Burning Threads

***

Я вжимаюсь спиной в холодную стену. Плед скомкан в руках, прижат к груди так будто тонкая ткань может защитить меня от него — от этого взгляда, от этой тишины, от того как он стоит посреди моей комнаты и смотрит. Я до сих пор не знаю как он попал в мою квартиру, но припоминаю момент когда я не смогла с первого раза открыть свою же дверь. В тот момент я списала всё на алкоголь. Но видимо, Харучиё что то подрутил в моём замке. Так и вошел. Господи, как он смотрит. Это не тот его пустой взгляд к которому я почти привыкла. Не тот холодно сканирующий, который я так и не научилась выдерживать не отводя глаз и не теряясь в них. Другой. Бешеный. Зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно — только чернота, а в этой черноте горит что-то такое от чего у меня волосы на затылке встают дыбом, с этим я ничего поделать не могу. Я смотрела на это лицо десятки раз — в клубе, во дворе, на своей кухне еще, на своей кровати буквально пару часов назад, — но сейчас передо мной кто-то другой. Это не мой Санзу Харучиё. Не тот, который хоть и давал мне адреналин, но меня это заводило, а не пугало. Не тот Санзу, которому мне хотелось довериться и дать шанс, несмотря ни на что. Я правда почему то хотела попробовать быть с ним. Но сейчас у меня уже присутствуют некие сомнения. Нет. Тут кто-то, кто пугает меня до животного и первобытного ужаса, от которого немеют пальцы и деревенеет язык, прилипая к нёбу. Голос дрожит. Я слышу это сама — то, как он срывается, ломается, как мои слова выходят не твёрдыми и уверенными, а жалкими, дрожащими, почти молящими. Но я ничего не могу с этим сделать. Страх сильнее меня, потому что я не знаю чего ожидать от него сейчас. Я не пытаюсь скрыть свой страх, хотя очень хочется, сил нет: — Харучиё... не подходи. Пожалуйста. Просто... не подходи. Он лишь улыбается. Медленно, растягивая губы, от этой улыбки мне становится в сто раз тревожнее. Потому что она ни капли не добрая. Не насмешливая. Он даже вида такого сделать не пытается. Обычно пытался, частенько, я замечала как он мог незаметно поменяться в лице и хотя бы для вида натянуть немного тепла в свою мордаху. Лицемерно, да, в каком то роде это было приятно, он так хорошо подстраивался что ли…. Его улыбка сейчас — она как трещина на льду: вроде бы ещё держит, но уже ясно, что под ней бездна. Светлводосый парень встаёт во весь рост. Расправляет плечи. И смотрит на меня сверху вниз. Я сижу на кровати, прижавшись к стене, а он возвышается надо мной как тень, как приговор. Приговор. До самого последнего я откладывала мысли о словах сестры. Откладывала, запихивала куда-то глубоко, убеждала себя, что подумаю об этом завтра, послезавтра, через три дня, когда он «найдёт меня сам и продолжит». И вот ведь, нашёл – Как всегда это было, как он обещал. И вот он видимо и продолжает. Но не такого продолжения мне хотелось бы. Зря. Зря я не думала об этом раньше, когда ещё могла трезво соображать. Теперь поздно. Задираю голову чтобы встретить его взгляд, и чувствую себя маленькой и беспомощной. Загнанной в угол. Весь настрой, вся решимость, вся та самая Сакурано Каори – которую я почти вернула за этот вечер проведенный в квартире Хайтани и в своих же мыслях: исчезли в тот самый момент, когда я заметила его силуэт в темноте. Просто растворились. Им даже секунды не понадобилось. Нужно сейчас сгладить углы. Сама не знаю зачем, но это получается инстинктивно. Или просто дурацкая надежда, что если я буду говорить мягко, он тоже смягчится. Не станет трогать. Не сделает того, чего я опасаюсь. Хотя сама не знаю чего боюсь больше, потому что в голове уже сложилось миллион вариаций разных исходов. От просто плохого, до самого ужасного. Хочу в это верить, в то что у него просто странные шутки, или я сплю, или что я просто так нервничаю и накручиваюсь. Вдруг он просто так проявляет свои чувства?. Тогда я….По-обижаюсь немного да и всё. Нет, чёрт, Каори! Да ты дура. Сними уже эти очки, посмотри реальности в глаза и пойми что нихрена это не нормальная история. Куда пропал твой инстинкт самосохранения? Посмотрев лишь в его глаза сразу все стало понятно, сразу слетели очки и этот розовый мир который ты себе построила. Зачем лезть обратно? Все же мне стоит смотреть реальности в глаза, так же как я смотрю сейчас в его пугающие и одержимые. Мой Голос звучит почти нежно, почти ангельски, и от этого контраста моего дрожащего, ласкового голоса и его хищного взгляда — меня саму тошнит. — Ты напугал меня, Хару. Очень напугал. Просто... давай поговорим, хорошо? Ты же не хотел меня напугать? Ты просто хотел меня увидеть, сделать мне сюрприз, да? Я тоже, правда, скучала. Но ты меня напугал... Очень напугал. Я несу какую-то чушь и не могу остановиться. Слова льются сами, лишь бы заполнить эту страшную тишину, лишь бы он не шагнул ближе, лишь бы этот бешеный огонь в его глазах хоть немного погас. Плед всё ещё прижат к груди. Пальцы дрожат. Я смотрю на него и почти молюсь, сама не знаю кому, в бога то я никогда и не верила. Видимо скоро начну. Хочу что бы он остановился. Просто не двигался. Просто дал мне выдохнуть, а не перекрывал мне дыхание при этом стоя на расстоянии. Санзу все ещё стоит и смотрит. И молчит, убивает этим взглядом. И от этого молчания мне хочется провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в этой трещине на потолке - которую я столько раз рассматривала перед сном. Он вытягивает руку вперёд — максимально медленно, почти плавно, и это пугает меня ещё сильнее. Свет от уличного фонаря что льётся через окно на мою кровать, сейчас падает на его ладонь. Сам он остаётся в тени, только рука — длинные пальцы, бледная кожа, шрамы от драк на костяшках. Его ладонь дрожит в этом жёлтом свете. Он крутит ладонью, разглядывая свои пальцы так будто видит их впервые. Медленно. Слишком медленно. От этого жеста мурашки бегут по спине, и я вжимаюсь в стену ещё сильнее, хотя дальше уже некуда — лопатки упираются в холодный бетон, ещё немного и я кажется пробью его собой. Он под чем-то? Выпил? С ним что-то не так. Не просто «не так», как бывает когда он зол или раздражён. Даже в те моменты он на наводил на меня такую панику. По-другому. Как будто внутри у него что-то сломалось, и нет, не сейчас — с самого начала он казался мне странным и было ясно что когда-то там, он был сломан. Надломленных людей видно сразу. Но даже это меня не отталкивало, потому что хоть он и странный, но я не видела в нем ничего поистине опасного для себя. А вот сейчас что то просто вылезло наружу. Но почему? Ему что-то или кто-то помог разбудить этого... зверя? Что стало триггером? Я? Узнал про мой поход к Хайтани? Или что-то ещё, о чём я даже не догадываюсь но его это бесит? Он дышит рвано, плечи напряжены, и даже в темноте я вижу, как его челюсть сжата до скрежета — так, как будто сейчас все его зубы начнут лопаться от давления. — Ты была у них. — Голос хриплый, дрожащий, он звучит не как обычно: ровно и пусто, а с каким-то надрывом, который пугает меня сильнее, чем если бы он кричал. — У Хайтани. Ты была у них. У этих... ёбаных клоунов. Он не спрашивает. Он утверждает факт, который знать не может. Он следил за мной, догадка оказалась верна. Всё что пронеслось в голове:Как следил за мной до того, как мы начали сближаться. Всё это время как я собиралась, как я шла, как я пила у них на кухне, как