Пташка

«Бессмертному, стоящему пред нами, Я не могу ответить, не могу Проклясть его; я с сладостной боязнью Любуюсь им — и не могу бежать: В его глазах — таинственная прелесть, И я не в силах взора отвести»

(с) Д. Байрон

***

Дорога до поместья прошла в молчании. Микаэль мрачно смотрел в окно, словно и правда мог разглядеть что-то в кромешной тьме, пожирающей знакомые очертания. Давид не знал, куда себя деть. Он то напевал незнакомые композиции, то трепал свой шейный платок, поглядывая на Микаэля и Одри, словно не решался нарушить звенящую тишину между ними. Одри машинально прижимала к себе томик Байрона. «Где б мог сказать я: здесь я навсегда, Здесь мой очаг, и дальше не искать...» Доктор Синнер не шёл из её головы. Казалось, стоит закрыть глаза, и перед мысленным взором тут же возникнет его лицо — бледное и опасное, с ироничной улыбкой и взглядом, пробирающим до костей. Она думала о словах Микаэля, и от этого по спине шла мелкая дрожь дурного предчувствия. Пока вы ему интересны, он не причинит вам вреда. Вреда. Одри прикусила губу и подумала о том, мог ли доктор Синнер действительно причинить ей вред. В глубине души она знала ответ. Разумеется, мог. Известный обольститель и сирота, неискушённая в любовных делах. Сюжет для бульварного романа. Она не была глупа и прекрасно знала, чего такой как он мог от неё хотеть. Щёки залила краска. Одри вспомнила, как Малек Синнер приглашал Рут на танец, когда она покидала зал в сопровождении Давида и Микаэля. Поток мыслей снова и снова возвращал её в Белые Скалы. По прибытии они так же безмолвно разошлись по комнатам. — Вы знаете что-то о докторе Синнере? — спросила Одри, когда мисс Харрис помогала ей разоблачиться. Шнуровка корсета ослабла, и Одри наконец глубоко вдохнула. Мисс Харрис задумалась. — Он превосходный хирург, — сказала она ровным голосом. — Принимает в Аутвуде, насколько я знаю. — Откуда он знаком с Микаэлем? — С ним многие знакомы. Одри вынула из волос атласную ленту и прочесала пряди металлическим гребнем. Мисс Харрис пошевелила дрова в камине, и сноп искр взметнулся ввысь. — Вы давно здесь работаете? — Пятнадцать лет. — И остальные всегда тут жили? — Всегда. Кроме Рафаила, он появился в поместье около года назад. — Откуда он прибыл? — Этого я не знаю. Обычно общительная мисс Харрис явно не собиралась поддерживать диалог. Одри показалось, что тень недовольства легла на её сухое лицо. Она не стала настаивать. Оставшись в одиночестве, Одри устроилась на постели с книгой в руках. Её внимание привлекли строчки, написанные острым почерком под обложкой. «Зелёный Вам очень к лицу. Я бы хотел снова увидеть Вас в неформальной обстановке, если Вы сочтёте это уместным. Ваш М.С.» Ваш. Сердце пропустило удар. Одри пролистала книгу, но больше ничего не нашла. Ни единой подсказки. Где он хотел с ней встретиться? Когда? Она мотнула головой, отгоняя нелепые мысли. Конечно, ей не следовало об этом думать. Одри сжала в ладони часы отца, которые после отъезда из Шеффилда заменяли ей крест, и принялась беззвучно шептать слова знакомой молитвы, пока сон не забрал её.

