Burning Threads

***

Я не помню, как оказалась у Хикари в квартире. Совсем ничего не помню. Будто кто-то вырезал кусок из моего сознания — от момента, когда она произнесла те слова во дворе, и до того как я очутилась здесь. На её диване, с пледом на коленях и Лолой, которая свернулась клубком у меня на ногах. Кошка мурчит, вибрирует всем своим маленьким телом. Наверное, этот звук — единственное что сейчас хочется признавать реальным. Ами сидит рядом со мной, поджав под себя ноги и по её щекам всё ещё текут слёзы — тихие, почти беззвучные дорожки, которые она не вытирает позволяя им портить свой красивый макияж. Она смотрит куда-то в стену, в её глазах полная пустота. Риона же, стоит у окна, руки скрещены на груди, спина прямая - как всегда, но я вижу как её пальцы, в точности как и губы, чуть дрожат. Сама она тоже чуть покачивается. А ведь для неё это почти истерика. Да даже не почти — это истерика в ее личном исполнении. Ноа нет. Ноа в больнице. И Эммы тоже нет, даже в больнице. Эмма Сано — солнечный зайчик в светло-розовой курточке, которая улыбалась всегда, даже когда понимала весь ужас вокруг себя. Её нет. Всё ещё не могу в это поверить, просто потому что не хочу. Это не укладывается в голове — как такое вообще может быть? Мы же только-только видели её. Она была живой, настоящей, тёплой. А теперь по словам сестры, она мертва. Она холодная и мёртвая. Её нет. Сколько бы я ни повторяла это про себя, сколько бы ни прокручивала в голове её улыбку, её голос — ничего не поменяется. Она не оживёт и не скажет больше ничего своего привычного, кроме моей собственной головы. А ведь мы были знакомы катастрофично мало…. Даже и не представляю, что сейчас вообще творится с Манджиро, или с дедом... с которыми она логично была ближе. О господи, точно, дед Сано, который открывал нам с Ами дверь тогда… Сестра сидевшая напротив меня на корточках, больше не плачет, ведь кажется слёзы кончились и осталась только сухая, выжженная пустота в глазах. К слову, она наконец больше не извиняется. Пока я была в том состоянии — забытьи или перманентном шоке, не знаю, как назвать, — она вроде только и делала, что повторяла «прости меня, прости». Не помню, как мы вообще дошли до её квартиры, кто меня вёл. Сама-то я явно не дошла бы. Но точно помню, как она всё время извинялась и извинялась. За что? Смотря на неё, я пытаюсь понять: что такого она могла сделать, чтобы просить у меня прощения, тем более сразу после слов-новостей о смерти моей подруги? Она ведь не убивала Эмму. Не настолько же я могу не знать свою сестру..? — Изана Курокава. Голос сестры звучит глухо, надломленно, и я не сразу понимаю, что она сказала. Имя. Чьё-то имя, кажется. Моргаю пару раз, пытаюсь сфокусироваться на её лице, но смысл всё равно ускользает. Кто это? Почему она говорит это имя сейчас? Хоушино поднимает заплаканные глаза, явно не понимая ровно так же, как и я - что происходит. Таканаши чуть поворачивает голову. Мы все смотрим на Хикари, а она сидит перед нами на корточках, мнётся, кусает губы, и в её глазах я вижу страх. Не тот ужас, что был, когда она бежала к нам через двор. Другой. Это страх от признания. Страх от правды, которую она держала в себе слишком долго. — Курокава Изана, — повторяет она, и голос дрожит, но она продолжает. — Это имя моего молодого человека. Настоящее. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри всё перемешивается. Вот оно что. Вот, значит, как. Тот самый таинственный парень, из-за которого она два года врала нам всем. Тот самый, который «опасен», который «хуже, чем они». Тот самый, который попросил Хайтани присматривать за нами. Изана Курокава. У этого загадочного человека наконец-то есть имя. И сестра решила назвать его сейчас — после того как Эмма умерла, после того как Ноа оказалась в больнице. Именно сейчас. Классно. Я открываю рот чтобы спросить — не «кто он», нет, это подождёт да и в принципе меня не особо интересует. Другой вопрос. Он жжёт мой язык, рвётся наружу. Почему, блять, сейчас? Почему ты говоришь это сейчас, а не вчера когда мы сидели у меня в квартире и ты признавалась во всём? Почему ты назвала его имя только теперь, когда случилось непоправимое? Я не понимаю, зачем это нужно. Надеюсь это не связано — Зачем ты говоришь это сейчас? — Почему именно сейчас? Ты что, издеваешься? Мой голос звучит тихо, но в нём видимо есть что-то такое, от чего Хикари вздрагивает. Она смотрит на меня. А в её глазах — ответ. Который я пока не хочу слышать. Я примерно начинаю складывать эту головоломку сама для себя. Хикари всё ещё сидит передо мной на корточках, и её глаза — красные, опухшие, с лопнувшими сосудами — смотрят на меня с таким отчаянием, что у меня внутри всё переворачивается. Она открывает рот, закрывает, снова открывает, и я вижу: она собирается сказать что-то, что разрушит всё. Что-то, после чего наши отношения уже никогда не будут прежними. Честное слово, я не хочу услышать то, что я уже начинаю понимать. Она и её этот Изана завязаны в смерти Эммы? Верно ведь? — Я знала. Два слова. Всего два слова, а у меня внутри всё обрывается. Всё, что я только что додумала, — правда. Слов у меня нет, язык начинает неметь по ощущениям. — Я знала, что это случится. Не заранее, конечно. Просто узнала я слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить, но... — Она сглатывает, трёт глаза тыльной стороной ладони, и голос у неё срывается. — Эмму убили специально. Чтобы вывести Майки из строя. Чтобы он не смог... Чтобы Тосва осталась без него. Понимаешь? Это была не случайность. Не просто нападение. Это была спланированная акция. Я смотрю на неё и не могу пошевелиться. Ами рядом со мной замерла, и её слёзы, кажется, просто остановились на полпути — она даже дышать перестала. Риона у окна застыла, только пальцы, сжимающие край подоконника, побелели. Никто не произносит ни слова. Тишина в квартире стоит такая плотная, что её, кажется, можно потрогать руками. — Поднебесье, — продолжает Хикари, и каждое слово даётся ей с трудом, будто она выталкивает их из себя силой. — Это банда Изаны. Они враждуют с Тосвой. Все верхушки Тосвы по тем или иным причинам не должны были сегодня прийти на битву. Понимаете? Они не должны были явиться. Мицуя Такаши... Мне сказали, вы видели, как убирали его. С остальными примерно такой же расклад. Она замолкает, и в этой тишине я слышу только стук собственного сердца. Где-то на краю сознания всплывает та лужа крови на асфальте — тёмно-красная, почти чёрная, блестящая в сером свете. Эмма стала чем-то типа контрольного выстрела для всего этого? Боже, это ужасно. Ужасно всё. Вся ситуация, весь этот мир, который нихрена не просто пацанские драки. Убийство — это уже далеко за гранью. Всё ужасно. — Ты знала, — мой голос звучит глухо, чуждо, и я сама не узнаю его. — Ты знала обо всём этом. О покушении. О том, что её убьют. И ты... ты ничего не сделала? — Я узнала слишком поздно! — Хикари почти кричит, и слёзы снова текут по её щекам. — Я пыталась предупредить! Я пыталась! Но я не успела! А Ноа... Ноа просто оказалась не в том месте не в то время. Она попала под удар случайно! Я хочу злиться. Я должна злиться. Моя сестра только что призналась, что знала о готовящемся убийстве. Даже если и узнала слишком поздно, вдруг хотя бы что-то можно было бы поменять? Просто если бы она сказала... Вдруг мы бы успели... Честно, я хочу кричать, ругаться и злиться. Но просто не получается. Слишком много информации. Слишком много боли. Мой мозг отказывается обрабатывать сейчас ещё и это. Я смотрю на Хикари — на её заплаканное лицо, на трясущиеся плечи, на пальцы, которыми она сжимает мои колени, — и не чувствую буквально ничего. Просто ебейшая пустота, осевшая внутри меня. Если это не она... Если Хикари узнала поздно и не стала говорить... То кто прислал сообщение? То самое, которое я получила, когда мы шли к кладбищу. Которое я списала на ошибку, на розыгрыш, на что угодно, лишь бы не думать. Оно ведь связано. Должно быть связано. Кто-то знал. Кто-то пытался нас предупредить. Кто отправил мне это чёртово сообщение? Харучиё? Его номер не записан у меня до сих пор, потому что он если и звонил, то звонил с разных