получается вот что: он непредсказуем. Он опасен. Он не ответил на моё признание. Он сказал «я буду занят ближайшие три дня» таким тоном, будто я — пункт в его расписании, строчка в ежедневнике, которую можно перенести на потом. Он смотрит на меня пустыми глазами, и я никогда не знаю, что за этой пустотой, — интерес, скука, раздражение, желание. Он хватает меня, целует, требует, а потом исчезает, не оставляя ни объяснений, ни обещаний. Оставляет только приказы. Не даёт мне никаких гарантий на то что я останусь собой – оставшись с ним. Никакой конкретики на вопросы о намерениях и чувствах. Ничего, кроме этого чёртового адреналина, на который я как зависимая дура, подсела. Чистый наркотик.

***

Я поднимаюсь по лестнице в свою квартиру, и ноги ватные — то ли от усталости, то ли от того загадочного алкоголя, намешанного когда-то руками двух братьев. Голова почти не работает. Я цепляюсь за перила и считаю ступени — восемь на пролёт, как во всех старых домах, — и этот счёт помогает мне не думать о том, что я сейчас чувствую. Или не чувствую. Или чувствую слишком много всего одновременно, чтобы разложить это по полочкам. Не знаю, сколько ещё времени я просидела у братьев Хайтани. За временем я особо не следила, да и не хотелось — часы над барной стойкой тикали где-то на периферии сознания, но стрелки двигались сами по себе, без моего участия. Кажется, мы обсуждали музыку. И начал эту тему, как ни странно, Риндо. Он сказал это между делом, даже не глядя на меня — просто бросил фразу, отставив кружку, и я сначала даже не поняла, что он обращается ко мне. Что-то про клуб, про то, что когда-нибудь хочет открыть свой. Я переспросила — на автомате, потому что не поверила. Риндо? Хочет открыть клуб? Он пожал плечами и повторил — так же спокойно, без пафоса, без этого вечного «вот смотрите, у меня мечта». Просто констатировал факт: да, хочет быть диджеем. Да, хочет собрать свою тусовку, своё место, свою атмосферу. Я посмотрела на него — на вечно недовольное лицо, на растрёпанные волосы, на кружку с чаем в руке, которая в его пальцах смотрелась почти инородно, — и вдруг поняла: а ведь и правда. Он похож на человека, чья жизнь — сплошная тусовка. Не в плохом смысле. В том смысле, что он живёт этим — ритмом, шумом, движением. Просто я никогда не давала себе труда задуматься об этом. Зачем мне вообще задумываться о младшем Хайтани? Он всегда был где-то на заднем плане — молчаливый, ехидный, сливающийся со стеной. А оказывается, у него есть мечта. Самая настоящая. И он говорит о ней так буднично, будто это само собой разумеется. А потом Ран вставил какую-то колкость про то, что у Риндо со вкусом всё плохо, и тот огрызнулся — лениво, но метко, — и они заспорили о каком-то треке, которого я не знала. Я сидела, вертела в пальцах пустой стакан и ловила себя на мысли, что мне... комфортно. Вот так просто — комфортно. Я сижу на кухне у двух братьев, которых ещё пару часов назад хотела придушить, и мы болтаем о музыке. О всякой ерунде. О том, кто что слушает, кто что любит, кто о чём мечтает. Как будто мы друзья. Или не друзья — кто знает, как назвать то, что между нами происходит? Может, никак. Может, и не надо это называть. Просто иногда такое случается: ты приходишь к человеку за правдой, выпиваешь его алкоголь, узнаёшь, что он помог твоей сестре, а потом вы обсуждаете музыку, как старые знакомые, которым не нужно притворяться. В какой-то момент я заметила, что они изменились. Или мне показалось? Может, алкоголь сделал своё дело, и я вижу то, чего нет. Но Ран — тот самый Ран, который каждый раз доводит меня до белого каления, который коллекционирует мои провалы и никогда не упускает случая напомнить о них, — он почти не колол меня. То есть он оставался собой: его тон, его привычки, его шуточки никуда не делись. Но они были другими. Более доброжелательными, что ли. Как будто он всё ещё подкалывал меня, но уже без цели ужалить. Просто по привычке. Просто потому что так мы общаемся — и, кажется, обоих это устраивает. И Риндо — он тоже стал как-то мягче. Не в словах — в словах он всё тот же, короткий и сухой. В том, как он слушал. Как кивал. Как иногда хмыкал в ответ на мои реплики с тем самым выражением, которое я никак не могу расшифровать. Как будто после разговора о Хикари что-то переключилось. Как будто они оба решили: я больше не чужая. Или не совсем чужая. Или я сама всё это придумала, потому что мне очень хочется, чтобы так было. Сейчас я добираю до последней ступеньки и останавливаюсь перед дверью. Ключи звякают в руке, и этот звук возвращает меня в реальность. Мысли путаются. Я пытаюсь понять, что это было — этот вечер, этот разговор, эта странная атмосфера полудушевного