возвращалась домой, он был рядом и наблюдал, пока я не видела. Это все о чём я думала…оно всё оказалось правдой, которую на самом деле я и не хотела бы знать. Но эта его вспышка не пойми чего, то что меня отпугивает, это он что, сейчас ревнует? Или что это? От того как он говорит, от этого дрожащего, срывающегося тембра, сердце падает куда-то в желудок и отказывается возвращаться обратно. — Ты моя, Сакурано. Моя, и больше ничья. Ничья... знаешь, да? Он всё ещё не двигается с места. Замер как статуя перед моей кроватью. Только рука в свете дрожит, только пальцы сжимаются и разжимаются, будто он хочет что-то схватить и не может. Или проверяет сам себя. Его голос становится громче чем был, но пока что это ещё не крик — но чувствую Харучиё уже близок, потому что каждое его слово бьёт меня как пощёчина. Он говорит обо мне как о вещи. Как о какой-то кукле, согласие которой даже не спрашивали, потому что оно не нужно. Я не буду отпираться, хотя очень хочется. Сейчас это просто-напросто опасно, да и страшно до чёртиков. Не думаю что тот Санзу, который стоит передо мной—мне знаком. Он другой. Тот которого я знаю моментами пугающий, но манящий и по своему комфортный мне. Этот – просто пугающий. Молча смотрю на него снизу вверх, из-под ресниц, еле-еле стараясь держать себя в руках чтобы не начудить. Не заплакать. Не закричать. Потому что если я закричу — кто придёт? Хикари услышит с другого конца двора?. Хайтани? Нет, я одна. Совершенно одна в своей квартире с человеком, который только что назвал меня своей, но при этом смотрит так, будто примеряется — убить меня сейчас или подождать ещё немного. Даже его эти казалось бы ласковые слова о том что я «его» – слова которые если бы он сказал ещё вечером я бы приняла решение отдаться ему сразу — моё спокойствие не сделают. Сейчас уже нет. По ощущениям он перешёл невидимую ступеньку, заставив меня вообще смотреть на него как на чудовище которому страшно смотреть в глаза и отвечать. — Тогда какого хуя ты ведёшь себя так?— Он резко опускает руку, шагает вперёд. Один шаг, всего один, но я вздрагиваю всё вжимаясь в стену. — Ты не можешь без того, чтобы кто-то рядом? Без того, чтобы кто-то смотрел на тебя и раздевал взглядом? Тебе нравится быть шлюхой? Единственный мой, так сказать, щит — это колючий плед. Иллюзия безопасности от этого дикого взгляда, которого я не узнаю вообще. Совсем. Но от слов, этот щит не спасает. Смотрю за тем, как его трясёт, как пальцы сжимаются в кулаки, как он еле сдерживается, чтобы не сорваться и может быть не задушить меня прямо сейчас. Я правда уже как будто начинаю мириться с теми самыми плохими мыслями. Но он не трогает. Не приближается больше. Просто стоит и смотрит, от его взгляда мне хочется исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь кровать. Лишь бы не видеть больше этот ужас. Лишь бы не слышать этот голос, эти его слова. Не хочу. Почему то теперь я уверена, что если проиграется не самый худший сценарий из моей головы, И я выживу… Я не прощу. Почему то именно его слова меня добили сейчас. Хоть я мысленно и отказывалась от него уже на этапе когда он начал пугать меня своим поведением, на самом деле я бы на тот момент ещё простила бы. Наверное. Не знаю. Для меня частенько слова больше значат, чем поступки. Знаю, что это вообще не правильно, но чаще всего лично мне кажется именно так. Всегда нахожу оправдания кому либо, до момента пока меня не убьют словами. Никогда бы не подумала, что правда когда нибудь захотела бы вернуться в квартиру к Рану и его брату, к тому как я сидела на кухне у них на кухне. Сейчас бы это не помешало, там я не думала о том что парень которому я хотела доверить всю себя – неуправляемая машина безумности. Я конечно не лучше, у меня тоже явно есть проблемы , в плане определенных установок по жизни. Думаю это замечают все, но не я. Я и не стала бы копаться сама в себе, постоянно путаюсь, меняю мнение, прощаю людей…Много непонятных вещей, которые ломают мою же логику. Я бы очень хотела сейчас высказать ему всё - вот так, напоследок, глядя в эти бешеные и расширенные зрачки. Но не могу. Не потому что я как обычно, гордая и умная. Умный как говорится – промолчит. Нет, все вообще не так. Язык прилип к нёбу, дыхание перехватило где-то в горле, а я просто смотрю на него расширенными от ужаса глазами размером с жетон и жду. Сама не знаю чего. Что он успокоится? Что он уйдёт? Что он сделает что-то, что я потом не смогу забыть? Не знаю. Просто жду. И молюсь, чтобы это закончилось. Хоть как-нибудь. Пожалуйста. Пусть это просто закончится. Но он и не собирается заканчивать. Санзу медленно отступает — не сводя с меня глаз, шаг назад, ещё один, — и останавливается у окна. Свет от уличного фонаря падает на его плечо, на скулу, на пальцы, которые уже тянутся к пачке сигарет. Щелчок зажигалки. Огонёк на секунду выхватывает его лицо из темноты всё то же, но теперь что-то в нём меняется. Не гаснет, нет. Скорее, уходит внутрь как зверь который затаился перед броском. Дым тянется вверх, растворяется в темноте. Я смотрю на этот дым, потому что на него мне смотреть страшно. Он затягивается сигаретой прямо в моей комнате и выдыхает этот противный запах в помещение. Почему-то именно запах его сигарет мне с самого начала не нравился. Не то чтобы я не переношу табачный дым в принципе, - нет, всякое бывало, и в клубах, и на вечеринках. Я и сама злоупотребляю этим. Но его сигареты пахнут иначе. Тяжелее. Этот запах вызывает у меня удушье и странно дурманит, когда доходит до носа. Я морщусь, но ничего не говорю. Не до того мне. Харучиё говорит и его голос звучит иначе. Спокойнее. Тише. Почти устало. От этого спокойствия мне становится в сто раз хуже, чем если бы он орал. Тогда я хотя бы примерно понимала, чего ждать. А так я теряюсь, и он это знает. — Знаешь, Сакурано, я ведь многое для тебя сделал. Очень многое. А ты... Ты даже не пытаешься меня понять. Не пытаюсь его понять? Да я всё время этих наших недоотношений только и делала, что пыталась. Я думала, что понимаю его. Я принимала его всего, с его пустыми глазами, с его резкостью, с его исчезновениями и возвращениями. Я каждый раз оправдывала его перед самой собой. Он уходит - значит у него дела. Он грубый - ну это у него такой характер. Он не отвечает на мои вопросы - я лезу не в свое дело. Как он вообще смеет стоять здесь и говорить что я даже не пытаюсь?? Плед всё ещё прижат к груди, пальцы всё ещё дрожат, но внутри что-то переключается. Пока едва заметно, как первый щелчок перед тем, как механизм придёт в движение. Он говорит а я слушаю. Не перебиваю. Не оправдываюсь. Просто слушаю, как он перечисляет всё, что я ему «должна». Санзу роняет слова про то, что приезжал в Роппонги, что он долго ждал, что он терпел мои «капризы», что он вытаскивал меня из передряг. И говорит он это — как будто самому себе, не осознавая что я тоже слышу. Голос у него дрожит от сдерживаемой ярости и каждое слово он роняет так будто делает мне одолжение одним тем, что вообще говорит со мной. — Ты думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепой? Ты улыбаешься им. Тем же Хайтани, Сакурано! — Его ладонь обрушивается на подоконник с такой силой, что снизу, кажется осыпается побелка. Я вздрагиваю всем телом. — А от меня шарахаешься, как от прокажённого. Я для тебя кто? Игрушка? Способ пощекотать нервы? Ты поиграла и хватит? Он затягивается снова, выпускает дым, его пальцы чуть подрагивают. Он не спокоен. Он в бешенстве. Но сдерживается. И от этого ещё страшнее. Я не понимаю, о чём он говорит. Почему он говорит так обо мне? Я ведь ни разу...