номеров. Почему-то... Но вообще чаще он просто находил меня без всяких звонков. Всё же я не думаю, что это он, — как будто это не в его стиле. Зачем ему нас предупреждать? Зачем ему спасать меня, тем более после того, что я ему сказала? Или... Или это был кто-то другой? Я не знаю. Я ничего не знаю. Всё, что я знала о своей жизни, о своей семье, о своих отношениях, — всё это рушится прямо сейчас. И я не знаю, что останется, когда рухнут последние стены. Мой рот только-только начинает открываться, чтобы хоть как-то подать признаки жизни, хоть что-то сказать — не знаю, правда, что именно, просто звук издать, хотя бы что-то, — но в дверь звонят. Звук старого дверного звоночка разрывает тишину квартиры, как скальпель, и я вздрагиваю всем телом. Хикари поднимается с колен медленно и тяжело, прямо как старушка. Видимо, кровь совсем перестала доходить до ног, и они онемели. Она не смотрит на меня. Просто идёт к двери, и её шаги глухо отдаются в коридоре. Я провожаю её взглядом. Вижу, как она удаляется, как её силуэт становится меньше, а потом исчезает за поворотом, где заканчивается прихожая и начинается входная дверь. Хикари не врала мне из злого умысла. Она не играла мной. Не использовала. Она пыталась уберечь. Глупо, неуклюже, с помощью лжи, которая в итоге ранила и сделала в разы хуже и сильнее правды. Но пыталась. И я правда не могу на неё злиться. Если бы я оказалась на её месте, если бы я знала то, что знает она, если бы я любила человека, который способен на такое... Я бы, наверное, тоже врала. Тоже защищала. Тоже делала всё, чтобы мои близкие никогда не оказались в той жизненной ситуации, из которой почти и не выбраться. Где-то в коридоре слышится голос — мужской, низкий, но слов не разобрать. Я не прислушиваюсь. Просто сижу, смотрю в одну точку на стене и думаю об Эмме. О том, что она больше никогда не улыбнётся. О том, что её розовая курточка останется висеть в шкафу. О том, что Майки — глава Тосвы, человек, одно имя которого заставляет людей замолкать, — сегодня потерял сестру. И о том, что это только начало. Потому что если Поднебесье начало охоту на верхушку Тосвы, это ещё не конец. Это был первый ход в игре, которая теперь неизбежно приведёт к чему-то страшному. И мы все — я, Ами, Риона, Ноа, да даже Хикари, которая и так всё знала, — уже втянуты в неё. Хотим мы того или нет. Теперь и мы считаемся такими же не особо нормальными? Поднимаю глаза и вижу, как в комнату входит парень. Высокий. В красной длинной куртке, которая развевается при каждом шаге, хотя сквозняка здесь нет. В обоих ушах у него я замечаю серьги ханафуда — они тоже покачиваются, ловят свет. Волосы... Они белые, но это не блонд, не пепельный, как у той же Рионы. Это именно белые, как снег или мел... что-то неестественное. При этом кожа смуглая. Контраст у этого парня такой, что я на секунду забываю, где нахожусь. Просто смотрю на него, вообще не вдупляя, что происходит. Он выглядит максимально необычно — как персонаж из старой легенды, которого случайно вытащили в реальный мир. Девочки рядом со мной тоже застыли. Ами, кажется, даже дышать перестала. Риона чуть подалась вперёд, и я вижу, как её пальцы сжались на предплечьях — она скрестила руки ещё крепче, если это вообще возможно. Никто не понимает, кто это. Он ухмыляется. Видимо, пытается быть дружелюбным — чуть наклоняет голову, разводит руки в примирительном жесте, растягивает губы в улыбке. Но выходит, скажу честно, у него плохо. Очень плохо. Потому что глаза у него не улыбаются. Они светлые, тоже светлые, почти прозрачные, и в них плещется что-то такое, от чего у меня даже мурашки бегут по спине. Безумное. Холодное. Как будто он смотрит на тебя и одновременно сквозь тебя, и ещё куда-то в сторону, где происходит что-то, чего ты не видишь. — Мое имя Изана, — говорит он, и голос у него мягкий, почти ласковый, но с какой-то странной, резкой ноткой, как будто он привык отдавать приказы, даже когда здоровается. — Курокава Изана. Рад познакомиться. Вы, наверное, те самые подруги Хикари... и сестра? Она много о вас говорила. Сам признался. Даже не стал тянуть, не стал играть в загадки. Просто взял и сказал. И от этого ещё более жутко. Потому что если человек так спокойно называет своё имя — имя, которое скрывали два чёртовых года... Это не весть хорошо. Смотря на него, я не могу понять одну вещь. Как моя сестра — такая нежная, такая чувствительная, такая... Хикари, как она выбрала его? Как она могла влюбиться в человека, от которого у меня сейчас холодок под рёбрами, хотя он всего лишь стоит и улыбается? У меня и холодок по телу! Это на самом-то деле редкость. Впрочем, не мне её судить. Учитывая мои приключения с Санзу — его пустые глаза, его бешеный взгляд, его «ты моя, и больше ничья». Я сама почти влюбилась в человека, который называл меня шлюхой и хотел сломать. Так что да — не мне судить. Но всё равно странно. Очень странно. — Зачем? — Голос Ами разрезает тишину, и я вздрагиваю. Она смотрит на Изану в упор, и в её глазах ни страха, ни почтения. Только злость. Чистая, незамутнённая злость. — Зачем ты это сделал? Зачем вы убили Эмму? Она же ничего вам не сделала! Она просто... она была... Господи, какая дура. Даже я сижу, закрыв рот на замок. Этот парень убил девушку просто чтобы морально сломать врага. Чем Хоушино думает, когда начинает открывать свой рот? Слава богу, она не договаривает. Изана поднимает руку — и Ами замолкает. Не потому что он её ударил или закричал. Если бы он сделал что-то подобное, мне кажется... Нет, думать даже не хочу, что мне там кажется. Он просто посмотрел на неё. И этого взгляда хватило, чтобы слова застряли у неё в горле. — Я понимаю твои эмоции, — говорит он, и голос у него ласковый, почти нежный. Но в этой ласке — что-то острое, как лезвие, спрятанное в бархате. — Правда понимаю. Но сейчас не время для истерик. Твоя подруга в больнице. Вторая в морге. Моя девушка на грани срыва. И у нас явно есть дела поважнее, чем заниматься разборками. Ты согласна со мной? Он смотрит на Ами, и та, всё ещё дрожа, медленно кивает. Не потому что согласна. Потому что он смотрит так, что и возразить невозможно. Это и правда странный парень. Теперь понятно, почему даже Ран и его брат молча взяли и стали выполнять приказ по охране меня и девочек. Такой человек, как Курокава, конечно, вызывает уважение. Но и жути наводит не меньше. Интересно, что он вытворил такого, чтобы самих Хайтани Рана и Риндо под себя подмять? Не думаю, что они были в том же состоянии, что и мы, не думаю, что они были запуганы. Даже звучит как бред. Риона чуть подаётся вперёд, готовая вмешаться, но я качаю головой — едва заметно, только для неё. Не сейчас. Не с ним. Потому что Изана Курокава только что вошёл в нашу жизнь, и я уже понимаю: он не тот человек, с которым можно спорить. По крайней мере, не так. Не в лоб. Не сейчас. С Санзу во дворе, когда Таканаши тоже вмешивалась... Да блять, даже тогда у меня не было такого ступора и страха. Этот беловолосый парень, который только что одним взглядом заставил Ами замолчать, стоит так спокойно, что внутри меня всё кипит. Он отдал приказ убить Эмму. Он — причина, по которой Ноа сейчас в больнице, а Майки, наверное, сходит с ума где-то там, в морге, у тела сестры. Курокава — это тот самый человек, которого моя сестра скрывала от меня два года, а теперь он стоит здесь во всей красе, улыбаясь так, будто обычный человек, зашедший на чай. Хочу вцепиться ему в лицо. Хочу спросить, как он смеет стоять здесь, как смеет улыбаться и любезничать — даже так лицемерно — после всего, что случилось. Но я не сделаю этого. Потому что Хикари стоит в двух шагах от него, её глаза смотрят на меня с такой мольбой, что у меня внутри всё переворачивается. Она боится. Но не его — за него. За нас. За то, что я сейчас могу сказать что-то, что разрушит всё. Я не могу, не сейчас и не при ней. Может быть, когда-нибудь я выскажу своему так называемому зятю всё, что я о нём думаю. Поднимаюсь с дивана — Лола недовольно спрыгивает с моих колен и уходит куда-то в сторону, — делаю глубокий вдох. Протягиваю ему руку. Ладонь чуть дрожит, но, надеюсь, он этого не заметит. Если и заметит — пусть. Мне