вайба, когда сидишь с кем-то на кухне и болтаешь о музыке, и узнаёшь, что младший Хайтани мечтает стать диджеем, а старший предпочитает что-то такое, чего я даже не запомнила, потому что слишком удивилась самому факту, что мы вообще это обсуждаем. Могу ли я назвать их друзьями? Не уверена. Всё слишком странно. Слишком запутанно. Они меня бесят — по-прежнему, и это вряд ли изменится. Они меня раздражают. Они знают обо мне больше, чем мне бы хотелось, и никогда не упускают случая этим воспользоваться. Но они помогли мне простить сестру — не словами, не уговорами, а просто рассказав о ней то, что я не знала. И они не выдали её тайну — хотя могли бы, хотя это было бы так просто: обронить пару фраз, и я бы сама догадалась. Но они не стали. И они сидели со мной на кухне, когда я уже собиралась уходить, и пили чай и алкоголь, и говорили о музыке, как будто мы не враги, не случайные попутчики, не два полюса, между которыми всегда искрит. Что это, если не странная, нелогичная, невозможная дружба? Не знаю. Завтра подумаю. Может, и думать не стоит — просто принять как факт: в моей жизни теперь есть два Хайтани, и это не изменить. Если раньше я считала Рана фоном, а Риндо не замечала практически вообще. То Сегодня я просто хочу дойти до двери, открыть её, снять с себя одежду и рухнуть в кровать, уткнувшись лицом в подушку с мыслями о том что всё не так уж и плохо, да и они не смотря на все их стороны жизни, не особо мразотные парни. Всё остальное — потом. Все вопросы, все сомнения, все мысли о Харучиё и о том, что с этим делать, — завтра. Или тогда когда он как обычно найдёт меня сам, потому что я так как он не умею. А сегодня я просто закрою глаза и позволю себе ни о чём не думать. Я заслужила. Наверное.

Кое как добираюсь до своей двери, вставляю ключ в замочную скважину с третьей попытки, пальцы почему-то не слушаются а живут своей жизнью. Ну как «почему то», прекрасно понимаю почему, нужно за это сказать спасибо моим опасным соседям и их выпивке. В квартире темно и тихо, только холодильник как всегда гудит у стены. Куртка с плеч летит прямо на пол, даже не пытаюсь повесить её на крючок, слишком далеко уж от меня он находится, слишком много усилий нужно, чтобы до него дотянуться. Не хочу ничего, хочу в кровать и спать. Даже свет включать не буду, просто разденусь и вырублюсь. Свитер летит следом да и джинсы туда же, но уже не на пол а на спинку стула что всегда стоит возле моей кровати. Лицом ныряю прямо в свою любимую подушку, издавая тихое мычание от удовольствия – наволочка подушки прохладная и приятно пахнущая. Одеяло подо мной тоже пахнет домом — моим порошком, моей квартирой, моей жизнью, и это лучший запах на свете, я вдыхаю его глубоко, жадно, как будто не дышала весь вечер пока была у Хайтани. Всё таки у себя дома мне приятнее, не смотря на то что не такая уж они и плохая компания. Лежала я так, наверное целую вечность, уткнувшись носом в прохладную ткань и чувствуя, как алкоголь медленно отпускает меня, но не уходит совсем. Просто как то оселся, и уже не так уж и шатает. Плед, которым я обычно укрываю свою ложу - чисто потому что он предаёт определённую эстетику, по факту не очень приятный на ощупь. Чувствую как мой оголенный живот слегка покалывает и начинает щекотать из за этого дешевого ворса. Не приятные ощущения, вообще. Рукой достаю из под себя источник дискомфорта, чуть сдвинув в сторону. Получается уже не та атмосфера в которой я бы спокойно уснула, но за то не колит. Ну вот всегда так, лежишь уже почти уснул. А потом какая то мелочь, и всё хрен тебе. Пришлось перевернуться на спину, голову в потолок, руки в стороны. Ну прям звезда, буду еще лучше если усну прямо в эту секунду. Глаза не хотят закрываться, какое то внутреннее ощущение тревоги не даёт этого сделать. Так и лежу в темноте. Трещина над головой всё та же — от угла к окну, знакомая до каждого изгиба. Я смотрю на нее уже в тысячный раз, за все то время как живу в этой маленькой студии, метров тридцать в квадрате - всего навсего. Но мне одной прекрасно хватает, меня устраивает совершенно все, даже маленький разлом на потолке. В какой то момент бросившись осматривать родное и теплое свое гнездо, дыхание резко застывает. Что то или кого то в углу кухни. Там, где тени сгущаются и свет от уличного фонаря не достаёт до стены, кто-то стоит. Силуэт. Высокий, худощавый и неподвижный как изваяние. Сердце останавливается. Буквально. Я чувствую, как оно пропускает удар — раз, — потом ещё один, и в груди разрастается ледяная пустота, которая заполняет всё: рёбра, живот, горло. Я зажмуриваюсь прямо таки по-детски, инстинктивно, как будто если я его не вижу то этого и не существует. Но он существует. Я знаю