***

Первая неделя пролетела словно в тумане. Одри вставала затемно, в половине шестого утра, когда за окнами ещё было черным-черно. Умывалась ледяной водой из кувшина, одевалась в единственное рабочее платье — тёмно-синее, из грубой шерсти, которое купила на последние деньги в Лондоне, — и спускалась на кухню, где мисс Харрис оставляла для неё завтрак: овсяную кашу на сливках, ломоть хлеба с маслом и кружку цикория. В семь она выходила на дорогу, чтобы успеть к восьми на утренний экипаж до Хорбери. Экипаж ходил два раза в день — в семь утра и в шесть вечера, старый, дребезжащий, с кучером, вечно жующим табак и плюющимся на дорогу. Вместе с Одри ездили рабочие с текстильной фабрики Микаэля, прислуга из соседних поместий, иногда торговцы. На неё косились с подозрением и любопытством, но заговорить никто не решался. В больнице её встречала старшая сестра Фелония. Это была совсем молодая женщина с руками, красными от контакта с химией, и глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы ещё хоть чему-нибудь удивляться. — Новая? — спросила она в первый день, окинув Одри цепким взглядом с ног до головы. Её раскосые глаза сощурились. — Тощая. Долго не продержишься. — Я постараюсь, — ответила Одри. Фелония хмыкнула и ткнула пальцем в сторону коридора: — Второе отделение. Менять повязки ожоговым. Справишься — останешься. Если разревёшься, я сообщу доктору Уэллсу, что эта работа не для тебя. Прости, пташка. Одри сомкнула зубы. Она не хотела краснеть перед доктором Уэллсом, но ещё сильнее не хотела причинять неудобств Микаэлю. Поэтому она справилась. Ожоговые больные были самыми непростыми. Рабочие с фабрик, попавшие в паровые машины, дети, опрокинувшие на себя кипяток, старики. Кожа слезала лоскутами, под ней сочилась сукровица, пахло горелым мясом. Одри меняла повязки, смачивала их карболкой, слушала стоны. И не плакала. Нельзя было плакать. Слёзы застилают глаза, а руки должны оставаться твёрдыми. Она лишь молча стискивала зубы. Снова, снова и снова. После ожоговых были тифозные. Там пахло иначе — кислым потом и испражнениями. Одри меняла простыни, обтирала тела уксусом, чтобы сбить жар, поила отваром коры ивы. Некоторые бредили, звали матерей, жён, детей. Она держала их за руки, пока те метались в горячке, и говорила тихим голосом, что всё будет в порядке, хотя прекрасно знала, что это ложь. — Вы очень стойкая пташка, как оказалось, мисс Фелпс, — заметил доктор Уэллс с весельем в глазах, когда Одри принесла в операционную инструменты. — Благодарю вас, — ответила Одри, и от неожиданной похвалы её бросило в жар. Фелония молча кивнула, завязывая на докторе хирургический фартук. В шесть вечера, когда экипаж увозил Одри обратно в поместье, она смотрела на проплывающие за окном пустоши и думала, что ад, наверное, выглядит именно так. И всё же её грела мысль, что, несмотря на греховные помыслы, она делает благое дело, угодное Господу. Как и учил отец.