плевать. Я не собираюсь показывать ему свой страх или неуверенность. Буду гордо делать вид, что всё нормально. — Каори. Сестра твоей... нашей. Сестра Хикари. Давай без предисловий. Что тебе нужно? Ты ведь пришёл не просто так? Он смотрит на мою руку, а уже потом на меня. В его светлых глазах проблескивает что-то похожее на интерес. Лёгкий, почти незаметный. Как будто он не ожидал, что я подойду и протяну ему руку. Видимо, он думал, что я буду кричать или плакать, или прятаться за спинами подруг. А я вместо этого протягиваю ему руку. Как равная. Ладонь у него тёплая, а хватка уверенная — не слишком сильная, но и не слабая. Ровно такая, чтобы показать: он здесь главный. А это всё — иллюзия вежливости, за которой прячется холодный расчёт. — Изана, — говорит он, и в его голосе та же ласковая, почти нежная интонация, что и раньше. Всё такая же наигранная. — Я уже говорил. Приятно познакомиться, Каори. Хикари много о тебе рассказывала. Правда, я думал, ты будешь... повыше. Дёшевая провокация. Даже у Хайтани получше. Я видела Рана в деле — он куда более изобретателен в своих подколах. А этот... этот просто странный. — Разочарован? Я тоже думала, что парень моей сестры будет... не знаю. Постарше, что ли. Или хотя бы не с таким странным чувством стиля. Какой бред я несу, господи боже мой. Даже Ами за моей спиной издаёт какой-то сдавленный звук — что-то типа всхлипа. В то время как Таканаши просто молча следит за каждым движением Изаны. Хикари переводит взгляд с меня на него и обратно, и на её лице — смесь ужаса и надежды. Изана отпускает мою руку. Улыбается — всё той же жутковатой, не до конца человеческой улыбкой. И в его светлых глазах мелькает что-то похожее на признание. Не знаю, но выглядит так, как будто он только что поставил галочку в невидимом списке. «Сестра — не прогибается. Принято». — Нет, не разочарован. Скорее, заинтригован. Хикари говорила, что ты острая на язык. Не врала. Он поворачивается к Хикари, и его лицо на секунду меняется — становится мягче и теплее. Настолько, насколько вообще может быть тёплым лицо человека с такими глазами. Он кладёт руку ей на плечо, и она чуть расслабляется. Совсем чуть-чуть. Но я вижу, как она меняется. Видимо, ей и правда с ним хорошо. Я впервые вижу сестру с кем-то, кого она любит, кроме меня. Правда впервые. Вот же блин, во мне просыпается та самая сестринская ревность? Ну нет. — Я пришёл, потому что вы — семья Хикари, — говорит он, снова поворачиваясь ко мне. — А значит, теперь вы и моя семья. Нравится вам это или нет. Я здесь, чтобы убедиться, что с вами всё в порядке. И чтобы ответить на вопросы. Если они у вас есть. Вопросы. О да, у меня есть вопросы, много вопросов! Например, какого чёрта ты приказал убить Эмму. И почему Ноа в больнице. И что ты сделаешь с теми, кто попытается тронуть моих подруг. Но тебе повезло, потому что сейчас не время. Потому что Хикари смотрит на меня с такой надеждой, что я не могу её подвести. Только наша общая любовь к моей сестре тебя сейчас спасает, хотя я уже на грани! Ну и потому что ты явно не тот человек, которому задают вопросы в лоб. По крайней мере, не здесь. И не сейчас. Не при ней. — Вопросы подождут, — говорю я, и мой голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Сейчас важно другое. Ты сказал, мы семья? Хорошо. Тогда докажи. Помоги нам. Ноа в больнице. Мы даже не знаем, в какой и в каком она состоянии. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, то у тебя должны быть связи. Помоги нам попасть к ней. Остальное решим потом. Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. А потом кивает. — Договорились. Я отвезу вас в больницу. И по дороге отвечу на некоторые вопросы. Но не на все, конечно же. Всему своё время. Ладно, пока что этого достаточно. Пока. Сейчас главное — это Ноа. А всё остальное — Изана, Поднебесье, Эмма, это чёртово сообщение — всё это подождёт. Я разберусь с этим позже. Когда буду готова. Когда пойму, как с ним говорить. Потому что он не Ран. И не Харучиё. Он что-то другое. С такими, как он, я ещё не сталкивалась. И это пугает меня больше всего. — Я к вам позже присоединюсь. Где-то за спиной я слышу голос Таканаши Рионы. На что этот беловолосый парень медленно кивает, чуть ухмыльнувшись. Это всё мне кажется странным. Но, осмотрев Риону, я как обычно не могу по ней ничего понять. — Я скину тебе адрес смской, — уже на моменте того, как мы выходим из квартиры, решаю добавить я.

Таканаши Риона POV

***

Когда девочки и этот Курокава наконец уехали — хлопнула дверь машины, и тишина осела на плечи, — взгляд сам собой упирается в окна соседнего дома. Третий этаж. Свет горит в той самой комнате. Ну и отлично. Пальцы набирают код домофона. Движения отточены, приходила сюда не раз, и память тела работает быстрее головы. Короткий писк, тяжёлая дверь поддаётся с привычным сопротивлением. Внутри пахнет известкой и старой краской. Лестница. Ступени тянутся вверх, одна, вторая, третья — сбивается дыхание, хотя я-то и не бежала. В груди что-то сжимается. Горло деревянное. Очень не хочется злиться. Ругаться. Кричать. Вся эта горячая волна уже подкатывает к затылку, но одновременно с ней — холодное понимание: бесполезно. Абсолютно. Слова разобьются о него, как о стену, и даже звука не оставят. Всё-таки я знала. С самого начала знала, с кем начинаю этот странный роман. Хайтани Риндо. Один из тех редких парней, кому удалось забраться так глубоко — под кожу, под рёбра, туда, где обычно никого не пускают. Вечно раздражённый. Злой. Слишком серьёзный — иногда аж дышать рядом трудно. С нужными людьми он, конечно, другой. Пальцы гладят перила на повороте. После того вечера в клубе была переписка — экран телефона светился в темноте, пальцы летали по клавишам. Потом ещё несколько молчаливых и немного нервных прогулок... Что, правда, поднимали мне настроение. И вот теперь я — та самая Риона Таканаши — места себе не могу найти, потому что думаю постоянно о нём. Девочкам пока не сказала ни слова — язык не поворачивается. Потому что нет ещё той уверенности, что это во что-то серьёзное выльется. А из-за какой-то мелочи такую новость выкладывать? Нет уж. Та же Каори или Ами — они бы шуточки свои пилили неделями, смакуя каждую деталь. И смеялись бы в голос, даже не пытаясь спрятать ухмылки. Я понимаю, что это их обычный способ, чтобы кому-то было проще отпустить или забыть — через шутки и смех. Но всё же лично мне проще молча и самой с собой. Свои чувства показываю редко. Если быть точной — вообще не показываю. Проще натянуть на лицо холодную маску, вечно серьёзную и непрошибаемую. Пусть все видят только её. Но с ним почему-то эта маска трескается сама собой. Как будто рядом с ним с меня сдирают эту холодную кожу, причём медленно и без предупреждения. И с Хайтани, кстати, то же самое. Замечала уже не раз. Он там, под своей вечной злостью, — точно такой же, как и я. Голый. Колючий. Беззащитный. А виду не подаёт, что что-то не так. По нему можно только ребусы решать и гадать. Позвонив в звонок, дверь мне открывают сразу. На пороге стоит он. Чуть растрёпанные и мокрые волосы. Пару голубых прядок вовсе выпадают из зачёсанной мокрой копны. — Я не думал, что ты... Всё, что успевает сказать Хайтани в момент, как я его перебиваю и делаю шаг за порог квартиры. — Ты знал про то, что убьют Эмму Сано? Тишина. Я стараюсь найти ответ в его глазах, но он отворачивается и начинает нервно смеяться. Плечи в ответ на это чуть напрягаются, но взгляд оставляю ровным — ведь не собираюсь показывать ему, как меня колотит изнутри. — Если я скажу, что знал, это что-то изменит? Отвечать я не буду. Я уже всё сказала. Пусть не юлит, пусть даст мне ответ, а дальше я сама разберусь. Хотя, если честно, ответ мне и так понятен. Я знала его ещё до того, как поднялась по этой лестнице. — Окей, я знал. И... — Он делает паузу, и я уже открываю рот, чтобы ответить, но его пальцы ложатся на мои губы. Затыкает. Именно это он и делает. — Зная, что ты начнёшь высказывать мне сейчас, какой я плохой, я скажу — сделать ничего было нельзя. Ясно? Прекращай коситься на меня так. И ты ведь не тупая, Ри, понимала, с кем за руку ночами ходишь. Он прав. Абсолютно, нет, он