это каждой клеткой, каждым волоском на руках, которые встали дыбом раньше, чем мозг успел обработать увиденное. Шаги, которые приближаются заставляю меня закрыть уши ладонями, не хочу. Не хочу ни слышать не видеть. Мне всё показалось, ничего нету… Но все таки как бы мне не хотлось, это реальность а не страшная шутка моего мозга. Понимаю это только тогда когда возле меня скрипит половица под чьей-то ногой, и этот звук режет тишину которую я пыталась себе искусственно создать - как нож. Чьи то длинные холодные пальцы резко сжимаются на моём рту, не давая издать ни звука. До этого я и так молчала, слишком напуганная что бы издать хоть какой то звук. Но именно после ощущения чужой руки на своих губах меня прорывает, но крик приглушенный рукой превращается в сдавленный, жалкий писк. Не хочу верить своим глазам, когда все таки решаюсь их открыть. Харучиё. Это блять он. Без маски. В темноте моей квартиры. Свет от уличного фонаря падает на его лицо, разрезая пополам, половина в тени, половина в жёлтом. В этом свете с улицы его глаза кажутся ещё более пустыми чем обычно, если такое вообще возможно….Шрамы у губ, которые я столько раз рассматривала украдкой, пытаясь запомнить их рисунок, вновь прямо передо мной – но по ощущениям ближе чем когда-либо были. Он убирает руку от моего рта, но я не спешу кричать опять. Просто потому, что не могу. Воздух застрял где-то в лёгких и не хочет выходить — он забыл, как это делается, моё тело забыло, как дышать когда на тебя смотрят такими жуткими и пустыми глазами. Глаза Санзу никогда меня так не пугали, хотя в принципе за все это время они всегда были такими же пустыми. Но сейчас мне особенно не по себе. Это не страх который бывает когда смотришь фильм ужасов, — тот страх щекочет нервы и проходит, как только включаешь свет. Это животный, первобытный ужас от которого немеют конечности и мысли превращаются в белую кашу. Ужас, который приходит, когда ты понимаешь: ты не одна в квартире, и тот кто стоит над твоей кроватью, — не друг, не гость, не случайный прохожий. Это тот кого ты боишься, но при этом любишь. Тот от которого небось что можно ожидать, тот с кем ты начав сближаться – подписала себе приговор. Губы Харучиё я ощущаю на своих. Резко, без предупреждения, как он всегда это делает — не спрашивая, не дожидаясь разрешения, не давая ни секунды на то, чтобы подготовиться. Одна его рука ложится на мою макушку, пальцы путаются в волосах, сжимаются — сильно, почти до боли, до того самого предела, за которым «почти» перестаёт иметь значение, — а губы впиваются в мои с той же жадной, требовательной настойчивостью, с какой он делает всё, что вообще делает. Он хотел, чтобы это было романтично? Да нихрена подобного. Это не романтика. Это вторжение.Харучиё Санзу стоит в моей квартире, куда я его не приглашала, я не знаю как он вообще попал ко мне, еще и ведет себя так будто имеет на это право. Будто он уже всё решил за нас обоих, а моё мнение лишняя деталь в конструкторе, которую можно не учитывать. И от этого осознания меня захлёстывает чистая, обжигающая, стремительная ярость.Вперемешку с тем ужасом, который ещё не до конца отпустил. Тело не слушается, но инстинкт — тот самый, животный, что заставляет отшатываться от огня и убирать руку от горячей сковороды, — срабатывает раньше, чем я успеваю что-то осознать. Я упираюсь ладонями в его плечи и отталкиваю. Сильно. Так сильно, как только могу, и он — о чудо — отступает. На пару сантиметров. Не потому что я сильнее, конечно. Потому что позволил. Потому что ему кажется очень интересно, что же я буду делать дальше. А я не знаю. Вообще не знаю что мне делать дальше. Что последует за тем как я начну делать хоть что то? —Ты…. Вырывается у меня, не пойми зачем и почему, тогда, когда я отползаю назад по кровати. Хватаю плед, потому что он это первое что попадается мне под руку, резко и судорожно прижимаю его к груди, прикрывая своё почти голое тело. Ткань грубая, колючая, этим пледом я никогда не накрываюсь, он просто красивое украшение для кровати. А сейчас служит моей казалось бы защитой. Спина упирается в холодную стену, и это возвращает меня в реальность: вот я, вот он, вот моя спальня, вот граница, которую он только что пересёк. Я смотрю на него — на этого невозможного, пугающего, непредсказуемого человека, который только что целовал меня в темноте моей собственной квартиры, как он сюда попал? В моих глазах сейчас, наверное всё ещё плещется дикий ужас. Но теперь к нему примешивается что-то ещё. Что-то острое. Что-то, что не даёт мне просто сжаться в комок и заплакать. Он просто стоит и смотрит на меня. Его глаза полностью пустые, он молчит, и мне кажется впервые стало так страшно рядом с ним.