Он на самом деле считает меня такой? — Я ведь мог сделать с тобой всё, что угодно. — Его голос падает до шёпота, и от этого шёпота у меня внутри всё леденеет. — Мог сломать. Мог заставить. Мог просто взять и трахнуть сегодня, а ты бы ничего не сделала. Ни-че-го. Но я не взял. Я ушёл. Думал, ты сама придёшь, после того как твоя сестричка свалит. Сама додумаешься. А ты... Он замолкает, но эта пауза не спокойная. Она буквально говорит то о чём он думает. «А ты не пришла. Ты пошла к другим». Харучиё смотрит на меня такими глазами что сразу понятно, что кроме ярости там еще кое что. Что-то, похожее на обиду. На искреннюю, почти детскую обиду человека, у которого отобрали игрушку которую он считал своей. И ведь правда, сейчас все так и выглядит. Игрушка отказалась спать с тобой в обнимку, и упала на пол. Почему то здесь, именно здесь, у меня в голове что-то начинает щёлкать. Ещё конечно не до конца все осознаю пока смотрю на него, но вдруг вижу: он не просто злится. Санзу выставляет себя жертвой. Звучит как бред, согласна. Но, сейчас ведь он перечисляет что он для меня сделал и ждёт что я начну оправдываться. Это все выглядит именно так, хотя не сделал он буквально ничего. За то он ждет – Что я почувствую вину. Что я скажу: «Прости, я всё поняла, я больше не буду». Потому что это всегда срабатывало. Всегда. Он давил и я прогибалась. Он исчезал — а мне ничего не оставалось, кроме того как ждать. Он возвращался так де как и уходил по английски, и я прощала. Никогда не замечала, что это работает. Я просто принимала его сторону. Терпела. Всегда. — Ты молчишь. — Его голос вырывает меня из мыслей которые так и разъедают мозг. Он смотрит на меня глазами без капли тепла. Только холодный расчёт. — Ну давай, Сакурано. Скажи что-нибудь. Оправдайся. Скажи, что я всё не так понял. Ну же, блять. Санзу на самом деле уверен, что я сейчас начну оправдываться. Или стараться всё впитать и забыть, как я делала это раньше — всегда, чёрт возьми всегда. Мой рот открывается уже по инерции. Привычка, глубоко въевшаяся за всё это время, но вдруг замираю. Потому что он сам, только что, своими словами буквально дал мне ключ. Он сказал: «я мог сломать, но не брал, я ждал, думал, ты сама придёшь». Харучиё ведь буквально только что признался. Не прямо, но мне и этого достаточно. Он ждал, когда я сломаюсь. С самого начала. Это была не странная любовь. Не его какая-то особая симпатия. Это была охота за трофеем. Осматривая его сейчас, начинаю собирать пазл. Не додумывать, а собирать. Ведь он сам дал мне все кусочки, просто разбросал их по разным дням, разным встречам, разным словам. Харучиё говорил: «ты моя». Не «я твой» а «ты моя». Он всегда забирал, ничего не давая взамен. Санзу давил и смотрел, прогнусь ли я. К примеру вот, сегодня во дворе когда я не прогнулась, когда продолжала стоять на своём – он тогда поцеловал меня. А я как обычно поплыла. И перестала задавать вопросы. Это был не порыв — это был инструмент. Поцелуй, который заткнул меня лучше любых угроз. Это буквально чистая демонстрация, которую мне устроили. Просто я не хотела её видеть. А теперь он стоит здесь и перечисляет, что он для меня сделал? Ждал? Терпел? Не брал силой? Боже, да это самая бредовая хрень которую я когда либо слышала. Нихрена он не сделал, да и винить мне себя не за что. Он обижен, я ведь виду. Но не из за того что я ему дорога, и я правда в чём то не права. А потому что его игрушка вышла из-под контроля. Проект пошёл не по плану. Хару ждал что я разломаюсь и буду гнуться в нужные ему стороны — а я почему-то всё ещё целая, не шарнирная. Он сам в этом признаётся мне сейчас, каждым своим словом, каждым чертовым жестом, каждым этим дрожащим и сдерживаемым тоном. Санзу точно до сих пор ждёт что я начну оправдываться. Не дождётся. Вместо оправданий мои руки опускают плед. Медленно, спокойно, не сводя с него глаз. Ткань соскальзывает с плеч, ложится на кровать, от чего я остаюсь перед ним — в одном белье, прижавшись спиной к холодной стене, но за то спина прямая. В этом я начинаю узнавать старую себя, которую возвращала этим вечером. Ту, версию самой себя которая плевала на всё и делала что хотела с гордо поднятой головой. Когда я начинаю говорить, мой голос не дрожит так как дрожал до этого, когда я буквально умоляла его не трогать меня. Впервые за всё время с ним, я звучу ровно, но, пока что тихо. От этого я чувствую себя настолько грозной, что как будто страшнее любого крика. Не важно, что моя грозность которую я чувствую внутри, вообще никак не связана с моим видом. Главное это то что я ощущаю, а это целый набор разных видов ярости. Я сижу в одном белье, прижавшись к стене, растрёпанная, скорее всего видно чуть заплаканная, — но внутри меня сейчас стальная стенка. — Ты ждал, что я сломаюсь. С самого начала. Ты сам это сказал только что.Ты искал того, кого можно контролировать. И я почти стала этим человеком. Почти стала, Харучиё. Голос всё ещё ровный, но внутри всё дрожит. Кажется, я задала слишком высокую планку. Главное — не потерять её сейчас, когда он смотрит на меня и в его глазах что-то медленно гаснет. — Когда я не поддавалась, ты менял тактику. Сегодня во дворе ты давил, а когда я не прогнулась — взял и поцеловал. И я поплыла. Просто забыла, о чём спрашивала. — Я не отвожу взгляда, хотя сердце колотится где-то в горле. — Это был не просто случайный тактильный момент,Харучиё. Это был инструмент, который ты использовал, чтобы я вновь стала удобной и тихой. Потому что ты знал что это сработает. Я делаю паузу пока выливаю на него всё то, что буквально только что прокручивала в голове. Он стоит и смотрит. Его лицо не меняется — ни мускула, ни тени эмоции, — но что-то в глазах гаснет. Честное слово, мне уже как будто вновь страшно. Тем более что-то ему предъявлять. Но остановиться я не могу, сейчас нельзя. Да и потом тоже, я не заткнусь даже если он вдруг начнёт меня…душить, к примеру. Я выскажусь. Пазл сложился, а это значит что свой поток мыслей и эмоций я выливаю прямо сейчас, плевать чем это закончится. — Ты сейчас стоишь и перечисляешь, что ты для меня сделал. А на деле ты просто ждёшь, что я начну оправдываться. Потому что так было всегда. Ты выстроил вокруг меня целую систему, в которой я всегда теряюсь и чувствую, что со мной что-то не так. Что я, блять, неправильно тебя понимаю, что я виновата, а ты — просто жертва. Копаю эту могилу, себе или ему — пока ещё не понятно, но она всё глубже и глубже. Мне всё равно какой у меня сейчас со стороны голос, потому что я примерно понимаю: звучу как истеричка, или что-то в этом роде. Ну и пофиг. Зато это мои настоящие эмоции. Я по правде чувствую себя взбешённой, злой и обиженной. Потому что всё это время меня буквально водили за поводок, а я не понимала. Зато понимаю сейчас. И молчать я не стану. — Я видела в тебе того, кто чем-то напоминает мне себя саму. Мне хотелось тебя разгадать. Мне хотелось быть с тобой. — Голос на секунду срывается, но я выдерживаю. — А ты просто тот кто изначально создал этот образ, на деле пытаясь меня разрушить. Сделать из меня удобную для себя. С первой же встречи ты