совершенно прав. Я и правда понимала из какого он мира. Сама шагнула к нему. Никогда в жизни ни я, ни девочки туда не лезли и не думали что вообще влезем, но это было раньше. Сейчас каждая поголовно погрязла в этом болоте. Чувствую себя глупой. Но что можно поделать с собственными чувствами? Правильно, ничего. В этот момент его руки обхватывают меня за талию, притягивают к себе и крепко прижимают к груди. Слишком крепко. По ощущениям мне даже дышать трудно — он обнимает так сильно, как будто боится отпустить, потому что если отпустит, я пропаду или убегу. Но нет, убегать я не собираюсь. Кажется, мне впервые по-настоящему плевать, что за плечами у человека которому я хочу доверить свою жизнь. — Дурак... Шепчу я, кладя голову ему на грудь. Медленно и почти невесомо — просто прижимаюсь щекой к его ключице, чувствуя как под тканью тонкой майки бьётся сердце. Быстро. Сильно. Видимо, то, что чувствую я, чувствует и он. Эти удары отдаются мне прямо в уши. Мои руки обхватывают его за талию — не так крепко, как он меня, но достаточно, чтобы он понял что я никуда не ухожу и не собираюсь. Его ладонь ложится мне на спину — широкая и горячая даже через одежду. Он начинает поглаживать кожу, от лопаток к пояснице и обратно, от этого движения внутри что-то расслабляется. То, что было сжато в тугой узел уже очень-очень давно, — всё это отступает. Не исчезает, но остаётся где-то на периферии, зато перестаёт давить. Не хочу думать ни о чём и ни о ком, кроме него и себя. Возможно, это эгоизм, но когда мне было не плевать? Жить я должна для себя. Поднимаю голову и заглядываю в его глаза. Они кажутся мне такими тяжёлыми сейчас — зрачки сузились так, что видно всю его красивую тёмно-лавандовую радужку. И я знаю, что в моих глазах он сейчас видит то же самое, потому что его пальцы на моей спине резко замирают. Дыхание становится чаще, тяжелее, горячее. Даже воздух между нами густеет, и дышать становится сложнее. Внутри вспыхивает что-то резкое и дикое — то самое возбуждение, которое не спрашивает разрешения, а просто берёт и горит. Вижу, как его взгляд падает на мои губы. На секунду. Всего на одну. Но этого достаточно что бы все понять и решить. Риндо подхватывает меня под бёдра — резко и одним движением, — и я выдаю непроизвольное аханье, вцепляясь пальцами в его плечи. Ноги сами обхватывают его за талию, сцепляясь сзади. В следующую секунду моя спина впечатывается в стену. Его ладони сжимают меня нагло и крепко, прижимают так, что между нами не остаётся пространства. А губы, такие жадные и горячие целуют глубоко, с тем самым голодом который вспыхнул между нами секунду назад. Язык скользит по моим губам, проникает внутрь, а я отвечаю ему тем же — так же жадно, так же сильно. Где-то сбоку что-то падает. Вешалка, кажется. Куртка и шарф, что висели на ней в тот де момент летят на пол. Плевать. Ещё что-то с грохотом слетает следом, пусть, всё это сейчас не важно. Всё, что существует в этом моменте это его руки, его губы, его тело, прижатое к моему. Стена под спиной вибрирует от того, что он прижимает меня всё сильнее, я чувствую — абсолютно всем телом чувствую, — насколько он возбуждён. — Ри... — выдыхает он мне в губы. В этом хриплом, сбитом шёпоте буквально всё, что он мог бы сказать, но сейчас это не нужно. Мне не до слов. Потому мои пальцы запускаются в его волосы — влажные после душа, чуть спутанные, — и тянут обратно к моему лицу. Он несёт меня в комнату, перешагивая через разбросанные в коридоре куртки — его, мою, ту, что с грохотом слетела с вешалки вместе с шарфом. Смотреть вниз даже не думаю, не хочу отводить взгляд от его лица. Сейчас оно кажется мне особенно привлекательным — расслабленные, но при этом полные желания глаза осматривают меня, задерживаясь на губах. Я обхватываю его за шею, чувствуя, как напряжены мышцы под пальцами. Он несёт меня так легко, будто я вообще ничего не вешу. Это ощущение — быть подхваченной, унесённой, уложенной на его кровать — отдаётся где-то внизу живота горячей, сильной волной. Он опускает меня на простыни так аккуратно, что это получается почти нежно. Настолько, насколько Риндо вообще способен на нежность. Матрас проминается подо мной, и через секунду его колено уже между моих ног, не давая их сомкнуть. Он выпрямляется надо мной, а я следу за теп, как одним движением с него летит домашняя майка — простая, светлая ткань, которая секунду назад ещё была на нём - теперь валяется где-то на полу. Я осматриваю его рельефный торс, изучая взглядом татуировку уходящую под пояс шорт. Возможно, красивее этого я ничего в жизни не видела. Конечно, я не только о татуировке. Моя одежда ложится на край кровати — каждая вещь аккуратно и ровно, одна за другой. Я не спешу, потому что вижу, как он смотрит, а мне хотелось бы слегка его подразнить. Растянуть удовольствие для глаз, которые следят за каждым моим движением с тем самым голодом который я уже видела в коридоре. Только теперь он глубже и в разы темнее. Его пальцы касаются моего живота едва ощутимо. Подушечки ведут вверх, оставляя за собой дорожку из моих мурашек. Хайтани наклоняет лицо ближе, и я чувствую как его ладонь на моем подбородке — чуть сжимается, не больно, но максимально властно. Губы парня находят мои быстро, и, сдавленно выдохнув в этот поцелуй, я закидываю руки на его плечи. Моё тело горит. Буквально. От его прикосновений, от его близости, от того как он смотрит на меня сверху вниз. Мурашки бегут по всему телу — от шеи до кончиков пальцев на ногах. Спина сама выгибается ему навстречу, потому что ждать больше невозможно, тело просто не может ждать. Его рука снова скользит вниз по животу, по линии пояса, пальцы поддевают резинку моих спортивных штанов и тянут их вниз. Слишком медленно — так медленно, что кажется будто он нарочно в отместку дразнит меня, не прекращая при этом целовать: губы в губы, язык, дыхание. Каждый раз, когда ему нужно вдохнуть, он отрывается на секунду, чтобы захватить воздух и снова впивается в меня. Его рваное, горячее дыхание я раз за разом чувствую на своей щеке, на шее, на губах. Конечно я понимаю, что сейчас будет. Понимаю и не собираюсь останавливаться ни на секунду, потому что сама хочу того же, чего и он, явно не меньше. Мои руки перехватывают его пальцы, помогая. Бёдра чуть приподнимаются, позволяя полностью стянуть с меня штаны. Они летят куда-то в сторону, к свитеру, к джинсам. Я остаюсь в одном белье, его пальцы тут же возвращаются на мои бёдра, ложатся прямо на резинку трусиков, ведут по эластичной ткани — медленно, дразняще, — аккуратно забираясь под неё. Мои руки вцепляются в его плечи, ногти чуть царапают кожу при этом сама я издаю протяжное мычание, а он в ответ буквально рычит мне в губы — не то одобрительно, не то нетерпеливо. Кажется, и то и другое. Моя задница сама подаётся навстречу его руке и тогда я больше не думаю ни о чём, что могло бы сидеть на задворках мозга. Просто чувствую. Его пальцы. Его губы. Его дыхание. И то, как моё тело откликается на каждое прикосновение, будто ждало этого с самой первой встречи. Его пальцы скользят внутрь. Сначала один, потом сразу два, — и в тот момент всхлипываю. Не от боли. От того как это…правильно? Как моё тело принимает его без сопротивления, будто ждало именно его. Он начинает двигаться медленно, тягуче и аккуратно, по моему телу бежит дрожь. Приятная. Горячая. Я чувствую каждый его миллиметр пальцев внутри себя. Каждое движение. Каждый изгиб. Он смотрит на меня — прямо в глаза. Просто смотрит. И в этом взгляде не просто возбуждение. Что-то, что он никогда не скажет вслух, но что я вижу, расслаблен и вовлечён. Его пальцы внутри меня двигаются растягивают и изучают, — каждое его движение ими отдаётся во мне где-то глубоко, в самом низу живота, заставляя меня выгибаться ему навстречу. Губы приоткрываются, дышу я рвано и громко, не в силах отвести взгляд от его стеклянных от желания глаз. Он не ускоряется. Младший Хайтани специально делает это медленно, методично, почти мучительно — от этой мучительной медленности я схожу с ума. Мои ногти впиваются в его кожу, я слышу как он сдавлено и чуть хрипло выдыхает. Ему тоже непросто. Но он продолжает смотреть и