Пташка

«О правоверных властелин, владыка жизни, мой халиф,

Здесь, после Бога, ты один и всемогущ, и справедлив!»

(с) Аль-Фарадзак

***

Персия, г. Исфахан

Лето 1614 года

Солнце стояло в зените. Воздух в Исфахане дрожал от зноя, как расплавленное стекло, погружая городскую площадь Накш-э Джахан в спёртое марево. Из окна покоев было видно её фрагмент: небольшой, вмещающий лавку цирюльника, полукруг фонтана, зелень садов, а также купол мечети и изразцовые минареты, которые, впрочем, видно было повсюду. За спиной послышались шаги. — Малек-Мирза, — слуга склонился в поклоне. — Ваш отец требует вас к себе. Малек кивнул, не оборачиваясь. Он знал, что это значит. Жизнь Шехзаде подчинена дисциплине, и каждый день этой жизни был выверенным, мерным, как поступь кызылбашей перед построением. Сегодняшний день не отличался от предыдущих. Он поздоровается с отцом, как и двое его братьев, не считая старших — Мухаммеда и Мухаммада, которые давно жили в провинциях и участвовали в военных походах. Шах Аббас Великий скажет мудрое напутствие, прочтёт строки о чести и совести собственного сочинения, а, может, поделится новостями о продвижении османов; потом снова будут уроки — персидский, арабский, Коран, верховая езда, фехтование, стихи. День за днём, год за годом. Пока он не умрёт или не станет шахом. Собственная судьба казалась Малеку не сложнее мозаики, которой были выложены стены его роскошных покоев. Но сегодня что-то витало в воздухе. Что-то особое. В коридорах Али Капу царила странная тишина. Обычно здесь суетились слуги, сновали придворные, звенели голоса и шаги. Сегодня стены наполнило тревожное, угрожающее молчание. Казалось, воздух сгустился и напитался железом. — Где все? — спросил Малек у старика-евнуха, что попался ему на пути. — Ваш отец собирает совет, шехзаде, — ответил тот, отводя глаза. — В такой час? — удивился Малек. — В самый зной? Евнух ничего не ответил, только поклонился и исчез в боковом проходе. Тронный зал был полон. Десятки придворных — военачальники, визири, муллы, доверенные лица шаха, дипломаты и писари — все стояли вдоль стен, затаив дыхание. В центре, на возвышении, на роскошном золотом троне сидел отец. Шах Аббас Великий — тот, кого европейцы называли богатейшим монархом. Рядом с ним уже стояли старшие братья Малека — Мухаммед и Мухаммад. Малек пробрался вперёд, стараясь не привлекать внимания. — …предательство, — донеслись до него слова отца. — Мои собственные военачальники, мои приближённые… Они забыли, кому обязаны жизнью и богатством. — Великий шах, — выступил вперёд седобородый визирь. — Заговорщики названы. Они ждут вашего приговора. — Приговора? — шах усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Они не ждут приговора. Они ждут смерти. И получат её. Он поднялся с трона. — Пусть знают все: тот, кто поднимет руку на своего шаха, умрёт медленной смертью. А вместе с ним умрут все его родичи. Все до седьмого колена. По залу прокатился шёпот. Малек смотрел на отца и видел в его глазах то, чего раньше не замечал. Огонь танцевал за ширмой зрачков. Огонь ненависти и гнева, в свете которого чёрные глаза казались ещё темнее. — А теперь, — шах обвёл взглядом зал, — поговорим о моих сыновьях. Сердце Малека замерло. — Мухаммад, — шах посмотрел на старшего. — Подойди. Мухаммад шагнул вперёд, бледный, но спокойный, как и всегда. Этим они с Малеком были похожи. Только им двоим из прочих наследников от матери-грузинки достались глаза, полные холодной невозмутимости, обрамлённые чёрными густыми ресницами. Взгляд, от которого многим становилось не по себе. Даже сейчас шах едва заметно вдохнул, глядя в лицо сына, словно на секунду потеряв мысль. Но сразу взял себя в руки. — До меня дошли слухи, — продолжал шах, — что ты вступал в тайные переговоры с османами. Что ты обещал им поддержку в обмен на помощь в захвате трона. — Отец, это ложь! — воскликнул Мухаммад. — Я никогда… — Молчать! — рявкнул шах. — Ты думал, мои люди спят? Я знаю всё. Каждое твоё слово. Каждую твою мысль. — Отец, клянусь Аллахом… — Твои клятвы ничего не стоят, — перебил шах. — Стража! Из боковых дверей показались кызылбаши — огромные, вооружённые, с лицами, выражающими лишь слепую преданность повелителю. Преданность, которой многие монархи могли позавидовать. — Взять его. Мухаммад не сопротивлялся. Он только смотрел на отца с такой болью, что у Малека сжалось сердце. — Брат, — прошептал он одними губами, не веря, что всё это произошло с ними на самом деле.