пытался меня переделать. Сломать. Будь я тебе на самом деле дорога — думай ты обо мне не как о вещи, а как о нужном человеке, — ты бы, сука, принял меня такой, какая я есть. Я замолкаю. В комнате тихо, только сраный холодильник за стеной всё гудит — не останавливается ни на секунду, как будто ему есть дело до того, что здесь происходит. Дым от его сигареты всё ещё тянется к потолку, медленно, лениво, и я провожаю его взглядом, потому что смотреть на него сейчас просто выше моих сил. Я тяжело дышу, грудь вздымается, пальцы сжимают край пледа который я так и не отпустила до конца. Не могу перестать смотреть на него…на человека, которого я кажется, любила, или думала что любила, — и жду. Чего? Ответа? Оправданий? Вспышки ярости? Не знаю. Но теперь мне хотя бы не так страшно. Теперь мне просто пусто. А это наверное, даже хуже. Я высказала всё. Слова закончились, и вместе с ними закончилось что-то ещё — что-то, что держало меня в напряжении все эти недели. Теперь осталась только я: растрёпанная, в одном белье, прижавшаяся спиной к холодной стене, — и он, стоящий у окна с сигаретой в дрожащих пальцах. Мне остается только ждать. Чего сама не знаю. Даю право хода ему. Может он сделает или скажет что то что может всё исправить? Да что уж там, исправлять не чего. Точка поставлена. Он ведь должен это понимать. Я прямо таки ощущаю, как внутри у него что-то лопается — тихо, но резко, почти как перетянутая струна гитары. Звука нет, но я чувствую этот разрыв кожей, воздух в комнате становится другим — плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Он стоит и смотрит уже не на меня, а сквозь меня. Как будто я пустое место. Как будто я призрак в своей собственной квартире. Он затягивается в последний раз — пока всё происходило, он докурил сигарету до самого фильтра, — и тушит бычок прямо о мой подоконник. Специально. Резким движением, даже не глядя, оставляя на краске подоконника обожжённый чёрный след. Его пальцы сжимаются в кулак. Челюсть сжата так что я почти слышу скрежет. Кажется, даже вены на предплечьях вздулись — или мне это мерещится в темноте. Он зол. Нет, он в тотальной, абсолютной ярости, которая сейчас клокочет где-то внутри и ищет выход. — Закончила пиздеть? Выдавил он это своим сдавленным, низким голосом — с той самой дрожью, которая выдаёт что он еле держит себя в руках. Его взгляд устремляется прямо на меня, уже не сквозь. Теперь он видит меня, а лучше бы не видел. Я уверена: Санзу пытается показать, как же его разочаровали и разозлили. Как я посмела. Как я вообще могла открыть рот и сказать всё это — ему, который «столько для меня сделал». Но чёрт бы меня побрал, мне ужасно нравится что я взяла и посмела. Что я вывела его из себя. Не знаю почему, но эта мысль греет меня сейчас лучше любого пледа. Может, потому что раньше я всегда боялась это сделать. А теперь не боюсь. И это пьянит похлеще того пойла что мне наливали Хайтани. — Извини, но я хочу, чтобы ты ушёл. Я не хочу видеть тебя больше возле себя. Зачем в самом начале я извиняюсь — не знаю. Наверное по вежливой привычке от которой трудно избавиться даже сейчас. Но в целом звучит очень даже круто и красиво: ровно, спокойно, без истерики. Именно так, как я хотела бы поставить ещё более жирную точку. Он не двигается. Вообще. Секунду. Две. Три. Его глаза сужаются, и в них вспыхивает что-то такое, от чего у меня внутри всё леденеет, несмотря на всю мою новообретённую храбрость. А потом его тело разворачивается максимально резко, без единого слова, и он направляется к двери. Шаги тяжёлые, быстрые. Каждый отдаётся у меня где-то под рёбрами глухим эхом. Он не оборачивается. Не говорит ни слова. Просто распахивает дверь — хлопает ею с такой силой, что стены дрожат, а я вздрагиваю всем телом. Я сижу и смотрю на закрытую дверь. В ушах звенит. Сердце колотится где-то в горле так быстро, так громко, что я не могу его унять. Проходит секунда. Другая. Третья. И только тогда, когда тишина становится полной,абсолютной, оглушающей, — накрывает. Не слезами а дрожью. Мелкой, противной, от самых плеч до кончиков пальцев. Руки трясутся так что я не могу уже удержать плед, губы дрожат, зубы начинают выбивать дробь, но я ничего не могу с этим поделать. Просто сижу на кровати прижавшись оголённой спиной к той самой стене, ощущая как же сильно меня колотит от пережитого буквально только что ужаса. От того, что он стоял здесь. В моей квартире. Смотрел на меня так, будто решал: убить сейчас или подождать ещё немного. А я выгнала его. Я, чёрт возьми, выгнала Харучиё Санзу. Я поставила точку. И он ушёл.Но надолго ли? Что теперь? Он ведь не оставит это просто так. Не такой он человек — это уж точно. Сейчас, когда адреналин начинает отпускать, а мозг — снова работать, я начинаю понимать его. Видеть то, чего не видела раньше, когда была ослеплена этим странным, липким чувством, которое принимала за любовь. Он будет следить. Будет ждать. Будет делать всё чтобы я не могла нормально жить. Чудно, теперь я видимо буду бояться выходить из дома, шарахаться от каждой тени и вздрагивать от любого странного звука за окном. Потому что больше не хочу видеть его бешеный, полный психоза взгляд. Никогда. Но буду ощущать его везде. Резкий звук — низкий, рокочущий, механический. Рёв мотора его байка прямо за моим окном. У Харучиё он всегда громкий и резкий, но сейчас — как будто такой же злой и раздражённый, как тот, кто сидит за рулём. Рёв нарастает, достигает пика, а потом — резко, с рывком — удаляется, затихает где-то в конце улицы и пропадает совсем. Как я поняла что это точно он? Всё просто. Когда начинаешь погружаться в весь этот их пацанский и байкерский мир, грех не научиться распознавать звуки разных, или хотя бы определенных байков. Он уехал. По-настоящему уехал. Теперь-то я могу нормально выдохнуть. Воздух выходит из лёгких с таким звуком, будто меня ударили под дых, — резко, со свистом, с привкусом железа на языке. Моё тело сползает по стене вниз, падает прямо на кровать, сворачивается калачиком, я лишь прижимаю колени к груди так сильно как только могу. Плед — о да, этот мой колючий защитник хрен пойми от чего — валяется где-то рядом, но у меня нет сил даже протянуть за ним руку что бы укрыться. Я лежу и смотрю в темноту. В голове пусто. И она кстати начинает болеть. Мигрень. О да моя старая добрая подруга, как обычно вернулась в нервный и эмоциональный момент. Нужно как то начать успокаиваться, потому что таблеток от головы у меня нет. Но не выходит. Никакие мысли о милых котятах или кроликах не помогают. Потому что картинками в голове вырисовывается и слышиться только этот звук его мотора. Только его глаза — бешеные, чужие, полные ярости. Только дрожь, которая напала на меня вновь и никак не хочет отпускать, сколько бы я ни уговаривала себя что всё закончилось. Он ушёл. Я цела. Но что-то внутри меня сломалось — не от его слов, не от его угроз, а от осознания которое накрывает меня только сейчас, в тишине пустой квартиры. Я почти отдала себя этому человеку. Почти поверила ему. Почти позволила ему сделать из меня то, что он хотел. Почти. Хорошо, что успела опомниться. Правда, это прекрасно что пазл сложился раньше чем стало бы уже совсем поздно. Хорошо, что я всё ещё здесь — целая, живая, дрожащая, но своя. Своя а не чья-то. И это, наверное, единственное, что сейчас имеет значение так ведь?