двигаться. Медленно. Так, как наверное только он и умеет. Приподнимаясь на локтях, я едва успеваю вдохнуть, как его ладони тут же обхватывают мои ягодицы. Пальцы, ещё секунду назад находившиеся внутри меня, цепляются за тонкую ткань трусиков — последнего препятствия на мне. Одним уверенным движением он стягивает их вниз. Прохладный воздух комнаты мгновенно касается разгорячённой, уже влажной кожи между бёдер, заставляя меня вздрогнуть. Его шорты тоже летят на пол. Я слышу тихий шорох ткани, но не оборачиваюсь. Не могу. Потому что в следующую секунду его горячие ладони снова ложатся на мои бёдра, и он переворачивает меня — резко, но невероятно бережно. В этом движении столько властной нежности, что сердце замирает. Теперь я лежу на животе. Он слегка приподнимает мои бёдра, помогая встать на локти. Ягодицы высоко подняты, спина прогнута — я полностью открыта ему. Поза будто бы правильная, почти животная в своей естественности. Матрас прогибается под его коленями сзади. Кончики его пальцев медленно скользят по моей спине — от поясницы вверх до лопаток и обратно, оставляя за собой дрожь. Я выгибаюсь ему навстречу, дрожа от предвкушения. А потом он пристраивается ближе. Момент от которого я замерла. Дыхание перехватывает, тогда, когда я ощущаю его — горячего, твёрдого, скользящего между моих влажных складок… Младший Хайтани намеренно не входит, он медленно и мучительно скользит по мне. Мои же пальцы, сжимают простыню еще сильнее, да так, что костяшки слегка белеют в ожидании. Риндо чуть навалившись на меня – поддаётся ближе. Чувствую его торс и грудь на своей спине. Резко раздавшийся шепот возле моего уха, заставляет слегка вздрогнуть: — Ты даже не представляешь, как я тебя хочу...всю и прямо сейчас.. Хрипит, даже почти шипит парень, продолжая тереться о меня. В ответ ему доноситься лишь сдавленный и нежный стон. От его слов, от его дыхания на моей коже – по телу раздается огроменная волна дрожжи. Его рука скользит вверх, накрывает мою грудь. Горячая ладонь ложиться на мою грудь, пальцы находят ареолу и сосок, начиная медленно массировать. Когда я успела остаться без лифчика — не помню. Кажется, он расстегнул его где-то между поцелуями и прикосновениями. Или я сама это сделала... Не важно. Важно то, что сейчас на его ласки я отвечаю чуть выгнувшейся спиной и слегка хриплыми мычаниями. Я всхлипываю. Не от боли — от удовольствия, в момент когда Рин медленно и аккуратно входит. От того, как же чёрт возьми он делает всё правильно, с осторожностью. Будто я фарфоровая фигурка, лишь бы не сломалась. —Кхм…Блять.. Пробурчал тот, начиная медленно и глубоко двигаться, моё тело само подаётся ему навстречу. Я тихо мычу в такт его движениям — не могу сдержаться, не хочу сдерживаться. Мои пальцы сжимают простыню, бёдра поддаются назад, и весь мир сужается до одной точки: он, я, ритм, дыхание, мы. Движения максимально плавные, глубокие и каждый толчок отдаётся где-то в самом низу моего живота горячей, пульсирующей волной. Его пальцы всё ещё сжимают мою уже разгорячавшуюся грудь с каменными сосками, вторая рука держится и направляет меня за бедро. — Моя... — хрипит он мне на ухо, и от этого его ласкового и нежного голоса по телу снова бегут мурашки. — Ты только моя... Никому не отдам... Слышишь, Ри? Никому... Он бурчит что-то ещё, но слова теряются в дыхании, стонах и шорохе простыни. В любом случая я понимаю на сколько желанная сейчас — без слов. Бедрами я поддаюсь назад, насаживаясь на него ещё глубже, сопровождая это всё мычаниями и всхлипами. Набирая обороты он глухо постанывает, бывает даже рычит, сжимая мою грудь и кусая за плечо. Клянусь всем чем можно, в тот момент я потерялась вообще. Где я, кто я, почему и зачем? Мне на столько хорошо что думать даже и не хочется. Хайтани выходит резко, я чувствую как его тело напрягается, как он мычит сквозь сжатые зубы, изливаясь мне на поясницу и шлёпая по заднице. Место шлепка начинает чуть гореть и покалывать. Пальцы парня всё ещё сжимающие мои бёдра чуть ослабевают, когда тот получает разрядку. Я сжимаюсь в ту же секунду ,сокращаясь в последней запоздалой волне удовольствия. Заваливаясь на бок — падаю ра мокрую от пота, и сбившуюся почти в комок простынь. Ноги совершенно ватные, руки дрожат после всего, а сердце быстро и ритмично колотится где-то в горле. Дышать мне трудно. Глаза начинают закрываться сами собой. Именно это мне и было нужно для того что бы наконец расслабиться. Может быть разобраться в себе. Уложившись рядом, тот молчит. Его пальцы находят мои сплетая воедино— сжимают. — Люблю… Мне не показалось? Он…Он сказал что то по типу «люблю?» Видимо да, потому что щёки предательски краснеют, мне не показалось, это точно. Переспросить все же стоит, не думаю что до конца осознаю все во круг. — Что ты сказал? В ответ я получаю тишину и его руки, что буквально только что держали меня за руку оказываются на моей талии. Рин притягивает меня к себе, крепко и даже удушающе прижимая к себе.

Каори Сакурано POV

***

Стоя напротив прозрачного стекла больничной палаты, я смотрю на Ноа. Она лежит на кровати, кажется мне такой маленькой и бледной — бледнее обычного. Бледнее, чем вообще можно себе представить. Такая, что почти сливается с этими чёртовыми больничными простынями, если бы не её черные волосы размётанные по подушке. Голова перебинтована, белая марля обхватывает лоб и затылок – от этого она выглядит ещё более хрупкой, чем можно вообразить. К аппарату подключена — всякие провода, какие то трубки, монитор, который мерно пищит отсчитывая удары её сердца. Каждый этот аппаратный писк отдаётся у меня где-то под рёбрами. Я не верю в то, что вижу. Не хочу верить, хочу думать что все что происходит я придумала сама. Но рука Хоушино, которая сжимает мой локоть, доказывает, что я в реальном мире и всё, что передо мной, — по-настоящему. Мы с Ами стоим и смотрим на нашу подругу, которая ещё вчера сидела с нами на лавочке во дворе, а уже сегодня лежит в больничной палате вся в бинтах. Просто потому что оказалась не в том месте, не в то время. Интересно, а можно ли к такому вообще привыкнуть? К такой странной, максимально опасной жизни, где люди умирают не от болезней, а от того что мешают, где кровь на асфальте оказывается кровью твоей подруги, где сообщение с неизвестного номера может означать разницу между жизнью и смертью. Лично я, по ощущениям, не готова привыкать. Хотя кто знает — может, когда я наконец осознаю всё, что случилось за последние двое суток, то приму как данное и привыкну. Вряд ли. Но всё же вдруг? Изана и Хикари остались на улице возле больницы, заходить они не стали. Сестра сказала что ей нужно поговорить с ним. О чём — я даже спрашивать не стала, просто кивнула и пошла внутрь. Да и видеть если честно, я не хочу обоих. Особенно его, после того как узнала что он связан со смертью Эммы. Но и на Фьёзимори мне тоже смотреть больно. Больно, но зачем-то я продолжаю вместо того что бы уйти. Стою и смотрю как вкопанная на то, как поднимается и опускается её грудь, как белая простыня чуть колышется в такт дыханию. Честное слово, молюсь за нее про себя. Ну или просто кому-нибудь…будь то судьбе или врачам..Да не знаю! Просто хочу, чтобы она прямо сейчас открыла глаза. Чтобы с ней всё было хорошо. Чтобы мы снова сидели впятером, с Эммой….