***

Площадь перед дворцом была залита утренним солнцем. Малек стоял в толпе придворных, прижавшись спиной к холодному мрамору колонн, и смотрел, как его брата ведут к эшафоту. Руки Мухаммада были связаны за спиной грубой верёвкой. Прежде изысканная одежда нежнейшего шелка была изорвана, а прорези глаз сдавили кровоподтёки. Но шёл он прямо, не сгибаясь, глядя перед собой с той гордостью, какой учил их отец. — Не смотри, — прошептал кто-то за спиной, но Малек не обернулся. Эшафот был сложен из неструганых тёмных досок. Палач оказался огромным нубийцем с чёрной кожей и белыми, как у зверя, глазами. В руках он держал обычный палаческий меч с широким лезвием, на котором играло солнце. Видимо, его брата не посчитали достойным церемониального оружия, которым казнили знать. Впрочем, разницы для него уже не было. Мухаммад поднялся по ступеням. Опустился на колени. Положил голову на плаху. Его движения были спокойными, ровными, и лишь нарочитая медлительность выдавала, что он ещё надеется на милость отца. Шах наблюдал с балкона дворца. Лицо его было спокойно, как у статуи. Рядом стояли визири в парчовых халатах и тюрбанах, украшенных перьями цапли. Никто не смотрел на Малека, и он был этому рад. Значит, ему не суждено повторить участь Мухаммада. По крайней мере, сегодня. — Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, — начал мулла, но Малек не слышал слов. Он видел только брата. И меч. Удар был коротким и точным. Голова Мухаммада покатилась по доскам, оставляя на дереве тёмный след. Тело дёрнулось и замерло навсегда. Толпа выдохнула — кто с ужасом, кто с облегчением, кто с равнодушием придворного, видавшего в жизни и не такое. Малек стоял, вцепившись в колонну так, что ногти, должно быть, оставили тонкие полоски на мраморе. Внутри него что-то оборвалось. Что-то важное. Земля уходила из-под ног, мысли путались и рвались, а солнце выжигало глаза, и, казалось, мгновенно высушивало слёзы, выступающие на них. — Брат, — тяжёлая рука опустилась ему на плечо. — Идём. Здесь нельзя оставаться. Это был Мухаммед. Второй его старший брат, а теперь единственный, которого Малек любил больше прочих. Он выглядел бледным, и эта бледность только усиливалась чёрным тюрбаном и бородой, касающейся ключиц. Между бровей Мухаммеда залегла складка, словно он много думал и не мог перестать. Ему было страшно. Малек знал. И это пугало больше всего.