***

Я не помню, во сколько и как по итогу уснула. Кажется, просто вырубилась без задних мыслей, без сил даже на то, чтобы просто накрыться одеялом. Взяла и отключилась, как отключается техника когда перегорает предохранитель. Слишком много всего случилось за вчерашний бесконечный день. Слишком много слов, слишком много страха, слишком много адреналина, который выжег всё внутри и оставил после себя только пустоту. Обычно я люблю этот адреналин, но можно сказать, теперь я словила передоз. Пока что больше не хочу. Мне на месяц вперёд хватило. Глаза открываются совсем не по своей воле. Я бы и дальше спала, честное слово: видела бы свои странные, рваные сны, которые даже не запоминаю никогда. Но что-то мягкое, тёплое, почти невесомое касается моей ноги — и это заставляет медленно, с максимальным трудом разлеплять веки. Первое, что я вижу это конечно же свет. Серый, февральский, тот самый что каждое утро льётся через окно, заливая комнату холодным, почти болезненным сиянием. А сейчас Утро. Или день уже? Не знаю, но, кажется стоит поставить часы ближе к кровати. Шторы задёрнуты не до конца, полоска света падает прямо на кровать, режет глаза, заставляет щуриться. Неприятное чувство, если честно. Второе, что я вижу — а точнее кого, — оказывается Ами. Она сидит на корточках рядом с моей кроватью и гладит меня по голени, чуть выше щиколотки. Тёплая ладонь, знакомый жест. Она всегда так делала когда я болела или когда мне было плохо. Просто сидела рядом и гладила, ничего не говоря, от этого молчаливого присутствия всегда становилось легче. Рядом с ней, чуть поодаль, стоит Риона прислонившись плечом к стене, руки скрещены на груди, взгляд холодный и цепкий, ну, как всегда. Но сегодня в нём что-то другое. Тревога. Увидеть её у Таканаши — это редкость, я сразу это отмечаю где-то на задворках сознания. Такое нельзя забыть. Наконец замечаю Ноа. Она сидит на стуле у стола, поджав под себя одну ногу и смотрит на меня. Тепло. Спокойно. Так, как она умеет. Просто и без лишних слов, без суеты, одним своим присутствием давая мне понять: я здесь, я рядом, всё хорошо. Такие они переживающие у меня конечно. Это на самом деле мило. Мигаю. Раз. Другой. Пытаюсь понять, как они здесь оказались. Я же закрылась. Я же проверила замок после того как ушёл Харучиё. Я ведь помню как щёлкала щеколда, помню как подёргала ручку чтобы убедиться. Я помню... Ах, точно. Ключи. Я сделала дубликаты пару месяцев назад — после того, как в третий раз потеряла свои и полтора часа сидела на лестнице, ожидая пока Хикари вернётся с работы и принесёт мне запасную связку. Тогда я психанула и заказала целых пять штук. По одному на каждую: Ами, Ноа, Риона, Хикари — и ещё один себе, на всякий случай оставила в ящике на работе. Тогда это казалось просто удобным. Сейчас это оказалось ну почти спасением. Не думаю что если бы они не пришли, я бы вообще встала с улыбкой. Всё-таки интуиция у меня отличная. Не всегда, что показала история с Санзу. Но бывает прямо-таки метко. — Вы... давно здесь? Еле выжимается из моего рта. Голос на столько хриплый, но сонный. Как будто я и не спала, а орала всю ночь. Хотя я вроде не орала — я просто лежала и дрожала как сломанная стиралка, пока не отключилась. — Достаточно. Ты спала. Мы не будили. Сказала Ноа. Хоушино же в этот момент перестаёт гладить мою ногу и садится на край кровати. Её лицо серьёзное, без обычной и привычной для неё дурашливости, без вечного «ну ты даёшь, Сакурано». Она смотрит на меня прямо и внимательно, даже с каким-то волнением что ли. Это приятно. Непривычно, но приятно. — Ты в порядке? Мы пришли, а ты спишь в одном белье поперёк кровати. Дверь закрыта. Плед на полу. И... — она замолкает, поджимает губы, как будто решая, говорить или нет. — Здесь пахнет сигаретами. Не твоими. Я закрываю глаза и снова открываю. Смотрю уже не на подруг, а на потолок. Вернее быть, на ту самую трещину которую знаю наизусть. Да, мне точно придётся рассказать. Всё равно они уже здесь, всё равно они видят — и мое странное состояние, и этот чёртов бычок на подоконнике точно заметили, а если еще не заметили, то все равно остался запах который не выветрился за ночь. Не думаю что они всё поймут и выдержат, но я скажу. В общих красках. Без деталей, от которых меня саму до сих пор трясёт. Но скажу. Потому что они пришли. Потому что у них есть мои чёртовы ключи. Потому что Ами сидит и гладит мою ногу, а Риона смотрит с тревогой, которую даже не пытается скрыть. Потому что они мои близкие люди. И я им нужна, а они нужны мне. *** Когда я рассказала девочкам всё что смогла вообще нормально объяснить, каждая из них, конечно же, была в шоке. Ну, как... Ами, разумеется не могла смолчать и выдала своё коронное «а я же говорила» примерно на второй минуте моего рассказа. К слову, тогда я ещё даже не успела перейти к самому нашему конфликту с Санзу. Риона вставила что-то про то, что он её напрягал с самого первого взгляда, — и правда ведь, я вспомнила как она вцепилась в него взглядом ещё вчера во дворе, когда он схватил меня. В храме тоже что то было в ее взгляде. Я то думала это она просто, как обычно, смотрит без задней мысли. Но она действительно что-то не то в нём видела. С самого начала. Ноа, единственная молчала дольше всех, дослушала мой рассказ до самого конца. Но свои мысли она всё-таки высказала: — Зато ты его выгнала по итогу, и сейчас всё хорошо. А что было — да насрать. Это всё на самом деле такие базовые вещи, о которых постоянно забываешь, пока не обожжёшься. И я всегда ведь забываю. Эти люди всегда чувствуют и видят больше, чем я сама могу увидеть. Они все смотрят на какие-то вещи или отношения без розовых очков, без адреналина. Они просто видят. На самом деле я правда жалею, что не особо следила за мелочами которые подруги мне подкидывали, и не старалась нормально поговорить с девочками о нём. Постоянно сбегала с темы или не говорила всего. Может, тогда бы не пришлось заходить так далеко. Долго на теме Харучиё мы не стали зацикливаться . Незачем. Я поставила точку — и на этом всё. Странная, непонятная, пугающая история, которая началась с леденцов в кармане и пустых глаз, закончилась сегодня ночью под рёв байка за окном. Я не хотела больше об этом говорить. И девочки, кажется, поняли. Не потому что им было всё равно — как раз наоборот. Просто они знали, что мне нужно выдохнуть. Переключиться. Пойти дальше. И повод переключиться нашёлся быстро. Ноа упомянула, что к одиннадцати утра Эмма Сано попросила сходить с ней и Манджиро — то есть... Майки — на кладбище. К тому самому Шиничиро. Фьёзимори не особо внятно объясняла детали такого события, да и я если честно не пыталась вникать. После всего что случилось за последние сутки, мой мозг работал на минималках. Ну и плюсом после такого сна, а точнее его нормального такого отсутствия, я просто кивнула. Девочки тоже согласились. Кладбище конечно не то место, куда хочется идти февральским утром, но это ведь попросила Эмма. Думаю, проводить Ноа, а после забрать её вместе с Сано и прогуляться девочками по району будет отличной идеей расслабиться после всего. Если я не расслаблюсь, я просто начну медленно угасать. А я вообще то решила наоборот начать гореть как горела раньше. Пока я собиралась — умывалась, пыталась привести волосы в порядок, девочки болтали о каких-то мелочах. Не особо вслушиваюсь, потому что не хочу отвлекаться. Но в какой-то момент я услышала как Риона упомянула что ей звонил шеф Лью. Тот самый, который любит курить дешёвый табак прямо на кухне нашего ресторана и вечно получает за это от Ами и меня. — Проще говоря, мы теперь безработные, — закончила она, и только потом я начала вдумываться в то, что вообще услышала. По словам Таканаши, господин Лью сообщил, что скорее всего наш ресторан в скором времени полностью закроется. Что-то там с документами, с арендой, с какой-то бюрократической волокитой, в которую сам себя и загнал наш самый главный босс - Ятсуно Сэнсей. Ситуация конечно грустная, но с другой стороны…Я почувствовала какую-то частичку злорадства что ли. Ведь я, учась на бизнесовом направлении, предлагала ему помощь пару месяцев назад — просто посмотреть бумаги, просто разобраться, вдруг что. Он отказался. Кажется, решил, что я просто дурочка-официантка, которая лезет не в своё дело. Как итог — он без ресторана, мы без работы. Закономерно. Грустно, но закономерно. Во время сборов я быстро глянула в календарь, висевший на стене у двери. Двадцать второе февраля. Я замерла с расчёской в руке. Двадцать второе. Точно ведь... Эмма говорила мне про этот день — в тот раз, когда мы сидели у неё в комнате и пили чай из дурацких разноцветных кружек. Она говорила, что этот самый Шиничиро умер двадцать второго февраля. Пару лет назад. И вот теперь ровно та же дата. Годовщина получается. Видимо, именно поэтому они и идут проведать мемориал. Я перевела взгляд на девочек. Ами крутилась у зеркала поправляя волосы и что-то бубня про то, что на кладбище нужно одеваться во что-то «уважительное», а у неё с собой только яркий шарф. — Мы просто проводим Фьёзи, нас никто не звал! Успокойся, — бурчала Таканаши в попытках устранить этот дефиле-марафон с паникой у моего зеркала. — Ну и что! Хотя бы даже просто прийти к такому месту нужно под правильный дресс-код! Сегодня ведь не похороны, да и мы не гости. Просто идём провожать подругу до нужного ей места. Хоушино как всегда, я даже ни капли не удивляюсь. Но Дальше бороться с Ами никто не стал. Риона молча застёгивала куртку, не комментируя больше ничего, потому что бесполезно.