болтали о ерунде, и смеялись над дурацкими пошутками Ами. Чтобы всё было как раньше. Но как раньше уже не будет. Эммы нет, а Ноа не понятно придёт в себя или нет. Откроет ли она глаза вообще? Ответа на этот вопрос нам не дали даже врачи. Нужно начинать понемногу это осознавать, переварить и перестать стоять как вкопанная, даже через моё твёрдое «не хочу». Сжимая ладонь Ами крепче и чувствуя как она начинает жать мою ещё сильнее, возможно мне становится немного легче. Эта блондинка переживает не меньше меня и так же не знает, что сказать. Но пока мы держимся вместе вроде не так и страшно и тревожно. Так и стоим молча вдвоём, глядя на нашу подругу через долбанное стекло — заходить-то запретили. Стерильность, больница, время посещения палат... и всё такое. — О чём думаете? Доносится знакомый голос со спины. Разворачиваясь я сразу узнаю это вечно довольное и даже надменное лицо с ухмылкой, как будто все кроме него мусор, и эти идеально заплетенные двухцветные косы. — Ты тут каким боком? Даже не здороваясь, дерзаю я. Выходит слишком сухо и даже сдавленно, что как мне показалось заставило его слегка покоситься на меня с оценкой. Ран Хайтани собственной персоной —удивительно, но я вижу его без брата почти впервые. Ладно, не впервые, но таких встреч где он приходит один, можно по пальцам сосчитать. Его ладонь резко оказывается на моём плече — довольно большая и тяжёлая. Даже сквозь кофту я ощущаю насколько она горячая. Что значит этот жест, доподлинно не знаю, но, наверное, это что-то типа соболезнования. Или поддержки. Или просто он не знает, куда деть руки и что сказать. — Я ведь предупреждал. Говорит вдруг Хайтани — и тут меня осеняет. Сообщение. То самое сообщение с неизвестного номера. «Уходите. Дуры». Оно было от него? Оглядываясь на Рана и его натянутую ухмылку которая сейчас кажется мне чуть менее ленивой, чем обычно, внутри всё медленно складывается в картинку. Он знал. Он пытался предупредить. Это был точно он. — Это ты написал то сообщение? Ран смотрит на меня с все той же ленивой ухмылкой, сканируя меня своим взглядом от которого у меня всегда внутри начинается вулкан. Но сейчас я замечаю в его темно лиловых глазах что то новое. — А ты только сейчас поняла? — Чуть наклонив голову спрашивает он, в то время как ухмылка становится шире. — Я думал, ты догадаешься. Серьёзно, принцесса, кто ещё мог тебе написать? У тебя там целая армия поклонников, о которых я не знаю? Все как обычно, берёт и подкалывает. Но сейчас, это вообще то не смешно. Сейчас я стою перед стеклом больничной палаты, где лежит моя подруга, п за моей спиной — коридор, в котором пахнет хлоркой и лекарствами. Эмма вообще мертва. А этот придурок стоит и шутит. Именно в этот момент мой так называемый предохранитель – лопается, потому что все что я держала в себе, выливается. Я буквально зверею за мгновение, от казалось бы такой мелочи. Чтож, поздравляю, Ран, ты сделал контрольный выстрел, и теперь именно ты станешь мишенью всего того что я сдерживала в себе. Все мои истерики, психи и злость летят в тебя. — Ты серьёзно сейчас? — Мой голос прозвучал в разы резче, чем я бы планировала, но плевать, я не смогу контролировать это. Нервов больше нет. Нужны выговориться и выкричать, и плевать кто будет мишенью. — Ты думаешь, это подходящее время для твоих приколов? Здесь больница, Хайтани. Ноа в коме, Эмма вообще блять мертва, а ты стоишь и как обычно устраиваешь игры. Да что с тобой не так? Смотря на меня его ухмылка не исчезает, но что-то в нём меняется. Но не внешне, а как будто у него внутри что то щелкнуло в момент когда меня прорвало. Как будто воздух вокруг него стал чуть плотнее, и плечи парня слегка напряглись. Наверное понял на сколько я уже устала, и он теперь обречён попасть под мою горячую руку. — Хоть каплю человечности включи! Придурок блять! Совсем не следя за словами, и наверное как бешенное животное воплю я. На что Ран лишь молчит так же как и молчал до этого. Просто продолжает смотреть и ждать пока я закончу. А потом его рука пропадает с моего плеча максимально медленно и как будто бы нехотя. Ладонь парня что еще мгновение назад была на моём плече, оказывается у него в кармане брюк. Сам же Хайтани делает пару шагов назад. Отдаляется ровно на столько, чтобы между нами снова появилось расстояние, что бы я могла спокойно выдохнуть и почувствовать себя как бы свободной. Я снова оказываюсь в своем личном пространстве, как в купле. Который он постоянно перешагивает или рушит. Конечно же извинений или тому подобное я не жду. Не его стихия. Ран никогда не скажет что то типо «я не хотел» или «прости». Но я начинаю понимать что какие то его действия или поступки значат больше чем слова. Именно сейчас он это и сделал. Почему то от этого мне стало спокойнее. Ведь он понял, молча сделал все что бы я успокоилась, а не полез на рожон. Какое-то время мы просто молчим. Я смотрю на Ноа через стекло — на бледное лицо, которое как мне уже кажется, с каждым разом белее самой больничной простыни, на марлю, обмотанную вокруг головы так туго, что видно только закрытые глаза и уголки губ, на трубки и провода, тянущиеся откуда-то из-под одеяла к аппаратам. Монитор все так же мерно пищит — писк. писк. писк.. Я не могу заставить себя отвести взгляд. Просто не могу. Как будто если я перестану на неё смотреть, если отведу глаза хотя бы на секунду, с ней случится что-то ещё. Хайтани Ран стоит позади, этого я не вижу, но чувствую его присутствие всем телом. Это ощущение не просто на просто тяжёлое и плотное, оно как бы давящее…Приятно давящее. Или скорее… якорное? Но ближе он так и не подходит, не пытается заговорить, не касается меня — это его молчание, почему-то кажется мне самым правильным, что он мог бы сейчас сделать, и так уже успел выбесить меня. Эта тишина продолжает висеть между нами, хрупкое и готовое лопнуть как стекло в любой момент. Стекло, которое не хочется разбивать. Потому что если разбить то посыпется и разлетится, как было буквально пару минут назад. Вдруг — телефонный рингтон. Резкий, вибрирующий, почти визгливый звук разрывает тишину так неожиданно, что я вздрагиваю всем телом. Ами рядом со мной тоже вздрагивает — боковым зрением замечаю, как она лезет в карман куртки, как пальцы чуть подрагивают, пока выуживают телефон. Она смотрит на экран — и в ту же секунду бросает на меня короткий, быстрый взгляд. Такой, от которого сразу ясно: звонящий — это тот, кому ответить нужно. Срочно. Без вариантов. — Я сейчас, — бросает она тихо, почти шёпотом, и её пальцы выскальзывают из моей ладони. Я стою и смотрю, как она отстраняется, как отходит, как её силуэт удаляется по коридору — светлые волосы, сгорбленные плечи, шаги, которые звучат всё тише и тише. Она доходит до какого-то поворота, до окна в конце, где свет падает на пол длинными, косыми прямоугольниками, и растворяется там. Я провожаю её взглядом до последнего движения — вот она прижимает трубку к уху, вот её губы начинают шевелиться, — а потом снова поворачиваюсь лицом к стеклу. К Ноа. Ами где-то там, у окна, говорит. До меня долетают обрывки её голоса — тихие, смазанные расстоянием и эхом больничного коридора. Я слышу, что говорит именно она — больше тут некому говорить таким звонким, почти птичьим голосом, — но слов не разобрать. Только интонация: то ли удивление, то ли тревога, то ли всё сразу. Я не вслушиваюсь. Не могу. Не сейчас. Мои глаза всё ещё прикованы к Фьёзимори. К её неподвижному, бледному лицу. К аппарату, который мерно пищит, отсчитывая удары сердца. Писк. Писк. Писк. К длинным, чёрным как уголь волосам, рассыпанным по подушке — они лежат так, будто кто-то специально разложил их вокруг её головы, как траурную рамку. Красиво. Страшно красиво. Так красиво, что внутри всё переворачивается. Я застыла напротив больничного окна — и сама не заметила, в какой момент что-то внутри начало отпускать. Медленно. Неохотно. Как лёд, который тает не потому что тепло, а просто потому что больше не может оставаться льдом. Может, потому что я наконец начинаю осознавать: с ней всё в принципе нормально? Не «хорошо», нет, до «хорошо» ещё далеко, но хотя бы не так, как в моём воображении. А воображение у меня — тот ещё садист. Оно рисовало её там, где теперь лежит Эмма. В морге. На холодном металле. С биркой на пальце ноги. Я гнала эти картинки всю дорогу до больницы, даже когда уже стояла здесь, даже когда уже увидела её своими глазами — всё равно не верила. Всё равно казалось: то, что я вижу, — неправда, декорация, иллюзия, за которой скрывается что-то в разы хуже. Но сейчас — не знаю, сколько я уже стою, время здесь течёт по-другому, — начинаю потихоньку понимать. Выдохнуть можно только потому, что с Фьёзи всё ещё не так плохо. Она здесь. Она дышит. Она живая. Не знаю. Но где-то глубоко, под слоями усталости и боли, под всем этим ужасом, который навалился на нас за последние сутки, начинает теплиться крошечный огонёк. Такой маленький, что если посмотреть на него прямо — он исчезнет. Как уголёк, который притворяется мёртвым, но стоит дунуть — и он