***

Персия, город Решт. Провинция Гилян

Февраль 1615 года

Город Решт лежал у самого Каспийского моря, там, где горы Эльбурса спускались к воде, поросшие густыми лесами. Воздух здесь был влажным и тяжёлым, не таким, как в сухом Исфахане, и Малек никак не мог к этому привыкнуть. Шёлковая рубашка липла к телу, а по утрам туман застилал окна так густо, что в трёх шагах ничего было не разобрать. Шах Аббас отправил его сюда с братом Мухаммедом под предлогом смотрин северных провинций. Настоящая причина была иной: слухи о недовольстве среди местных ханов требовали присутствия кого-то из правящей семьи. Мухаммед, как старший, должен был успокоить мятежные умы, а Малек — учиться дипломатии у брата. Малек любил такие поездки. Вдали от отца, от заговоров, интриг и вечного страха сказать не то или сделать не так, он мог дышать свободнее, словно по мере удаления от дворца в нём убавлялась и ядовитая кровь правящей династии. Мухаммед был добр, как и всегда. Несмотря на то, что после гибели Мухаммада он стал первым в очереди на трон, их отношения с Малеком всегда можно было назвать доверительными. Даже мать удивлялась этой противоестественной дружбе, пока была жива. Возможно, дело было в том, что сам Малек не мечтал о троне и был бы рад, если бы следующим шахом стал Мухаммед. Он взрослый мужчина с опытом управления, подавления восстаний, военных походов, и, помимо прочего, у Мухаммеда у самого уже есть сыновья. За ним пошли бы кызылбаши, его поддержали бы визири и муллы. Малек смотрел на него и видел в этих глазах, в этом гордом профиле великое будущее Персии. Смотрел и верил. По вечерам они сидели в саду дома, предоставленного местным правителем, и брат рассказывал ему о стихах Хафиза, о звёздах, о женщинах. — Ты ещё слишком молод для женщин, — смеялся Мухаммед, видя его смущение. — Но ничего, придёт время. — Когда? — спрашивал Малек. — Когда перестанешь краснеть при слове «любовь», — он засмеялся, и в его карих глазах заплясали тёплые огоньки. Утром того дня Мухаммед встал рано, как и всегда. Он любил хаммам, городские бани, где можно не только вымыться, но и поговорить с нужными людьми в неформальной обстановке. Решт славился своими банями, которые строили ещё при первых Сефевидах, с мраморными полами, бассейнами горячей и холодной воды, парными, от которых захватывало дух. — Ты со мной? — спросил Мухаммед, завязывая пояс халата из тонкой белой ткани. — Я лучше почитаю, — ответил Малек. Ему не хотелось в духоту. Он решил остаться в саду, где утром было прохладно и пели птицы, ведомый то ли праздностью, то ли самим провидением. — Как хочешь, — брат улыбнулся и вышел. Больше Малек не видел его живым. Он сидел в саду под гранатовым деревом, читая потрёпанную книгу стихов, которую подарил ему мулла Хосейн, когда в дом ворвался запыхавшийся слуга. — Шехзаде! — закричал он, падая на колени прямо на гравий дорожки. — Шехзаде, беда! Малек вскочил, книга упала в траву. — Что случилось? — В хаммаме… ваш брат… люди шаха… они… Слуга не мог говорить. Он только всхлипывал и размазывал слёзы по лицу. Малек побежал. Улицы Решта были узкими, грязными, слишком людными. Он расталкивал торговцев с лотками, наступал в лужи, сбивал с ног нищих, не видя ничего, кроме одной цели — бани, куда ушёл его брат. Хаммам стоял на центральной площади за высокими стенами из жжёного кирпича. Вход в него был украшен синими изразцами с вязью аятов из Корана. Внутрь вели тяжёлые дубовые двери, обитые медью. Они были распахнуты настежь. Малек вбежал внутрь и сразу поскользнулся на мокром полу. Горячий пар застилал глаза, но он видел достаточно, чтобы понять: здесь произошло что-то страшное. В предбаннике на мраморных скамьях сидели люди в форме шахской гвардии с мечами на поясах. Они пили чай из маленьких пиал и тихо переговаривались. — Шехзаде, — один из них поднялся, увидев Малека. — Вам не