***

В поместье царила тихая неизменность. Давид иногда задерживался в столовой после ужина чтобы поболтать, рассказать очередную небылицу о привидениях или сплетню, долетевшую из соседних поместий. Одри была благодарна ему за это общение. Улыбка Давида обладала целебным свойством, и только в его компании она на время позволяла себе забыться. Не думать о смерти отца, о Шеффилде, о пациентах. О докторе Синнере. К стыду своему, о нём Одри старалась не думать чаще прочего. Кассиэль вежливо кланялся при встрече и тут же исчезал, словно боялся заговорить. Один раз она застала его в библиотеке, и они впервые остались наедине. Он стоял у окна и смотрел на заходящее солнце с выражением щемящей тоски, что не могло укрыться от внимания Одри. — Вам нравится этот дом? — спросила она тогда, сама не понимая, зачем. Кассиэль обернулся, и его светлые глаза на миг стали почти прозрачными. — Этот дом единственное, что у меня осталось, — ответил он с неожиданной откровенностью. — Вопрос не в том, нравится ли он мне. Вопрос в том, заслуживаю ли я его. Он поклонился и вышел, оставляя Одри в растерянности. Она вдруг подумала о себе. О том, заслуживала ли она сама находиться здесь? Пользоваться расположением Микаэля, есть и пить за его счёт, делить кров с этими загадочными людьми. Её мучила совесть, и всё, что Одри могла сделать, чтобы заглушить её голос — вести себя скромно и тихо, не докучая вопросами. Рафаил не попадался ей на глаза. Одри слышала только тяжёлые шаги наверху, когда он ночами ходил по спальне, и его незримое присутствие странным образом успокаивало. Микаэль оставался неизменно краток и холоден. Он интересовался её работой, но слушал рассеянно, словно мысли его витали в иных мирах. Иногда Одри ловила на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий, как если бы он пытался решить что-то на её счёт, и эти взгляды подстёгивали Одри трудиться ещё усерднее. После работы она съедала ужин, не чувствуя вкуса, недолго болтала с Давидом и помогала мисс Харрис с хозяйством, возвращаясь в комнату затемно. Плод добрых трудов славен, и корень мудрости неподвижен, говорил Соломон. Труд освобождает от грязных помыслов, говорил отец. Теперь Одри могла бы поспорить. Каждую свободную минуту образ доктора Синнера дьявольским образом проникал в её голову. Ворочаясь ночью без сна, она раз за разом прокручивала в памяти их диалог, словно пытаясь отыскать что-то, что ускользнуло от её внимания. Но время стирало чёткость воспоминаний. Через несколько дней Одри уже не была уверена, что являлось реальностью, а что фантазией. Может, он весь был плодом воображения? Было бы чудно. В субботу доктор Уэллс отпустил её раньше обычного. Новых больных не поступало, и Одри быстро справилась со своими делами. Экипаж сломался. Или что-то случилось с кучером. Во всяком случае, в назначенное время транспорт не подошёл, и, прождав пятнадцать минут, Одри решила пройтись пешком. Всего две мили по просёлочной дороге через вересковую пустошь. День выдался на удивление ясным, октябрьское солнце золотило верхушки холмов, и даже ветер, казалось, притих, чего давно не случалось. Одри шла не спеша. Она наслаждалась тишиной и одиночеством после недели, проведённой в стенах, полных стонов и смерти. Вереск шуршал под ногами, где-то вдали кричали птицы, и впервые за долгое время Одри почувствовала себя спокойно. А потом она увидела его. Малек Синнер шёл ей навстречу. В длинном чёрном пальто, лёгком не по погоде. Тёмные волосы спадали на бледный лоб, лицо было спокойным и отстранённым. В руках он держал саквояж. Завидев Одри он мягко, почти тепло улыбнулся. Она замедлила шаг. Что-то в этом человеке было... неправильным. Слишком бледная кожа для полудня, когда солнце ещё в зените. Слишком прозрачные, отливающие ртутью, глаза. Слишком спокойная поза, словно он стоял здесь часами и мог стоять ещё вечность, ожидая её появления. — Здравствуйте, мисс Фелпс, — сказал он, когда Одри поравнялась с ним. Голос был низкий и бархатистый — точно такой, как она запомнила. — Прекрасный день, не правда ли? — Здравствуйте, доктор Синнер, — ответила Одри настороженно. — Да, день хороший. — Гуляете? — Иду с работы, — Одри пожала плечами. — Не возражаете, если я составлю компанию? Одри не возражала, но ради приличия всё же заметила: — Вы шли в другую сторону. — А вы наблюдательны, — доктор Синнер усмехнулся, и его глаза блеснули чем-то опасным. — Однако, к сожалению или к счастью, времени у меня в избытке. Они направились к поместью вдвоём. Одри слышала пульсацию крови в висках и желала двух вещей одновременно: чтобы он заговорил и чтобы молчал до последнего. Она ускоряла шаг, но Малек как будто назло шёл неторопливо, с грацией породистого скакуна. — В глубине души я надеялся встретить вас, мисс Фелпс, — наконец, Малек нарушил неловкую тишину. — Что нового в госпитале? Кто-нибудь умер? От будничности его тона по спине пробежали мурашки. — Вчера двое, — коротко отозвалась Одри. Малек кивнул. — Печально, — он не стал изображать сожаление. — Знаете, я работал там на заре карьеры. Тёмное было время, да и госпиталь был другим. Вас тогда ещё не было на этом свете. — Сомневаюсь, — хмыкнула Одри. На вид доктору Синнеру было не более тридцати. — Либо вы самородок, оперирующий с пелёнок. — Самородок, — повторил Малек, будто пробуя слово на вкус. — Неплохое определение, хотя банальное. Какое-то время шли молча. — Мисс Фелпс, — наконец, вновь позвал Малек. Одри устало улыбнулась. — Вы верите в судьбу? — Нет, доктор Синнер. — Скепсис, — он понимающе кивнул. — Это не свойственно юным девушкам. Впрочем, я полагаю, у вас это напускное. Хотите погадаю вам по руке? — Во Флоренции научились? — усмехнулась Одри. Малек посмотрел на неё с неподдельным весельем. — Нет. На Балканах. Позволите? Одри помедлила и всё же вложила ладонь в его. Ей вновь померещился мрачный холод, но она списала это на разыгравшееся воображение. Малек был в кожаных перчатках, поэтому Одри едва ли могла в самом деле различить температуру. — Руки пианистки, — заметил Малек, поглаживая тыльную сторону её запястья с осторожностью доктора. От его касания Одри невольно вздрогнула, ощущая, что щёки предательски покраснели. — Вас ждёт яркая жизнь, мисс Фелпс, — произнёс Малек с неожиданной серьёзностью. — И невероятной силы любовь. — Долгая жизнь? — глухо спросила Одри. — Кажется, я вижу перепутье на линии жизни. Пойдёте верной дорогой — жизнь будет длинная, необычайно длинная, — сказал Малек, и на мгновение его черты приобрели едва уловимую хищность. Глаза сверкнули. — Возможно, вечная. Удивительная судьба. Одри перестала дышать. — А второй путь? — прошептала она одними губами. Малек цокнул языком, и на его лицо вернулось привычное выражение невозмутимости. — Ни к чему забивать такую хорошенькую голову мрачными пророчествами, — он отпустил её ладонь, и Одри показалось, что вокруг её шеи распустилась невидимая петля. — Я лишь хотел вас развлечь. Остаток пути прошел в тишине. Возле поместья Малек остановился. — Ваш опекун не одобрит, если вы явитесь к обеду в моей компании, — произнёс он. — Вынужден расстаться с вами здесь. — Боитесь Микаэля? — Уважаю его право на частную территорию. До встречи, мисс Фелпс. Одри выпрямилась и вздёрнула брови. — А будет ещё одна встреча? — Думайте обо мне почаще, и как знать. Я верю в судьбу. В отличие от вас. Он улыбнулся, обнажая ровные зубы, а затем скрылся за поворотом. Одри зачем-то убедилась, что он ушёл, прежде чем войти в дом. В холле её встретила мисс Харрис. — Вам письмо, — сказала она, кивая на один из кофейных столиков в коридоре. Там действительно лежал конверт, и Одри распечатала его. Письмо было написано на плотной розоватой бумаге, пахло духами — чем-то сладким, цветочным. Рут. Почерк её оказался крупным, стремительным и неровным. Таким же непоседливым, как она сама.