***

Выйдя на улицу, я первым делом отметила погоду. Вчера она была в разы поприятнее — февральское небо хотя бы пыталось притвориться дружелюбным, выглядывало солнце, облака расходились, давая нам передышку после того что случилось в переулке. Сегодня всё иначе. Серое, низкое небо давит сверху, воздух сырой и холодный, ветер задувает за воротник, пробирается под пальто, кусает щёки. Я поёжилась и сунула руки глубже в карманы. — Вчера было лучше, — заметила я, и девочки согласно закивали. Ами пробурчала что-то про то, что февраль вообще её бесит и она мечтает уже о весне. С ней я полностью согласна — там хоть и первую половину всё в слякоти, но потом приятная погода, солнце и ветерок. Наши четыре пары ног передвигались быстро, потому что время поджимало. Нужно было успеть к одиннадцати. Ноа шагала рядом со мной и по дороге рассказала, что вчера вечером после всего того кошмара в переулке, она пыталась дозвониться до Дракена. Хотела рассказать ему всё что случилось. Но он не отвечал. Ни вчера, ни сегодня утром. Мне это показалось странным. Кен ведь всегда отвечает. Особенно ей. Я не стала ничего говорить вслух. Может, просто совпадение…может он был занят. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Не тревога, а так лёгкий холодок где-то под рёбрами. Но, кажется, это надо запомнить. Дорога до нужного кладбища оказалась долгой. Я не думала, что нужно будет ехать так далеко, но раз уж предложили сопроводить — будет некрасиво просто слинять. Пара станций метро, пересадка, снова метро. Вагон, в котором мы ехали, был полупустой — февральское утро буднего дня. Обычно, кстати, в токийском метро народу полно, тут круглосуточный час пик. Мы сидели вчетвером на жёстких сиденьях, молчали, каждая думала о своём. Я смотрела на мелькающие за окном стены тоннеля и прокручивала в голове все вчерашние события. Кажется, прошла целая вечность с того момента, как мы сидели на лавочке во дворе с кровью Такаши Мицуи на руках. С того момента как я сидела в компании братьев Хайтани и мне было даже весело. С того, как я увидела Харучиё скажем так, в полной мере... Да, это всё будто было хотя бы недели две назад. А на самом деле прошло меньше суток. Каждые шаги уже вне метро, по каким-то улочкам кажутся бесконечными и тяжёлыми. Но мы, слава богу, наверное почти дошли. Вышли вроде на нужной станции, поднялись на улицу…Куда там дальше? Я уже начала прикидывать сколько ещё кварталов нам осталось, когда в кармане завибрировал телефон. Моя старая раскладушка, которую я сто лет как собираюсь уже поменять. Экран загорелся тусклым синим светом. Сообщение от номера, который у меня не записан. Взгляд оглядел цифры, но нет у меня даже мыслей, кто это. Ни одной знакомой комбинации. «Уходите.Дуры.» Я перечитала это дважды. Да нет, даже трижды. Короткое, рваное, без запятой, без объяснений — сообщение от неизвестного человека. Грубовато. Очень даже грубовато. От этого «дуры», которое я перепроверила на всякий случай ещё раз, у меня внутри что-то сжалось. Ноги встали прямо посреди тротуара, я уставилась в экран продолжая зачем-то перечитывать эти два слова. — Что там? — Ами обернулась ко мне через плечо. — Ничего, — я покачала головой, сунув телефон обратно в карман. Ей ведь скажи, и она сразу начнёт накручиваться, даже не разобравшись. — Скорее всего, кто-то ошибся номером. Девочки переглянулись, но не стали допытываться. Мы пошли дальше. Я старалась убедить себя в том, что только что сказала вслух. Ошибка. Это ошибочное сообщение, и оно не мне. Ну, или... чей-то дурацкий розыгрыш? Но холодок под рёбрами всё-таки пробежал и никуда не делся. Он остался. И стал рости с каждым моим шагом по этим непонятным улицам. Завернув за угол я наконец увидела то самое кладбище, к которому мы шли. Оно оказалось старым — с высокими деревьями, голыми ветками, что тянулись к серому небу, с каменной оградой, потрескавшейся от времени, с тишиной, которая здесь казалась особенно густой. Старое, но ухоженное — бабушки, которые следят за этим местом, делают свою работу на ура. Но первым что бросилось в глаза, стали вовсе не могилы и не деревья. Да даже не бабушки что постоянно тут - которых я вспомнила, Первыми я увидела их. С другой стороны, почти синхронно с нами к воротам подходили Эмма Сано и тот самый глава Тосвы — Майки. Он был в какой-то куртке, явно накинутой наспех, у меня сразу сложилось впечатление что это Эмма заставила его одеться, потому что эта куртка именно с таким видом и висела у него на плечах. Эмма же была в светло-розовой курточке и в красивой кофточке под ней — светлые волосы рассыпаны по плечам, щёки чуть покраснели от холода. Такая она, конечно, красивая и милая. Даже на кладбище, даже в такой день, она умудрялась выглядеть как солнечный зайчик. — Смотрите, это же они! — Ами первая их заметила и тут же замахала рукой над головой. — Эмма! Мы тут! Эмма обернулась, засияла той самой улыбкой, от которой мне всегда становится теплее. Она помахала нам в ответ. Краем уха я услышала, как Ноа довольно хмыкнула. Мы чуть ускорили шаг, чтобы быстрее дойти до ворот. Майки просто кивнул. Один раз. Коротко. Лениво. Я рассматривала его, пока мы подходили ближе. К слову, вроде как, вижу его настолько вблизи впервые. Он оказался невысоким — мы с ним, кажется, одного роста. Или он даже ниже…Хотя раньше издалека мне казалось вообще иначе. Это, кстати, немного странно, но прикольно. Человек, одно имя которого заставляет людей замолкать, который держит в кулаке целую армию малолетних гопников, — и он мне по плечо? Хотя я же на каблуках… — Привет, девочки! — Эмма, в отличие от брата, засияла на полную. Она чуть ли не подпрыгивала на месте, несмотря на холод и на то, куда и почему они пришли. — Я так скучала! Правда-правда! — Мы тоже, — Ноа улыбнулась и Эмма тут же стиснула её в объятиях — крепко, по-настоящему, с той своей открытой эмоциональностью которая всегда немного смущала Фьёзимори, но та никогда не отстранялась. Майки тем временем уже двинулся к воротам. Ждать он и не собирался, просто кивнул сестре и пошёл все той же ленивой, чуть шаркающей походкой, засунув руки в карманы - на территорию. Эмма на секунду обернулась на него, потом снова повернулась к нам. — Я очень рада, что вы пришли, — сказала она, и её улыбка на мгновение стала чуть мягче, чуть тише. — Мы сейчас с Манджиро и Ноа подождём Кенчика, затем навестим Шиничиро, это быстро! И, может, потом погуляем все вместе? — Конечно, — ответила я, и Ами с Рионой согласно кивнули. — Мы подождём. Эмма благодарно улыбнулась и уже собиралась догонять брата, когда Ноа сделала шаг вперёд. — Ты тоже идёшь? — спросила Ами, чуть удивлённо глядя на неё. Уже успела забыть зачем мы сюда приехали что ли? — Да, — Ноа кивнула, чуть непонятливо улыбнувшись. — Меня пригласили вообще-то, я же говорила. — Кенчик кстати, очень интересовался, может ли он взять тебя! Но я сказала ему что позвала тебя первее. Хотела тебя, так сказать, познакомить с Шином. Я переглянулась с Ами. Ничего себе. Видимо, наша Фьёзимори начинает впитываться в эту их «семью». Не просто как подруга или как кто-то, кого зовут на годовщину, а как та, кого хотят видеть рядом в такой день и «познакомить». — Ну ты даёшь, — присвистнула Хоушино. — Тебя уже на семейные мероприятия зовут. Ещё немного, и фамилию поменяешь. — Ами, — одёрнула её Риона, но беззлобно, а я заметила, как уголки губ Ноа чуть дрогнули. Она не обижалась. Может, даже наоборот. — Мы встретимся через сорок минут? — уточнила я. — В том кафе? — Да, — Эмма махнула рукой куда-то в сторону. — Там такое уютное, с красными скатертями. Не пройдёте мимо уж точно! Она ещё раз улыбнулась нам и поспешила за братом. Ноа — за ней. А мы втроём — я, Ами и Риона остались у ворот. Я смотрела им вслед, как они уходят по дорожке между могил, и думала о том, как же странно всё переплелось. Ещё месяц назад мы не знали ни Эмму, ни Майки, ни Дракена. А теперь Ноа идёт с ними навестить могилу Шиничиро Сано. Того самого человека, чьё имя моя сестра использовала два года. Того самого, из-за кого я пошла к Эмме в тот вечер. Всё связано. Всё переплетено. — Ладно, — сказала Ами, пихнув меня локтем. — Раз у нас есть сорок