следует здесь находиться. — Где мой брат? — крикнул Малек. — Где Мухаммед? Стражники переглянулись. Тот, что поднялся, сделал шаг вперёд. — Приказ шаха, — сказал он равнодушно. — Ваш брат обвинён в государственной измене. Приговор приведён в исполнение. Малек рванулся мимо него. Стражники не стали его останавливать. Парная была залита кровью. Она была везде. На каменных лежанках, на мозаичном полу, на стенах, покрытых голубыми изразцами. Так много красного, что на миг зарябило в глазах. В углу, у бассейна с холодной водой, лежало тело. Мухаммед был обнажён — в бане не носят одежды. Руки были связаны за спиной мокрой верёвкой. Лицо, такое красивое при жизни, сейчас было неузнаваемо — разбито, искромсано, залито кровью, и Малек на секунду подумал, что это вовсе не он. Горло перерезали так глубоко, что голова почти отделилась от туловища. Колени подкосились, и Малек упал в лужу крови. Нагретая влажным паром, она пропитывала его шаровары, прилипала к коже. — Брат, — прошептал он. — Брат… Рассудок погрузился в призрачное оцепенение. Он смотрел на мёртвое тело совершенно сухими глазами и не верил, что это тот самый Мухаммед, который ещё утром улыбался ему, завязывая пояс халата. Его брат, который должен был стать шахом. Сзади послышались шаги. — Шехзаде, надо уходить. Мулла Хосейн стоял на пороге, бледный, с трясущимися руками. Он был одет в дорожный плащ, через плечо перевесилась лямка холщовой сумки. — Как вы здесь оказались? — глухо спросил Малек. — Я ехал за вами, — ответил старик. — Узнал о приказе шаха и поспешил предупредить. Но опоздал. — Отец убил его. Собственного сына. — Убил, — согласился мулла Хосейн. — И убьёт остальных. Сначала Мухаммад, затем Мухаммед. Вы следующий в очереди на трон. В очереди на смерть. Малек поднялся. Ноги дрожали, но он заставил себя стоять прямо. — Я должен остаться. Похоронить его. — Нельзя, — мулла покачал головой. — Тело заберут стражники. Такой приказ. Если вы останетесь, вас убьют. Возможно, завтра, возможно, через неделю. Это вопрос времени. — Куда же мне идти? — В пустыню, — ответил мулла Хосейн. — Только там можно спрятаться. Я приготовил лошадь, воду, еду. Надо спешить, пока они не хватились. Малек в последний раз посмотрел на брата, словно пытаясь запомнить его изувеченное лицо, хотя и не понимал, зачем. В груди разлилась звенящая пустота. После смерти матери он часто думал о том, что хотел бы умереть, думал о смерти романтично, как полагается юноше. Теперь он знал, что в смерти нет ничего романтичного. Клинок мог вспороть ему горло в любой момент. Он не хотел умирать. Малек повернулся и пошёл за муллой Хосейном. Они вышли через заднюю дверь, которой пользовались слуги, чтобы не привлекать к себе внимания стражи. Узкий переулок вёл к конюшням, где уже ждала лошадь — низкорослая, косматая, местной породы, привыкшая к долгим переходам. — Держите, — мулла Хосейн протянул ему сумку. — Здесь вода, лепёшки, сушёные финики, немного денег. Этого хватит на несколько дней. — А дальше? — А дальше — Аллах велик, — старик положил руку ему на голову. — Он не оставит вас. Малек вскочил в седло. — Учитель, — сказал он. — Спасибо вам. — Не благодарите, — мулла Хосейн покачал головой. — Просто живите. Он хлестнул лошадь, и та понеслась прочь от города, прочь от смерти, прочь от всего, что он знал и любил. Решт остался позади. Дорога вилась среди рисовых полей, где крестьяне в остроконечных шляпах работали по колено в воде. Потом поля кончились, начались предгорья, поросшие дубами и грабами. Малек скакал, не останавливаясь, пока лошадь не начала спотыкаться от усталости. Он дал ей отдохнуть у ручья, сам напился ледяной воды, лёг на траву, глядя в небо. Мысли путались. Перед глазами стояло лицо брата. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не смог спасти тебя. Лошадь фыркнула, ткнулась мордой в плечо. Надо было ехать дальше. Горы Эльбурса встретили его холодом. Чем выше он поднимался, тем реже становились деревья, тем больше камней и тем уже тропы. На перевалах лежал снег, хотя внизу ещё зеленела трава. Лошадь шла медленно, осторожно переступая через осыпи. На седьмой день пути она пала. Малек стоял над ней, чувствуя, как пустота внутри становится такой же бескрайней, как эти горы. Вода почти кончилась. Еда тоже. Впереди была только пустыня, лежащая за горами, раскалённая, безжалостная, бесконечная. Если он сможет преодолеть её, если Аллах не оставит его, значит, он достоин жить. Малек пошёл вниз, к пескам. Пустыня Деште-Кевир встретила его безмолвием. Солнце палило нещадно. Песок обжигал ноги даже сквозь обмотки, которые он соорудил из остатков одежды. Днём он прятался в тени редких скал, ночью шёл по звёздам, как учил его мулла Хосейн. Он не знал, сколько дней прошло. Три? Пять? Неделя? Время потеряло смысл. Была только боль в ногах, сухость во рту и звёзды над головой, равнодушные к его страданиям. Он разговаривал с образами братьев и матери, чтобы не сойти с ума от страха и одиночества, но вскоре язык распух и перестал подчиняться. Когда сознание начало меркнуть, он уже не боролся. Просто шёл, пока ноги не перестали слушаться. Потом упал на песок и закрыл глаза. Кажется, прошла вечность, прежде чем Бог вспомнил о нём. Или Дьявол. — Вставай, — сказал голос. Малек открыл глаза. Над ним склонялась женщина. Кожа её была бледна, как у мертвеца, а глаза казались почти розоватыми, с золотыми искрами в глубине. Волосы были покрыты платком на восточный манер, но слишком небрежно, так, что редкие белые пряди развевал горячий ветер пустыни. Одежда на незнакомке была странная, не персидская: длинное платье из тяжёлого шёлка, тёмно-синего, с вышитыми серебряными узорами, какие Малек видел на сюртуках дипломатов. — Кто вы? — прошептал Малек. — Ангел смерти? — Нет, — усмехнулась она. — Точно не ангел. Вставай. Она помогла ему подняться. Руки её были холодны — так холодны, что даже в этом пекле он почувствовал озноб. — Ты сын шаха? — спросила она, разглядывая его, хотя, конечно, уже знала ответ. — Был, — ответил Малек. — Теперь я никто. Она промолчала и повела его за собой. Впереди, среди барханов, показалось углубление. Это была небольшая пещера, вход в которую скрывала нависающая скала. Внутри горел свет масляных ламп, расставленных на каменных выступах. На полу лежали ковры, в углу Малек разглядел глиняный кувшин с водой. — Пей, — сказала женщина, протягивая ему пиалу. Он пил жадно, давясь, разливая воду на грудь. — Ешь, — она пододвинула блюдо с финиками и лепёшками. Малек ел, почти не жуя, чувствуя, как жизнь по капле возвращается в тело. — Кто вы? — спросил он, утолив первый голод. — Меня зовут Астрея, — ответила она. — Я живу здесь уже много лет. Пустыня — моё убежище. — Почему вы здесь? Почему не в городе? — В городе меня не любят, — она усмехнулась. — А в пустыне точно искать не станут. Люди боятся того, чего не понимают. Но я прощаю им их невежество. — Чего в вас бояться? Она посмотрела на него долгим взглядом. В свете лампы её глаза блеснули золотом — тем самым, что он видел у дервишей, когда те входили в транс. — Ты ещё не готов узнать, — сказала она. — Отдохни. Завтра поговорим. Малек лёг на ковёр, подложив под голову свёрток с тканью. Веки налились тяжестью. — Астрея, — прошептал он. — Почему вы помогли мне? — Потому что ты напоминаешь мне моего сына, — ответила она, присаживаясь рядом. — Тоже мальчика. Тоже убитого. — Кто убил его? — Люди, — она пожала плечами. — Такие же, как твой отец. Всего лишь люди. Малек закрыл глаза. За стенами пещеры выл ветер. Где-то далеко, в Исфахане, умирали его братья, но Малек не чувствовал жалости. Не чувствовал ничего. Он засыпал под присмотром загадочной женщины, и впервые за долгое время ему не снились кошмары.