снова загорается алым. Я боюсь на него дуть. Боюсь смотреть. Боюсь даже признаться себе, что он есть. Надежда? Или просто принятие? Трудно сказать. Может, это одно и то же. Может, надежда — это и есть способность принять то, что случилось, и всё равно продолжать стоять. Продолжать смотреть в стекло. Продолжать дышать. Продолжать считать удары сердца на мониторе: писк, писк, писк — как будто маленький метроном, который говорит: жива, жива, жива. Я так глубоко ухожу в свои мысли, что перестаю слышать даже это монотонное пищание. Оно сливается с тишиной, с белизной стен, с запахом антисептика, который въелся в мою одежду. Я растворяюсь в этом крошечном огоньке где-то внутри — и совершенно забываю о Ране. О том, что он всё ещё стоит сзади. О том, что его присутствие — тяжёлое, тёплое, молчаливое — никуда не делось. Вышли из больницы мы по итогу минут через тридцать. И удивительно, за всё это время Хайтани не сказал мне ни слова. Не то чтобы он молчал вообще — нет, его телефон разрывался каждые пять минут, и он постоянно говорил: отходил куда-то в сторону, прижимал трубку к уху, бросал короткие фразы. Видимо, с Изаной и Хикари что-то решал или разруливал. Проблем то как я понимаю теперь куча. Его голос — низкий, с ленивыми, тягучими интонациями — долетал до меня обрывками: «да», «нет», «я понял», «сделаем». Но ко мне лично он не лез. Не докапывал. Не подкалывал. Дал мне эти тридцать минут тишины — и я, сама того не ожидая, была ему за это благодарна. Всё изменилось в тот момент, когда я, он и Хоушино вышли за пределы больницы. Спускаюсь со ступеней у входа в отделение и щурясь от серого, пасмурного света неба – после больничных ламп он кажется почти ярким, — оглядываюсь по сторонам. Машины нет. Хикари нет. То месть где они стояли с Изаной, теперь пустое. Только мокрый асфальт и лужи, в которых отражается небо. — Босс и твоя сестра уехали. Голос Рана звучит откуда-то сбоку — хрипловатый, с ленцой, чуть приглушённый. Я поворачиваю голову и вижу: он стоит, зажав сигарету между зубов, пытаясь её подпалить прикрывая ладонью от ветра. Огонёк зажигалки вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает — и наконец занимается. Запах табака ударяет в нос сразу же, как только Хайтани делает первую, глубокую затяжку. Горький но по своему приятный запах табака и еще чего то очень яркого. Типо ментол с вишней? Не знаю, вроде похоже. Этот запах, сразу теперь ассоциируется у меня с ним, если где то чувствую что то похожее. Но пока кроме него не слышала его. Запах что становиться уже почти уютным, если слово «уютный» вообще можно применять к этому парню. — А мне велено вернуть вас обратно, — продолжает он, выдыхая дым куда-то в сторону, — и проверить, чтобы вы ещё куда-то не вляпали свои маленькие и милые головушки. Он поворачивает голову ко мне, чуть ухмыляется — и медленно, откровенно, не стесняясь, осматривает меня с ног до головы. Его тёмно-фиолетовые глаза скользят по моему лицу, по плечам, по затёртой кофте, по чуть спутанным волосам. Он оценивает реакцию. Что ответить, я даже и не знаю. Наверное, стоило бы огрызнуться — чисто из принципа, чтобы не давать ему повода думать будто он тут главный. Но сил нет. И, если честно желания — тоже. Потому что теперь я понимаю: да, я могу оказаться в такой же ситуации, как Ноа и Эмма. Если не хуже. Этот мир — он не прощает случайных прохожих. Он затягивает как воронка, а если ты уже стоишь на краю тебя утянет, хочешь ты того или нет. Так что пусть лучше Ран будет где-то поблизости. Пусть стоит за спиной, говорит по телефону, курит свои дурацкие но приятные на запах сигареты и проверяет куда я вляпалась на этот раз. Это… не знаю. Спокойнее? Безопаснее? Я молча киваю и перевожу взгляд в сторону проезжей части. Там шумят машины, люди идут по своим делам и никто из них даже представить не может, что где-то в больнице лежит молодая девочка с чёрными волосами, а где-то в морге — еще младше в розовой курточке, которая больше никогда не улыбнётся. — Чё, даже спорить не будешь? Ран бурчит это с какой-то странной интонацией — не разочарованно, скорее удивлённо. Он чуть нависает сзади, а я чувствую как его руки ложатся на мои плечи. Тяжелые и горячие ладони плавно ложатся на ткань моей кофты.. Сигарета, зажатая меж его губ, дымится прямо возле моего лица, и запах табака смешивается с запахом его одежды — чем-то приятно терпким. За этой картиной Ами наблюдает с ухмылочкой, поправляя сумку на плече, а я лишь вижу по её глазам, что она уже мысленно отпускает какую-то шутку. Но молчит. То ли понимает, что сейчас не время, то ли ей просто лень. — Поехали уже. Тяжело выдыхаю я, эти слова даются мне с трудом, будто воздух в лёгких закончился ещё на ступеньках больницы. А что он ожидал? Да, возможно, я уже всё осознала и приняла где-то на уровне головы. Но восстановиться и собрать себя по кусочкам — это вообще то тоже требует времени. А времени у меня не было. Ни секунды. Всё случилось слишком быстро: утром я еще отходила от ночного перформанса Харучиё, а вечером уже стою на парковке больницы пытаясь понять, как теперь жить. В данный момент я просто хочу домой. Просто. Домой. — Као-чан! Ран-кун! Голос Хоушино пронизывает этот неловкий момент молчания так резко и звонко, что мы оба — я и этот парень с косами — одновременно поворачиваемся и уставляемся на неё. Она стоит в нескольких шагах от нас, уже на полпути к забору, пока её светлые волосы треплет ветер. — Я сама доеду, меня подкинут! Даже гадать не нужно кто. Я бы, наверное, была против — если бы не видела Шуджи в жизни. Но я видела. Он крепкий. Высокий. С руками которые явно умеют держать не только руль байка. И если кто-то попытается подойти к моей блондиночке — он точно порвёт. Так что не думаю, что ей есть чего опасаться. Да и так будет даже удобнее: не хотелось бы пытаться втроём сесть на один байк. Даже не знаю, возможно ли такой гурьбой куда-то гнать — наверное, да, но выглядело бы это комично. А если пешком… то тоже неохота. — Как хочешь, — тянет Ран,в его голосе появляется та самая ленивая, ядовитая усмешка, которую я уже успела выучить наизусть. — Только если за твою белобрысую бошку Изана открутит мне мою шикарную… — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — …танцовщица, да ты ахуеешь, сколько тебе придётся мне возвращать. — Откуда ты про танцы знаешь? Ами тут же вскидывается на него, а ее голубые глаза вспыхивают не то от удивления, не то от возмущения. Я-то уже знаю ответ. Знала ещё до того, как она открыла рот. Конечно, он знает. Он знает о каждой из нас всё — может, не досконально, но базовую информацию уж точно. Где учимся, где живём, кто родители, у кого какие слабости. Это его «работа». Или не работа — образ жизни. Сложно сказать, где у Хайтани заканчивается одно и начинается другое. — Не твоего длинного носика дело, — он растягивает губы в улыбке так, что она получается до отвращения довольной. — пиздуй уже. Ами такое не терпит. Я вижу, как в её глазах вспыхивает ярость — чистая, голубая, как огонь газа на плите. Но вот что удивительно, — она сдерживается. Просто недовольно хмыкает, посылает мне воздушный поцелуй быстрый, лёгкий, почти невесомый, а затем артистично и резко разворачивается, идя в сторону забора. Её волосы взметаются, сумка подпрыгивает на плече. Вся она — как маленький ураган, который решил пощадить этот конкретный клочок земли. К железной перегородке больницы тем временем подъезжает байк. Я невольно приглядываюсь понимая, что мои мысли оказались реальными. И правда Шуджи Ханма. Собственной персоной. Приехал за ней. Переведя взгляд на Хайтани начинаю отмечать некоторые детали. Он стоит, скрестив руки на груди, к слову только сейчас заметила, что его ладоней на моих плечах больше нет. Когда он их убрал? Я даже не почувствовала. Его лицо что только что было расслабленное и насмешливое — теперь другое. Хмурое. Подозрительное. Даже, кажется, брезгливое. Он смотрит, как Хоушино запрыгивает на байк, как обхватывает Ханму за талию, как её светлые волосы тут же начинает трепать ветер, — и в его тёмно-фиолетовых глазах что-то такое, чего я раньше не видела. — Ты чег… Я решаю поинтересоваться, просто чтобы