минут, предлагаю не стоять на месте. Холодно вообще-то. — Поддерживаю, — кивнула Риона, натягивая капюшон. И вот я в компании двух блондинок разных цветов, начиная от обычного и тёплого оттенка у Ами, до пепельно-белого цвета Рионы, отправляюсь медленными шагами гулять по улице. Торопиться ведь некуда. *** Какое-то время мы просто ходим по району, еле переплетая ногами — без цели, без маршрута. Улицы здесь тихие, не то что в Роппонги: ни тебе неона, ни гула толпы, ни вечно спешащих прохожих. Только серые дома, голые деревья и холодный февральский ветер, от которого приходится прятать нос в воротник. Но даже этот ветер не может испортить странное, почти забытое ощущение внутри меня — спокойствие. Ами, конечно, решает потратить эти мои минуты спокойствия на разговоры. Точнее, на признания. Но я ее не виню. Все таки она наконец решается рассказать, что же на самом деле чувствует к тому самому Шуджи Ханме. Я слушаю её, шагая рядом и пиная носком ботинка мелкие камешки, с каждой минутой понимая, что не особо-то и удивлена ни единому её слову. Оказалось, их связывает много чего и уже на протяжении где-то полутора недель. Начиная от секса, который она нам в красках расписала, заканчивая ночными прогулками хрен пойми где почти каждый день. Она говорит об этом с привычной небрежностью, но я-то вижу: глаза горят, щёки раскраснелись, и она то и дело сбивается, подбирая слова, которые, кажется, её саму пугают. — Он, конечно, придурок, — говорит она, закатывая глаза с таким преувеличенным драматизмом, что я чуть не смеюсь в голос. — Но придурок интересный. И он меня не бесит. Ну, почти не бесит. Иногда бесит. Но это другое! Я усмехаюсь про себя. Я, конечно, знала что наша Ами — та ещё искательница безумных приключений. Но я просто не ожидала, что мы с ней настолько похожи в выборе парней. Её Ханма чем-то напоминает мне моего... вернее, уже не моего Харучиё. Та же опасность, та же непредсказуемость, та же способность появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Только у Шуджи, как будто, всё чуть громче, чуть ярче, чуть эмоциональнее. Он хотя бы не притворяется роботом. Он, по тому как я его помню, максимально живой, яркий, весёлый — хоть и немного псих. Наверное, поэтому Ами с ним не теряется так, как я терялась с Санзу. Потому что он живой. Наверное, поэтому ей проще. Раза четыре за всё время Риона вставляет своё коронное «Ами, ты полная дура» — причём с разными интонациями, но с одинаковым выражением лица. Хоушино, разумеется, каждый раз огрызается в ответ максимально громко, ещё и жестикулируя так, что прохожие оборачиваются. В очередной раз, когда Таканаши посмеивается с какого-то рассказа Ами о Шуджи, любимая всеми танцовщица наконец не выдерживает: — Да ты просто завидуешь, потому что ты из нас всех снежная королева! Риона на это лишь поднимает бровь, и я вижу, как уголки её губ чуть дрожат, а для неё это всегда было почти истерическим хохотом. Она ничего не отвечает,просто смотрит на Ами этим своим фирменным взглядом, от которого Хоушино тут же закатывает глаза и машет рукой,мол- всё отстань. Эти их дружеские ссоры, эти вечные пикировки, которые никогда не переходят во что-то серьёзное, — они поднимают мне настроение лучше любого алкоголя. Сколько бы ни было сказано — все мы всегда понимали, что это лишь своего рода игра. И что мы любим друг друга самой что ни на есть настоящей женской дружбой. Я иду и давлю из себя широченную улыбку, даже не пытаясь её спрятать, как вдруг случайно вспоминаю про то самое сообщение. Которое теперь, видимо, вообще не даст мне покоя. Улыбка медленно сползает с лица, стоит только мысленно вернуться к этим двум словам на тусклом экране моей раскладушки. — Ой, давайте вы свой этот курятник потом начнёте, а? - спрашиваю я чуть артистично, закатив глаза. Девочки обе ухмыляются. Значит, эта бойня словами наконец закончилась. Хотя бы на время. — Больно мне оно надо,Слушайте, может, вернёмся туда, к кладбищу этому? Я видела там напротив ворот автомат с содовой, которую искала давно. Сначала не понимаю про какой автомат она говорит. А потом как то резко доходит. Ах да, точно — прямо напротив входа на территорию кладбища мы видели автоматы. Конечно, в Токио они буквально на каждом углу, но не в каждом есть какие-то необычные варианты газировок. А Таканаши, кажется тот ещё ценитель редких банок. — Ты про ту, которая с виноградом и киви? Она там есть? Ами тут же подхватывает, и её глаза буквально загораются. Я перевожу взгляд с одной на другую. Видимо, это какая-то слишком крутая банка газированной воды, раз они её всерьёз обсуждают и так хотели найти. Ну, это вообще забавно. Я не вникаю в их содовую охоту, но сам азарт с которым они это делают, меня немного забавляет. — Не знаю, про какую такую загадочную содовую вы говорите, но да, пойдёмте туда, Бросила я, посмотрев на подруг через плечо. Ноги в уверенном темпе передвигаются обратно. Мы идём, и с каждым новым шагом внутри нарастает что-то типа тревоги — медленно, но верно, как вода которая подбирается к краю ванны и вот-вот перельётся. Это всё из-за того чёртового сообщения. Будь ты проклят, тот кто решил так меня разыграть. Я же хрен успокоюсь теперь. Пока мы ходили по соседним улицам, прошло минут пятнадцать не больше,ну и вот мы снова здесь, у ворот кладбища. Но тут все как то странно. Не знаю что именно, правда не понимаю. Просто чувствую что, что-то изменилось. Что-то неуловимое, от чего волосы на моем затылке начинают словно шевелиться раньше, чем мозг успевает обработать информацию. Тут тишина. Буквально гробовая. Конечно, это неудивительно — мы всё-таки возле кладбища, и тишина здесь это нормально, такая же и была с самого начала. Ладно, все таки не такая же. До того как мы ушли она была другой. Тогда где-то вдалеке шумели машины, чирикали птицы на голых ветках, ветер шелестел сухими листьями у ограды. А сейчас — ничего. Вообще. Как будто кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. Даже ветер стих. И птицы замолчали. — Что-то тут жутковато стало, — бормочет Ами, и её голос звучит слишком громко в этой неестественной тишине. — Ага, — отзываюсь я. Риона молча кивает, а я вижу как она чуть сильнее втягивает голову в плечи. Не одной мне тут жутковато. Все таки наверное нам показалось, потому все равно плетёмся к автомату — тому самому что стоит напротив ворот. Ноги передвигаются медленнее, чем раньше, будто воздух стал плотнее и теперь сопротивляется каждому шагу. Атмосфера давит. Нагнетает. Я чувствую это кожей, тот самый холодок, который пробежал под рёбрами ещё когда я читала то злосчастное сообщение, – стал еще ярче. Что-то не так. Что-то очень, очень не так. Голова инстинктивно поворачивается, и я замираю. Ноги прирастают к асфальту. Внутри всё обрывается и падает куда-то вниз, в желудок, в пятки, в землю. Буквально за долю секунды я превращаюсь в каменную статуэтку. На асфальте лужа. Свежая. Тёмно-красная, почти чёрная в сером февральском свете. Она ещё не успела впитаться, ещё не замёрзла, её края неестественно блестят, отражая холодное небо. Кровь. Я знаю, как выглядит кровь ни с чем её не спутаю. Но этой лужи здесь быть не должно.. Стою и зачем то смотрю на неё. Лицо наверное сейчас ужасно бледное, может вообще на призрака смахиваю. Взгляд отвести я не могу. Просто не могу. Но и смотреть на это тоже не горю. Я в принципе почему то не могу пошевелиться. Просто стою и смотрю на эту чёртову лужу, ужасно хочется кричать. Но в горле ком, противный и твердый. В таком же оцепенении я находилась вчера ночью, когда кто то под именем Харучиё решил пробраться в мою квартиру. Звук ошеломленного крика всё же находит выход — но не у меня. У Ами. Она тоже увидела. Её вопль разрезает тишину прямо как нож, такой резкий, пронзительный, полный животного ужаса. Она орёт и орёт, её голос эхом отлетает от каменной ограды кладбища. Риона двигается быстрее, чем я успеваю сообразить что же сделать. Явно, эта лужа тут не с проста, так что вести себя точно нужно тише. А лучше вообще быстро свалить. Её ладонь зажимает рот Ами резко и без колебаний, от чего Хоушино давится собственным криком, переходя на сдавленное, испуганное мычание. — Заткнись, Ами! — шипит