«Дорогая Одри!

Матушка наконец-то уехала в Лондон на две недели, и я могу дышать свободно! Умоляю, приезжайте в гости в ближайшее воскресенье. Устроим маленький приём. Я пригласила ещё нескольких девушек из окрестностей, но честно признаюсь: вы мне понравились больше всех, и я хочу познакомить вас с ними только потому, что без вас будет скучно.

Приезжайте к четырём. Будем пить чай, сплетничать и, если повезёт, танцевать. Мама запрещает мне вальсировать без присмотра, но мамы нет, значит, можно всё!

Ваша нетерпеливая Рут.

P.S. Если ваши таинственные опекуны будут против, передайте им, что я лично приеду за вами и устрою скандал. Я умею.»

Одри рассмеялась, дочитав последние строчки. В дверях показался Микаэль, и она показала ему письмо. Тот прочитал, нахмурился, а потом неожиданно улыбнулся. — Эта девушка опасна, — сказал он. — Но, кажется, вы ей действительно нужны. — Можно поехать? — Можно, — кивнул Микаэль. — Давид вас отвезёт. И присмотрит за вами. Одри вздохнула, скрещивая руки на груди. — Я не нуждаюсь в няньке. — Присмотрит, — повторил Микаэль тоном, не терпящим возражений. — Мало ли что случится. Одри хотела возразить, но передумала почти сразу же. В конце концов, Давид — лучшая компания из возможных. С ним никогда не бывало скучно, и он умел быть незаметным, когда того требовали обстоятельства. Она собиралась подняться в спальню, но Микаэль неожиданно преградил ей путь. Сердце забилось в груди — жалобно, тихо. — Вы опоздали, — сказал Микаэль, и в его голосе послышалось беспокойство. — Экипаж сломался, — выдохнула Одри. — Я шла пешком. Микаэль шагнул ближе и вдруг замер, принюхиваясь — совсем как зверь. — Вы кого-то встретили, — сказал он глухо. — Кого? — Никого, — слишком быстро ответила Одри. Микаэль посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Не лгите мне, мисс Фелпс. Я чувствую ложь за версту. Вы встретили Малека Синнера, не так ли? Одри нахмурилась. — Откуда вы знаете? — спросила она, тут же проклиная себя за оплошность. — Вы выдали себя сами, я только предположил, — в голосе Микаэля прозвучала горечь. — Кажется, я уже говорил, что вам стоит держаться от него подальше. — Почему? Она сама знала ответ. Но зачем-то ей было нужно, чтобы Микаэль произнёс это вслух. И он произнёс. — Малек Синнер — сердцеед, каких поискать. Он сломал судьбу многим молодым девушкам. Он не живёт ни с кем, не принадлежит никому. Он появляется, когда хочет, и исчезает, когда ему станет скучно. Я хочу, чтобы вы держали это в голове, когда будете вновь искать встречи с ним. — Но я не искала, — возразила Одри. Однако Микаэль уже не слушал. Он надел пальто и замер у порога вполоборота. — Я отправляюсь в Аутвуд по делам и вернусь к ужину. Будьте осторожны, мисс Фелпс. Хотя бы четыре часа.