разбить эту странную тишину, — но он меня резко и, как обычно, бестактно перебивает. — Твоя подружка с этим типом крутится? Он хмурится, откидывая уже докуренную сигарету куда-то в траву — короткий, резкий жест, получается даже почти злой. Огонёк гаснет в мокрой зелени, оставляя после себя только тонкую струйку дыма. — Ну… да? — я моргаю, не совсем понимая, к чему он клонит. — А тебе-то что? Понравилась? Зачем я это спросила — не знаю. Слова вылетели сами, раньше чем я успела их остановить. И только когда они уже повисли в воздухе, я поняла: я боюсь услышать «да». Боюсь до чёртиков. Почему..? Сама не знаю. Просто где-то под рёбрами что-то сжалось и не отпускает. И я рада. Рада, блять, услышать его ответ: — Милая моя, — тянет он ласково и протяжно, и в его голосе слышится не то усталость, не то что-то на неё похожее, — скажи мне, ты вот дура? Я не успеваю сообразить вообще ничего. Потому что — честно — впадаю в ступор. Его тон, его слова, этот переход от «милая моя» к «дура» — всё это выбивает почву из-под ног. А он продолжает, не дожидаясь ответа: — Этот тип, Шуджи, кажется? Так то вашу подружку ебнул. Мир замирает. Мне не послышалось? Ханма причастен к тому, что Ноа в больнице, а Эмма вообще умерла? Это что, шутка такая? Очередной дурацкий прикол Хайтани, чтобы посмотреть на мою реакцию? — Ты шутишь? Мой голос звучит тихо, это почти трясущийся шёпот. Слова выходят изо рта с трудом, будто каждое из них весит тонну. Потому что на затворках сознания я уже понимаю: Ран не стал бы шутить над таким. Не после того, что он видел в больнице. Не после того, как я полчаса стояла у стекла и молчала. Не настолько же он мудак?.. Хотя кто его знает. Кто его вообще знает, этого парня с его глубокими и нихрена не честными глазами. Но стреляет так что хочется верить всему что он скажет. — Я ж ебать клоун, — он медленно, иронично, почти театрально, закатывает глаза делая длинную паузу. Такую, от которой у меня внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. — Мозги вруби, Сакурано. Я стою и чувствую как земля уходит из-под ног. Буквально. Асфальт под подошвами только что твёрдый и реальный — вдруг становится зыбким, как болотная жижа. Ханма. Шуджи Ханма. Тот самый парень, который привозил Ами домой, который смотрел на неё своими странными, светлыми глазами, который… который…оу блин. Ночевал у нее? Вот блин они же спали.. — Поехали, — бурчит Ран, разворачиваясь в сторону своего припаркованного неподалёку байка. Его голос звучит недовольно — такой же ласковый и игривый, как обычно, но с какой-то новой, непривычной раздражительностью. — Отвезу и поеду. У меня, кроме ваших проблем, которые я должен разгребать, своих хуева туча дел. Мои ноги сами шагают за ним — просто потому что тело умнее головы и понимает: стоять посреди парковки с открытым ртом — не вариант. А в голове — целая каша. Нет, не каша. Месиво. Осколки мыслей, которые бьются друг о друга и не складываются в картинку. То есть как это… Ханма причастен к убийству Эммы? Он убил её? Это получается, он тоже из Поднебесья — оттуда же, откуда Ран, Риндо, тот парень Мочи и Изана? Ну тогда они все причастны. Все. По большей степени, конечно, Курокава — это ведь он, как главарь, приказы раздаёт? Или не только он? Кто нажал на курок? Кто ударил Ноа? Боже, я путаюсь. Я так путаюсь, что голова начинает гудеть. — Садись, чё встала? Его голос вырывает меня из этого потока — вопросов, догадок, обрывков, которые я пытаюсь собрать в единую картину и не могу. Ран уже сидит на байке — нога на педали, руки на руле, корпус чуть наклонён вперёд. Ветер чуть треплет его двухцветные волосы заплетенные в две косы, в свете пасмурного дня его лицо кажется старше, чем обычно. Ну или он просто всегда выглядит так когда раздражается. Но смотря на него такого…— правда серьезного — за все время как мы знакомы, понимаю что он не шутил. Ни разу не шутил. И от этого осознания внутри что-то обрывается — тонко, почти беззвучно, как струна, которую натянули слишком сильно. Я усаживаюсь на байк и воспоминания о прошлой нашей с ним поездке из полицейского участка накрывают сразу же. Без спроса и предупреждения. Как холодная волна — только не холодная, а наоборот, горячая, потому что помню всё до мельчайших деталей: как он тогда специально гнал как сумасшедший, вжимал газ в полную, выруливал так, что сердце уходило в пятки, и ведь явно — явно же — делал это не просто так. Пугал меня. Выводил на реакцию. Смотрел, как я цепляюсь за него, и скалился своей дурацкой ленивой ухмылкой, будто это был самый смешной и лучший аттракцион в его жизни. Поэтому сейчас руки сами на автомате, на мышечной памяти — обвиваются вокруг его торса. Сцепляю пальцы в замок, чуть сжимаю. Но к нему не прижимаюсь. Держу дистанцию. Мои руки вокруг него, но между моим телом и его спиной остаётся пространство. Воздух как невидимая граница которую я поставила. Я её специально оставляю. Потому что прижиматься к Хайтани — это уже как-то... слишком. В прошлый раз у меня выбора не было. Хотя как будто сейчас он есть, да? Нет, нету.. — Ты улететь хочешь, я не пойму? Его голос звучит глухо, но с той самой знакомой смесью наглости и усмешки. И в следующую секунду он берёт меня за руки, прямо за мои сцепленные пальцы, — и сам, специально, прижимает их крепче к своему телу. Я чувствую что моя грудь впечатывается в его спину, как исчезает тот воздух, который я так старательно оставляла между нами. — Знаешь же, как я езжу. Крепче держись и погнали, у меня времени мало. Добавляет парень и резко газует. Байк взрывается под нами, срывается с места так, что у меня дух захватывает. Отпираться я не стала. Спорить — тоже. Просто держу руки на его торсе. И теперь, когда нас ничто не разделяет ни воздух, ни расстояние, ни моя дурацкая гордость. Потому что сейчас под пальцами. Его живот. Подтянутый. Твёрдый. Сквозь ткань футболки — проступающий рельеф мышц. Не такой, как у этих ходячих гор тестостерона с миллионом кубиков на прессе, которые в кино показывают. Нет, у Рана всё иначе. Сухо. Жилисто. Спортивно. Как у хищника, который не качается специально, а просто живёт в движении, а тело само становится оружием. В прочем как по мне это даже сексуальнее чем груда кубиков с весом двести килограмм. Подушечками пальцев я чувствую каждый пго изгиб, каждую линию, каждое сокращение мышц, когда он наклоняется в повороте. И тут меня простреливает. Вот чёрт. Какого хрена я, прижимаясь к нему, думаю о его прессе? Серьёзно, Сакурано? О прессе? Стыдоба-то какая, господи боже мой. Я ещё вчера, считай, только-только разорвала все связи с Санзу. Вчера. Двадцать четыре часа не прошло — а я уже сижу на байке у другого и мысленно оцениваю его физическую форму. А вернее не у другого, а у того с кем я еще до Харучие что то фантазировала в голове, может быть… Но по итогу отказалась от этой идеи. Так нельзя. Это неправильно. Это даже не «слишком рано» — это просто неуважение. К себе. К тому, что было с Санзу. К тому, что у меня болело если честно, до сих пор болит где-то под рёбрами. Тем более — это Ран, Сакурано. Ран. Хайтани Ран. Старший. Тот, кто ухмыляется так, будто знает о тебе что-то, чего ты сама о себе не знаешь. Тот, кому ты, дура, должна. И не просто должна — а по всей видимости, по гроб жизни обязана. Если он и его брат это единственная причина, почему я до сих пор жива и не лежу в той же больнице, что и Ноа, или в том же морге, что и Эмма... То это не просто «спасибо». Это дополнительный долг, который не закрыть. А я еду и думаю о том, какой у него пресс. Мозги, блять, вруби, Сакурано. Сама же себе это говоришь и сама же не слушаешься! Байк снова ревёт, входя в очередной поворот, и меня по инерции прижимает к нему ещё сильнее. Щекой чувствую его спину — горячую, напряжённую. Ветер бьёт в лицо, вышибая из глаз слёзы. И где-то на границе между страхом и адреналином, между стыдом и этим дурацким теплом, которое разливается под пальцами, я ловлю себя на мысли что ведь он специально. Снова. Опять выводит меня. Только теперь как то по-другому. Чисто на личных принципах и привычках делает все что делал как всегда, но уже чуть раздражённо и более резко. Вот же ж... Хайтани.