***

Англия, Уэкфилд

Осень 1887 года

— Так значит, ваш отец убил всех ваших братьев? Одри плотнее закуталась в одеяло. Перед ней на столе стояла нетронутая чашка чая, которая давно остыла. Малек курил сигару, глядя в огонь. Его профиль казался скульптурой, высеченной из льда — прекрасной и мёртвой. В глазах застыла древняя, хроническая тоска, и Одри чувствовала, как бешено бьется сердце при одной мысли о том, сколько боли эти глаза таили в себе. — В конечном итоге да, — отозвался Малек почти безразлично. — Убил, ослепил. Со временем он пожалел о своих решениях, но это не отменило их. — Но кто-то же должен был занять трон, — заметила Одри. — К тому времени у моих старших братьев уже были дети, — ответил Малек. — Следующим шахом стал мой племянник. — А вы сбежали? — Да, — Малек усмехнулся. — Разочарованы? — Восхищена тем, что вы смогли выжить, — возразила Одри. — И обрести вечную жизнь. Впрочем, вы не ответили на вопрос — как? — Вопрос в обмен на услугу, — Малек усмехнулся, впервые за весь разговор обратив к ней взор. Одри чувствовала, что он не лгал, хотя услышанное всё ещё оставалось невообразимым. Печальная восточная сказка, история о юноше, затерявшимся в бескрайних песках. Разум отказывался принимать, что мужчина, сидящий перед ней, почти три века назад стал главным героем этого трагического сюжета. — Что я должна вам за ваш рассказ? — спросила Одри, вжимаясь в кровать. — Позвольте мне выпить крови, — сказал Малек ровным голосом. Он переместился на край кровати и замер в смиренном ожидании. На мгновение Одри показалось, что она бы могла отказать. Иллюзия. Нелепая мысль. — Совсем немного. Каплю. Она отшатнулась, насколько позволяла кровать. — Мало вам было Рут, — нахмурилась Одри. Знакомая злость разлилась в груди, возвращая разуму ясность. — Теперь хотите напиться моей крови? — Если бы я хотел напиться, — усмехнулся Малек, — вы были бы уже мертвы. Я сильнее вас в сотни раз. Мне не нужно разрешение. Однако я рассчитываю получить его, уповая на вашу честность. Мы ведь договорились. Одри смотрела на него, и в глубине души понимала, что Малек прав. Если бы он хотел причинить ей вред, он бы не ждал. Она вздохнула. Затем перекинула волосы на плечо, оголяя шею, и Малек отвернулся, делая вид, что увиденное ни капли его не интересует. — Вы чувствуете притяжение, — сказал он тихо. — Я вижу это. По тому, как вы смотрите на меня. По тому, как замирает ваше сердце, когда я рядом. — Это неправда, — соврала Одри. — Правда, — он печально усмехнулся. — И я чувствую то же самое. Сильнее, чем чувствовал что-либо за многие годы. Вы притягиваете меня, Одри. Как огонь — замёрзшего путника. Знаю, это не делает мою просьбу менее ужасной. — А если я не соглашусь? — спросила Одри. Она видела, какого труда ему стоит не смотреть на её оголенную шею. Их разделяло не более полуметра, но это пространство вдруг показалось Одри пропастью, в которую она уже готова шагнуть. — Тогда я отвезу вас обратно в Чёрный Монастырь, и вы никогда не узнаете того, что могли бы узнать, — он пожал плечами. — Выбор за вами. Я не стану вас принуждать. Одри промолчала. Тишина звучала так долго, что свеча в подсвечнике догорела и погасла, оставив их в сером полумраке. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Малек удивлённо поднял брови. — Вы уверены? — Нет, — честно ответила она. — Но если это единственный способ узнать правду… — Это не единственный, — перебил он. — Но самый быстрый. Малек поднялся и подошёл к камину, разворошил угли, подбросил дров. Огонь вспыхнул ярче, наполняя комнату теплом и светом. — Ложитесь удобнее, — сказал Малек, возвращаясь. — Расслабьтесь. Не бойтесь. — Я не боюсь. — Боитесь, — улыбнулся он. — И это нормально. Он уселся на край постели. Ближе, чем прежде. Его пальцы коснулись её шеи — холодные, но не пугающе. Может, она просто привыкла? Одри подавила нервный смешок. Он отвёл её волосы, открывая то место, где билась жилка. — Здесь, — сказал Малек тихо. — Самое безопасное место. И самое чувствительное. Одри закрыла глаза. Она чувствовала его ледяное дыхание слишком, непозволительно близко. Чувствовала, как пальцы гладят её кожу, вызывая тонкую вязь мурашек между лопаток. Сердце оглушительно колотилось, и Одри казалось, что оно заняло всю грудную клетку, продолжая множиться и расти. — Расслабьтесь, — повторил он. — Доверьтесь мне. — Я пытаюсь. — Не пытайтесь. Просто доверьтесь. Губы коснулись её шеи. Сначала нежно, почти невесомо. Почти поцелуй, от которого тело прошибло мучительной, сладкой дрожью. Малек не спешил, и за это Одри ненавидела его даже больше. Он