Риона, и в её голосе столько льда, что я впервые слышу его таким. Она всегда ледышка, но сейчас особенно. Решение приходит без слов. Мы не обсуждаем это вслух, не голосуем, не строим планов — просто переглядываемся, потому что этого хватает. Один взгляд на Ами, один на Риону, один на лужу, которая всё ещё блестит на асфальте в сером февральском свете, вот уже и ноги сами начинают двигаться. Быстрыми шагами прочь. Прочь от этого автомата с содовой, которую мы так и не купили. Прочь от этой крови которая слишком свежая, слишком реальная, слишком здесь. Прочь от этой жуткой, неестественной тишины, которая давит на уши и не отпускает. Риона всё ещё держит Ами за плечо так крепко, что почти до синяков, но Хоушино даже не пытается вырваться. Её лицо белое как мел, такое же как у меня если не белее, губы дрожат, она не произносит ни звука с того самого момента, как Риона зажала ей рот ладонью. Я всё ещё чувствую, как колотится сердце где-то в горле. Нет, не в груди, а именно в горле перекрывая дыхание, заставляя каждый вдох быть рваным и неглубоким. Мы не знаем, что там случилось. Мы не знаем, кто это сделал. Мы не знаем ничего — и именно это страшнее всего. Но инстинкт самосохранения орёт громче всякой логики: уходите. И мы уходим. Связано ли то сообщение с этой кровью? Я прокручиваю эти два слова с того сообщения в голове снова и снова, пока ноги несут меня по тротуару. Пытаюсь сложить пазл, но кусочки рассыпаются, мысли — в кашу, в ушах звенит, и всё почти плывёт перед глазами. Серые дома, голые деревья, холодный ветер буквально всё как в тумане. Единственное, что я помню отчётливо это звук мотоцикла. Не знакомый мне байк. Он проносится мимо нас три раза подряд — рёв мотора разрезает тишину, а потом затихает, и так снова и снова. Никто не придал этому значения. Никто не смотрел кто там за рулём. Мы просто шли прижавшись друг к другу, даже не оборачиваясь. Всё время, пока мы добираемся до знакомой улицы, мы в шоке. Полном, глухом, ватном. Я даже забываю о том что, мы собирались встретиться с Эммой и Ноа в том кафе. В том самом, про которое говорила Сано: с красными скатертями, уютное, «не пройдёте мимо». По законам судьбы я вспоминаю об этом только тогда, когда мы оказываемся в нашем дворе. За очень огромное расстояние от туда. Родные пятиэтажки, знакомая лавочка, чуть облупившаяся краска на каменных стенах. Как будто ничего не случилось. Как будто мы просто вернулись с прогулки. Даже ловится эффект дежавю, ведь вчера было точно так же, только мы были перемазанные в крови и грязи, а сегодня — на удивление чистые. Хотя тоже кровь. Тоже что-то произошло. Я быстро выхватываю телефон из кармана, набираю Ноа. Обычно она отвечает почти сразу — у неё всегда телефон под рукой, она не из тех кто теряется на полдня. Но сейчас тишина. Гудки идут один за другим, длинные, монотонные, и каждый из них отдаётся у меня где-то под рёбрами. Минута. Две. Пять. Десять. Я смотрю на экран и чувствую, как внутри вновь разрастается тот же холод — тот самый, что пробежал под рёбрами, когда я прочитала то сообщение. Это мне вообще не нравится. Совсем не нравится. Почему-то, войдя в наш двор, мы остановились именно между подъездом Хайтани и подъездом моей сестры — на тропинке между двух домов. Я не заметила этого сразу. Просто ноги сами приросли к асфальту именно здесь, на нейтральной полосе между домами которые значат для меня больше, чем я готова признать. Может потому что это единственное место, которое кажется хоть немного безопасным. Или потому что я подсознательно хочу чтобы кто-то из них вышел. Ран. Риндо. Хикари. Кто угодно. Лишь бы не быть одной. Ну я так то не одна, со мной Ами и Риона…Но блин……Ладно, я даже себе не обьясняю причину, по которой мне резко захотелось увидеть именно старшего Хайтани или сестру. Риндо тоже было бы нормально, но его брат или Хикари……. В моменте я замечаю как ко мне и девочкам буквально со всех ног бежит Хикари. Вот ведь, желания материальны. Она несётся не разбирая дороги - пальто распахнуто, волосы растрёпаны, а на лице такое выражение, какого я не видела у неё никогда. Даже когда она врала мне два года. Даже когда плакала вчера в моей квартире и признавалась во всём, что скрывала. Сейчас — другое. Чистый, незамутнённый ужас. Тот самый, животный, первобытный, от которого немеют пальцы и деревенеет язык. Я узнаю его, потому что сама испытывала такой же прошлой ночью когда увидела Харучиё в темноте своей комнаты. Она даже не успевает нормально остановиться, просто врезается в меня, хватает за плечи, буквально начинает трясти и рассматривать всю, с головы до ног. — Вы в порядке?! Вы все в порядке?! Голос её дрожит, срывается, она переводит взгляд с меня на Ами, с Ами на Риону — как будто проверяет, все ли на месте, все ли целы. К чему это? Что опять случилось? Я смотрю на неё и уже начинаю осознавать как внутри меня всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Да, мы в порядке, — отвечаю я, но мой голос звучит слишком спокойно для того, что творится внутри. Слишком ровно. Слишком чуждо. — Хикари, что случилось? Она не отвечает. Просто смотрит на меня и сразу же её глаза наполняются слезами — не постепенно, не по капле, а сразу, как будто в глазах плотину прорвало. И тут я чувствую как меня крепко стягивают в объятиях — так крепко, что по ощущениям у меня сейчас треснут рёбра. Она прижимает меня к себе так, будто боится что я исчезну. Растворюсь. Испарюсь, как дым. Телом я чувствую как дрожат её плечи, а внутри всё леденеет. Ами и Риона застыли рядом кажется они вообще не понимают, что происходит. Я тоже не понимаю. Но уже боюсь понимать. Есть ощущение, что если она сейчас скажет это вслух, то это будет то, что я явно слышать не хочу. То, после чего ничего не будет как прежде. — Ноа в больнице, — выдыхает Хикари мне в плечо, каждое слово даётся ей с трудом как будто она выталкивает их из себя силой. — Эмма... Эмма Сано... она умерла. — Пауза. Всхлип. И потом почти шёпотом, почти молитвой, вместе со слезами и возможно слизью с носа, прямо в моё плечо — Прости, Каори. Пожалуйста, прости меня! Прошу! Внутри резко становится пусто. Не так, как бывает когда ты устал или напуган. Сейчас вообще не так. И даже не так, как когда я замираю в оцепенении словно статуя. Сейчас — будто кто-то вытащил из меня всё. Все мысли, все чувства, все эмоции и оставил только оболочку. Пустую, лёгкую, ненужную. Мои глаза — от природы яркие и янтарные, про которые мне столько раз говорили что они сияют,сейчас, кажется вообще перестали быть живыми. Я чувствую, как внутри что-то гаснет. Не свеча, а целый грёбаный пожар, который горел во мне всегда, даже в самые тёмные моменты жизни. И вот сейчас вообще ничего. Пусто. Только ветер где-то вдалеке, только дрожь в пальцах, которые я не могу сжать в кулак. Как это? Как это Эмма умерла? Мы же видели её недавно — почти только что, ну, где то час назад…. Она улыбалась, махала нам рукой, говорила про кафе с красными скатертями. Она сияла — даже на кладбище, даже в такой день. Она была солнечным зайчиком в этом сером февральском утре. И она умерла? Эмма Сано — и навсегда перестать улыбаться своей лучезарной, милой, тёплой улыбкой? Нет. Нет, быть такого не может. Я не верю. Бред это всё. Бред. Или может? Может та самая лужа, в которую я вглядывалась и не могла отвести взгляд, — та тёмно-красная, почти чёрная, блестящая в сером свете, — это была кровь Эммы Сано? Может, пока мы гуляли по соседним улицам и я смеялась над перепалкой Ами и Рионы,пока мы все были в пятнадцати минутах ходьбы отсюда, — её уже не стало? Может, мы прошли мимо её крови и даже не поняли этого? Нет. Нет. Нет. Я смотрю на Хикари, в надежде что это очень жестокая шутка. На её заплаканное лицо, на трясущиеся плечи, на пальцы, которые всё ещё сжимают мои плечи. Во мне рушиться всё, без остатка. Что-то, что держалось всё это время. Вся надежда испаряется за секунду. Эмма Сано умерла. Эмма больше никогда не улыбнётся. Эмма больше никогда не скажет «я так скучала, правда-правда». Эмма больше никогда не помашет нам рукой. И мы не встретимся с ней в тот самом кафе с красными скатертями, куда она нас позвала. Никогда. Её нет.