Хёк крем-брюлле (а Джемин в клетке)

— Этого не случится, — тон Хёка был твёрдым и уверенным. Он смотрел на Джемина, сведя брови, а Женя хихикал рядом. Джемин закатывал глаза. — А что такого? Сначала ты обещаешь помочь, а потом отказываешься. Слишком много противоречий. — Я согласился помочь тебе с фотографиями для твоего портфолио, то есть с организацией, свет и все приколы, а не быть моделью. Это раз. Ты звучишь как какой-то фрик-извращенец — это два. И если ты будешь слишком много выёбываться, я пойду домой, это три. Хёк надул щёки и достал телефон, чтобы проверить только что пришедшее сообщение. Его лицо смягчилось, значит, писали младшие. Однако этого было недостаточно, чтобы склонить его в ту сторону, которая была нужна Джемину. Ему было почти обидно, что кто-то вроде Хёка называет его извращенцем, и из-за чего! Он просто хотел пофотографировать кожу Хёка, что в этом такого, он вообще не понимает, какие волшебные переливы можно сделать на этом бронзовом тоне кожи. Не было в этом ничего такого, творческий интерес! Да, Джемин упомянул об этом больше одного раза (намного больше одного раза), но это потому что он был захвачен идеей, а не потому что это было его навязчивым извращением. По-своему Джемин не мог уместить в своей голове, что Хёк даже не хочет быть моделью, он всегда был в центре внимания, для него не должно было быть таким уж удивительным позировать. Половина его жизни — это театр одного актёра. И всё же, кто знает, может, просто из-за вредности и нежелания уступать, а может, из-за не очевидных для Джемина комплексов Хёк решительно отказывал каждый раз, когда Джемин хотел его снять. Он ещё говорил: «У тебя сталкерские снимки. Не хочу, чтобы это шло в портфолио». Но также он не соврал: он действительно был рядом, чтобы подсмотреть интересное место, поставить свет, создать какое-то движение там, где это было нужно. Он был полезен, и он помогал, но не так, как Джемину хотелось бы больше всего. Они занимались этим уже третью неделю, и Джемин чувствовал себя очень глупо, пытаясь влезть в последний вагон в волне поступлений, руководствуясь ровно тем, чего рекомендовал избежать Жене. Его результаты из престижных медицинских университетов пришли с отказом, и Джемин даже немного поплакал над этим, пока никто не видел, но потом собрался и занялся тем, чего пытался избежать, чтобы не настраивать себя на неудачу: искал другие варианты. Так и появился Хёк, всегда вовремя, словно рекламный агент своего этого института. «Там хорошая кафедра искусствоведения. И знаешь, что будет плюсом для задротов вроде тебя? Японский. Там есть программы обмена и всякое. Почитай, я тебе пришлю!» Джемин купился. Всё же он не ждал получить отказ в первую очередь, и теперь дополнительные баллы, какие-то плюсы для его поступления не могли быть лишними. Он не мог упустить и эту возможность. К счастью, его престижные медицинские вузы публиковали результаты сразу, и была ещё хотя бы возможность попробовать что-то ещё, была возможность создать что-то прицельно для портфолио, а не истерично разбирать все скопившиеся за годы файлы, с того момента, как папа впервые купил эту камеру. Джемин по-своему был благодарен, но ещё он был так измотан, это была, по сути, вторая его попытка усиленно готовиться к поступлению, и этот вариант не был проще, чем медицинский. Он спал всего-ничего, продолжая разбирать и обрабатывать фотографии, что-то выравнивать, что-то пояснять и дописывать, а потом ещё повторять тесты по японскому, и так каждый день, пока Хёк причитал, как сложно выторговать комнату в общежитии, которая была бы не четыре квадратных метра, а потом ещё больше приговаривать про то, как было бы славно, если бы им с Женей дали возможность жить вместе, там он согласится даже на шесть квадратов, но это его максимум торгов с собой. Женя даже пошёл вместе с Джемином в этот институт, чтобы донести документы, которые, наконец, пришли из главного универа, куда Джемин подавался, и сдать экзамен на знание японского. — Я правда надеюсь, что это даст мне преимущество… — говорил Джемин, и Женя с любовью его обнимал, это были крепкие объятия, полные заботы. — Я тебя не брошу, — он обещал. — Уверен, тебя точно возьмут. А если нет, попробуем ещё раз в следующем году. Не может быть такого, чтобы здесь не подошло то, что планировалось в мед… Вся эта болтовня и мягкий физический контакт помогали успокоить нервы Джемина, и он пошёл на экзамен с тёплым ощущением пусть не уверенности, но поддержки. Он зашёл в аудиторию с той «рекламной улыбкой», про которую Хёк всегда отзывался с любовью и завистью. Пусть это поможет Джемину. Женя встретил его после экзамена, чтобы вместе поужинать, и Джемин впервые почувствовал, как немного скидывает напряжение, когда, наконец, со спокойной душой втянул в рот дешёвую лапшу, не думая о том, как поскорее добраться до дома и доделать ещё какие-то бешеные задания. Он посмотрел на Женю с благодарностью и уточнил: — Что, если я напрошусь к тебе на ночь? — Я удивлюсь, — Женя расплылся в своей милой фирменной улыбке самоеда в ответ. — Но я не против. И через час с небольшим они уже сидели на полу комнаты Жени, Джемин опять засыпал над игровой приставкой, но ещё держался. Он хотел поймать это спокойное приятное время без суеты и лишних тревог. Он знал, что на следующий день всё вернётся, хотя он уже мало на что мог повлиять — повторное проживание того же тревожного ожидания и вечные вопросы себе: о том, был ли он достаточно умён, изобретателен и последователен, поймут ли его задумку, достаточно ли хороши его снимки, на каком уровне его японский, чем это всё кончится, когда он получит подтверждение о зачислении? И в тот вечер он всё равно уснул слишком рано, он в полусне что-то бормотал Жене, пока тот укутывал его в одеяло на своей кровати, чтобы потом даже не лечь рядом. По-настоящему Джемин успокоился, только когда ему действительно пришло это письмо на почту — просто уведомление о поступлении и тысяча прилагающихся ссылок, и две тысячи дат для подтверждения того и этого для обеих сторон. Джемин запомнил это чувство — больше облегчения, чем удовлетворения, он зачем-то запомнил, какой глупый звук вышел из его рта, когда он прочитал первые две строки в письме, как он посидел с этой новостью минуту или две, просто отдавая себе должное за усилия. А потом он набрал Хёка с вопросом о том, что там нужно делать дальше, они теперь заперты ещё на пять лет, где подписать, чтобы их точно не поселили вместе…