целовал её шею совсем не стесняясь, поднимаясь выше, к самому уху, а затем возвращаясь обратно. Внизу живота свернулся горячий узел, и за это Одри возненавидела уже себя. Ей хотелось стонать, поэтому она с силой прикусила губу, ощущая вкус крови на языке. Стоило предложить ему запястье, думала она. Стоило полоснуть по руке ножом и капнуть крови в бокал. Она почувствовала лёгкий укол, совсем слабый, будто он едва поддел тонкую кожу под челюстью. А потом началось то, чего она никак не ждала. Тепло разлилось по телу. Не обычное, а какое-то незнакомое, глубокое, проникающее в самую душу, в сердце и в кровоток. Оно поднималось от шеи, растекалось по груди, по животу, по ногам, заполняя каждую мышцу свинцовой тяжестью. Вместе с теплом пришло странное, нежное чувство — не то опьянение, не то наркотический дурман, от которого мысли становились вязкими, а тело восхитительно невесомым. Одри застонала почти беззвучно. Малек пил. Она чувствовала, как кровь медленно, ритмично покидает тело в такт с его глотками. Словно она постепенно уменьшалась и вот-вот должна была раствориться в воздухе. Каждый глоток отдавался в ней новой волной наслаждения. Сладкого, пугающего, запретного. На периферии сознания маячила слабая мысль о том, что всё это неправильно. Слишком слабая, чтобы она отстранилась. — Что это? — выдохнула Одри. Малек на миг оторвался от её шеи. — Слюна вампира, — прошептал он, опаляя ухо горячим дыханием. — Действует как опиум. Не бойтесь, это пройдёт. — Не хочу, чтобы проходило, — Одри услышала собственный голос словно со стороны. Малек снова припал к её шее, и тело накрыла вторая волна экстаза. Она не знала, сколько это продлилось — секунды, минуты, часы. Время исчезло. Осталось только тепло, только сладость, только его губы на коже, и Одри надеялась, что это никогда не закончится. Но Малек отстранился. — Хватит, — сказал он хрипло. — Больше нельзя. — Ещё, — попросила Одри, не узнавая свой голос в низком, тягучем наборе звуков. — Пожалуйста. — Нельзя, — Малек покачал головой. — Вы потеряли уже достаточно. Я не хочу навредить вам. Но Одри уже не слушала. Она притянула его к себе за ворот рубашки и поцеловала. Это был голодный, жадный, отчаянный поцелуй, в котором смешались её кровь у него на губах, её желание, её страх, её непонятное, пугающее влечение. На мгновение Малек замер, словно борясь с собой. А потом ответил. Руки сжали её плечи, прижимая ближе. Язык проник в её рот, и вкус собственной крови на его языке показался ей самым сладким, что она когда-либо пробовала. Она забыла, где находится, забыла, кто она, забыла обо всём, кроме него. Малек опрокинул её на подушки и навис сверху. Его тело было горячим, и Одри казалось, что она горит вместе с ним в этом прекрасном, необходимом аду. — Одри, — выдохнул Малек, отрываясь от её губ. — Вы не понимаете, что вы делаете. Это действие слюны. Оно пройдёт, и вы… — Мне всё равно, — перебила она. — Я хочу вас. Его лицо исказила мука. Такая странная эмоция в разрезе того, что он всё ещё нависал над ней, вжимая в кровать. — Вы не знаете, чего хотите. — Знаю, — она провела рукой по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки. — Вас. Он зажмурился, мотнул головой, будто сбрасывая накатившее наваждение. Одри видела, как дрожат его руки, как играют желваки на скулах. — Я не могу, — прошептал он. — Не сейчас. Не так. — Почему? — Потому что вы не в себе, — ответил он, открывая глаза. В них горело золото — яркое, живое и ослепительное. — Потому что когда это пройдёт, вы можете пожалеть. Потому что я не хочу, чтобы между нами было что-то, о чём вы будете жалеть. Насколько это в моих силах. — Я не пожалею. — Вы не знаете, — Малек слабо усмехнулся. — У вас ведь ещё не было мужчины? — глухо спросил он. Сквозь пьянящую дымку Одри почувствовала, как покраснели её уши. — Не отвечайте. Я и сам чувствую. Он отстранился, сел на край кровати спиной. Руки его дрожали. Одри смотрела на него и чувствовала, как дурман медленно, безжалостно отпускает её, оставляя после себя странную пустоту, благодарность и жгучий стыд. — Вы правы, — сказала она тихо. Поднять глаза было неловко, и Одри гипнотизировала взглядом собственные руки, сцепленные в замок. — Простите. Я не должна была об этом просить. — Не извиняйтесь, — ответил Малек, не оборачиваясь. — Вы не виноваты. — Тогда кто виноват? — Природа, — усмехнулся он. — Моя проклятая природа. Он недолго помолчал. Потом повернулся к ней. — Отдыхайте, мисс Фелпс. Я проведаю ваше поместье, и, если всё хорошо, завтра вы будете дома. Я не буду препятствовать вашему возвращению. Даю слово.